Глава 7. «ВЫХОДНОЙ»⁠⁠

Рассказ Ольги Викторовны, секретаря НИИ «Луч»

Двадцать первое июня было субботой, и я собиралась провести её как нормальный человек.

У меня было три дела: постирать бельё, докрасить ресницы (новая тушь, рижская, с блёстками) и досмотреть польский журнал мод, который дала Зинка из отдела кадров. Я проснулась поздно, часов в десять, и первое, что увидела — белый пух за окном. Он летел густо, как снег в декабре, и солнце просвечивало сквозь него, делая весь мир похожим на кадр из пересвеченного фильма. Я подумала: «Опять тополя». В нашем городе они росли везде — высоченные, уродливые, с вечно трескающейся корой. Каждое лето — пуховая метель, аллерия для аллергиков. Но в этом году было особенно. Слой пуха лежал на подоконнике в палец толщиной, хотя окно я закрывала на ночь. Он просочился сквозь микроскопическую щель в раме и теперь мягко мерцал, будто живой.

Я зевнула, включила радио. Передавали «Утреннюю гимнастику» — бодрый голос диктора советовал делать наклоны. Я сделала пару приседаний, потом налила себе чаю из термоса (плиту включать было лень) и уселась с журналом. На обложке улыбалась польская модель в плаще-болонье. Я тоже хотела такой плащ.

В одиннадцать утра по радио прервали передачу. Диктор — уже не физкультурный, а какой-то казённый, с металлическими нотками — сообщил: «Уважаемые жители Озерска-16! В связи с повышенной концентрацией тополиного пуха в воздухе, администрация города рекомендует временно не открывать окна и воздержаться от прогулок. Гражданам, страдающим аллергией, обратиться в медпункты. О дальнейших указаниях будет сообщено дополнительно».

Я фыркнула. У них каждый год «повышенная концентрация». Один раз пух даже забил вентиляцию в столовой, и Клавдия Ивановна, повариха, бегала с поварёшкой и материла озеленителей. Я работала секретарём в НИИ «Луч», сидела в приёмной директора, но по пятницам часто заходила в столовую за пирожками. Клавдия Ивановна меня жалела — «худющая, как вешалка» — и подкладывала лишнюю котлету. Хорошая женщина.

Я перевернула страницу журнала. Ветер за окном усилился, пух закружился белыми вихрями. Я заметила, что он не просто летит — он будто движется целенаправленно, собираясь в облака, которые тянулись вдоль проспекта Ленина к заводу. Но мало ли что ветер творит.

В полдень радио замолчало. Потом включилась классическая музыка — Шопен, «Ноктюрн». Это было странно. Местный узел не баловал классикой, обычно крутили советскую эстраду или производственную гимнастику. Я покрутила ручку настройки — на всех частотах одно и то же: Шопен, а потом, без перехода, «Вокализ» Рахманинова. И между тактами — тишина. Не эфирная тишина, а какая-то ватная, в которой, если прибавить громкость, слышался шёпот. Я резко выключила приёмник.

Позвонила Зинке. Длинные гудки. Потом трубку сняли, но молчали. Я сказала: «Зин, привет, чего в городе творится?» В ответ — дыхание. Влажное, булькающее. И голос, не Зинкин, а будто несколько голосов слитно: «Дыши... Это просто снег...» Я бросила трубку.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Я жила на девятом этаже панельной башни на улице Строителей, в однокомнатной квартире. Из окна был виден почти весь город: серые корпуса завода, труба котельной, купол ДК «Маяк», тополя вдоль проспекта. С балкона я увидела странное: на перекрёстке стояла женщина с детской коляской, но коляска была пуста, а сама она запрокинула голову и широко открыла рот, будто пила пух. Потом она медленно пошла в сторону КПП, не глядя по сторонам. За ней потянулись ещё несколько фигур — из подъездов, из магазина, из-за гаражей. Они шли, покачиваясь, как пьяные, но синхронно, словно их держала невидимая нить.

В дверь позвонили.

Я вздрогнула и подошла к глазку. На площадке стояла соседка из двадцать четвёртой квартиры, баба Люба, пенсионерка. Она мяла в руках белую тряпочку и улыбалась — широко, до ушей, как никогда раньше. Я приоткрыла дверь на цепочку.

— Оленька, — пропела она сладким голосом, — а ты форточки закрыла? А то говорят, пух вредный. Ты дышишь?

— Закрыла, баб Люб, — ответила я, пятясь. — Всё нормально.

— Ты дышишь? — переспросила она, и улыбка её стала ещё шире, а из уголка рта выползла тонкая белая нить, закапала на кофту. — Надо дышать. Это просто снег.

Я захлопнула дверь, набросила засов. Баба Люба постояла ещё минуту и ушла, шаркая тапочками. По лестнице разнеслось её пение — тот самый «Вокализ».

Я опустилась на пол в прихожей, обхватила колени руками. В висках стучало. Тридцать лет, умная женщина, секретарь в секретном институте, а сижу и трясусь, как девчонка. Я заставила себя мыслить логически. Если в городе биологическая вспышка (а это, судя по всему, именно она), надо изолироваться. Окна и двери — скотчем. Вода — набрать в ванну и все кастрюли. Еда — какая есть, у меня полхолодильника: колбаса, яйца, масло, позавчерашний суп. В морозилке — пельмени. Спички, свечи, фонарик. Аптечка: йод, бинт, анальгин, зелёнка. Нож кухонный, самый большой. Противогаза у меня, конечно, не было — но я сделала марлевую повязку из старой простыни, сложила в восемь слоёв, смочила водой. Если не выходить, может, пронесёт.

Вечером я услышала выстрелы.

Стреляли со стороны КПП — сначала одиночные, потом очереди. Я приникла к окну: по проспекту бежали люди в военной форме, некоторые без фуражек, и отстреливались от толпы, которая наступала на них сзади. Толпа двигалась молча, только из её глