Эта история случилась в начале сентября моего пятого курса. До начала многострадальной магистратуры оставалось совсем немного: впереди маячили возвращение в общагу и новые соседки по комнате. О последней и пойдёт речь.

К тому моменту в общежитие я прожила уже три года, сменила четырёх соседок, большая часть из которых была совершенно замечательной, и считала себя полноправной хозяйкой моей, 909-й комнаты. Не то чтобы это было необоснованно. За время проживания я успела побыть новенькой, благоговейно внимающей мудрость старших, даже если старше они всего на один год. Потом прижилась и обжилась, обзавелась своим уютным внутрикомнатным мирком. А через два года распрощаться с практически родными людьми и запустить в комнату новых ардаров, которые далеко не сразу осознали всякие там сентенции про личное пространство, взаимоуважение и прочее неинтересное. Ничего страшного, через полгода преисполнились: одним человеком в комнате стало поменьше (к сожалению, помогла не сила моего внушения, просто первокурсница умчалась на встречу своей любви на съёмную квартиру), а со вторым всё наладилось. В общем, общажная жизнь была веселая, непредсказуемая и с ветерком.

Подразумевалось, что в конце августа в комнату заселяться какие-то молодые-нестрелянные, на которых вернувшемуся с домашних хлебов батьке ещё надо будет посмотреть. Но первая соседушка объявилась сама.

Мы с домашними сидели на кухне и пили чай, когда мне пришло сообщение. Вообще-то, можно отлистать переписку и непосредственно его процитировать, но там такой километраж, что я своими словами: «Привет, я твоя новая соседка, бла-бла-бла, можно ли у вас пить фильтрованную воду из-под крана?». Всё. После этого я поняла, что мы не подружимся. Это в наше прогрессивное время мы все осознанные, авокады и йога по утрам, медитация и дневники самочувствия. В свои двадцать два года я была человеком простым: вода из-под крана жидкая? Да. Её можно пить? Она же жидкая, что за вопрос. А если её ещё в кувшинный фильтр налить? Да это напиток богов.

Перед моим внутренним взором появилось изнеженное и избалованное существо с надутыми губками. Ах да, фотографии я тоже посмотрела, так что губки действительно присутствовали (кто же знал, что только там они и были по селфи-моде тех лет), так что благодаря этому неведомая соседка получила кодовое имя «Рыбка».

Естественно, сообщение было зачитано вслух на семейном чаепитии и встречено весельем и шуточками по типу: «Из-под крана нельзя, только с собой привозить». Говорю же, мы люди простые.

И вот настал день Х, возвращение в общагу. Я считала себя сильной, матёрой, я не знала, что такое сдавать, что мне там какая-то новая соседка. Даже не так. В комнату я заходила в предвкушении веселья. Но ждало меня другое. Мой холодильник «Саратов», который был чуть старше меня, поэтому он мне и достался, поглядывал на меня с тихой грустью и обречённостью. Как я почувствовала эмоции холодильника? Очень просто, я ощутила их, когда открыла дверцу, чтобы расставить заботливо собранную мамой провизию. В холодильнике не было еды, не было даже, прости господи, фильтрованной водопроводной воды, только многочисленные трупы тараканов и ненавязчивый запах дихлофоса. На этом осмотр я решила считать оконченным, а вот мат – нет. А какие ещё могут быть варианты в таком случае. В нашей комнате, конечно, бывало всякое, но это стало выделяющимся событием.

Переодевшись и орудуя тряпкой и всё той же ненормативной лексикой, я принялась за расчистку массового захоронения тараканов. Вот такой – злой, недовольной и попой кверху – меня первый раз и увидела соседка. Я была вежлива и корректна, всё, что говорила до этого вслух, я повторять не стала. Ну или моя память решила сделать вид, что ничего такого не было.

Как оказалось, предыдущая соседушка, съезжая из комнаты и следуя заветам нашей комендантши, отключила все электроприборы, в том числе и холодильник, а вот продукты из него выкинуть забыла. Спасибо тебе, Катя. Так что тараканы, пользуясь возможностью и приоткрытой дверцей, не преминули взять от тяжёлой тараканьей жизни всё. И только что приехавший из-под родительского крыла нежный домашний цветочек, открыв холодильник, узрела тараканью орду. Уверена, они тоже были рады, возможно даже приветственно шевелили усами. Не оценив жеста доброй воли, эта трепетная лань залила их дихлофосом, захлопнула дверцу и решила, что на этом её полномочия всё.

Вот так феерично я и познакомилась со своей пятой и лучшей соседкой, с которой мы вполне неплохо, да что там, замечательно прожили два года. Кстати, в конце шестого курса, в свой последний день общажной жизни я тоже мыла холодильник. Сейчас я пытаюсь осознать, зачем я это делала, собираясь съезжать. Не иначе по традиции. Так что холодильник – это вещь такая, в хозяйстве очень полезная: хранить сало, наморозить льда для бонтонного употребления акционных коктейлей из «Пятёрочки», познакомиться с лучшим другом.

11.06.2023

Если текст понравится, заходите в ВК, там есть ещё – https://vk.ru/komnata_909

Дорогие Пикабушники, мы все разные, но нас всех объединяет эта платформа. И мне хотелось бы, чтобы прочитав эту историю, вы поняли: всё и вся — внутри вас. И любовь, и ненависть, и красота, и богатство. Но самое главное — среди любого знойного дня оставаться человеком с его неистребимой жаждой жизни, желанием продлить свои годы и продлиться в детях.

Об этом — мой сегодняшний рассказ.

Утро началось со штиля в холодильнике — вчера вечером мы вернулись с дачи и подчистую выволокли всё съестное из нашего всеми любимого «беленького склада». Что делать, кушать-то хочется, да и готовить на неделю вперёд всё равно надо. Вот и пошла я за продуктами. Первое дело, конечно, хлеб — он ведь всему столу голова. А что купить? Конечно, всеми любимые лепёшечки, которые где продают, там сразу и готовят, с пылу с жару.

А в нашем районе Уфы как раз ведётся тихая, но беспощадная «война тандыров». Пекарен на пятачке у рынка — как грибов после уфимского дождя. Но качество, извините, у всех разное. У одних лепёшки получаются похожими на резиновую подошву для берцев — жуёшь и тренируешь челюсть. У других — пресный блин, который уныло грустит на витрине.

Но в малюсеньком тамбуре прямо на входе в крытый рынок работает один Мастер. Именно так, с большой буквы. Его лепёшки — это не просто углеводы, это преступление против любого фитнеса. У них идеальная, хрустящая, глянцевая корочка, правильный канонический узор от чекича по центру и такой аромат, что сытый человек теряет волю, а голодный — готов продать душу за один только хруст кунжута.

Я хожу только к нему. И каждый раз честно говорю:
— Слушайте, ваш хлеб — лучший в городе. У других не то. А у вас — настоящее волшебство.

Мастер — парень скромный, весь в муке, только восточные усики в ниточку еле виднеются. Улыбается, глазами так тепло смотрит и отвечает с мягким акцентом:
— Э-э, ханум, спасибо! Какой волшебство? Мука, вода, соль и капелька уважения к тесту, больше ничего!

Сегодня я решила, что пора прекращать эту анонимность. Надо же познакомиться с человеком, который трижды в неделю срывает мою диету.
— Как зовут-то вас, Мастер? — спрашиваю, принимая из его рук обжигающий, завёрнутый в крафтовую бумагу диск.
Он назвал имя, но, честно скажу, длинное восточное имя из моей головы от жары сразу вылетело. Зато намертво запечатлелось окончание, которое он добавил с особенным уважением:
— …джан. Можно просто — Алишерджан.

«Джан» на Востоке — это же не просто приставка. Это «душа», это «дорогой».
— А откуда приехали, Алишерджан? — полюбопытствовала я.
— Из Ферганской долины, ханум, — отозвался он. — Сам узбек, а вырос в Киргизии, в Кадамжае. Там у нас всё перемешано!

И тут Уфа вокруг меня куда-то испарилась. Пыльный тамбур, жужжание строительной пилы на верхнем этаже, базарная суета — всё исчезло. Меня будто волной горячего воздуха швырнуло назад, в ту далёкую пору, когда на первом курсе университета мы сыграли свадьбу и отправились в наше первое свадебное путешествие

— В Кадамжае?! — я замерла с горячей лепёшкой в руках. — А ведь моя первая семейная поездка была именно туда, к сестре мужа! Приехали мы в Ферганскую долину глубокой ночью. Такси на вокзале в Фергане взяли, знали только адрес, а водитель ведь — не всевидящее око, чтобы в темноте незнакомую локацию с ходу определить. Плутали долго по посёлку, поспрашивали то там, то сям у местных. И меня тогда до глубины души поразило, как чужие люди, вышедшие к нам в ночную прохладу, говорили: «Если сейчас впотьмах не найдёте дом — бросайте поиски, идите к нам ночевать! Чай попьём, поспите, а утром вместе всё найдём».

Надо было видеть лицо Алишерджана. У него в руке замерла длинная деревянная лопатка для тандыра. Он посмотрел на меня так, будто я только что призналась, что мы вместе учились в одном классе.
— Да ладно?! — почти вскрикнул он, и его лицо озарилось таким светом, что затмило уфимское солнце. — Ханум, да у меня в Кадамжае родной дядя живёт! А я в школу ходил через две улицы от автостанции! Вы правда там были?!

И всё. Мешки границ, паспортов, таможен и политических докладов, в которые нас всех завязали после девяносто первого года, порвались в одну секунду. Оказалось, что связь людей из СССР не заглохла. Она просто ушла в подполье, затаилась в памяти, в запахах, в хрусте хлеба. Мы стояли посреди башкирской столицы — узбекский парень в белом фартуке и я — и наперебой вспоминали ферганское солнце, вкус тамошних абрикосов и ту невероятную ночную душевность, когда каждый незнакомец готов был открыть дверь твоему заплутавшему такси. У нас обнаружилось столько общего, будто мы всю жизнь прожили на соседних улицах, просто временно разъехались.

Это и есть тот самый «русский характер», о котором нам твердили в школе. Только шире, глубже — наш, общий, советский характер. Когда человек человеку — не потребитель и не конкурент, а земляк по одной большой, тёплой и когда-то общей родине. Характер, в котором жива жажда жизни, открытость и искреннее уважение к чужому труду.

Алишерджан, сияя как начищенный медный кувшин, решительно вытащил из печи ещё одну лепёшку — самую пышную, с пылу с жару.
— Это вам, ханум! От меня. Как ферганской! За Кадамжай! Денег не надо, обидишь!

Я шла домой, бережно прижимая к себе две горячие лепёшки. Отломила хрустящий край, зажмурилась от удовольствия и подумала: мы можем менять валюту, гражданство и адреса. Но пока мы способны вот так, у случайного прилавка, развязать свои внутренние мешки со страхами и открыться друг другу — мы остаёмся людьми. Мы продлеваемся в этой памяти. И связь наша — неистребима.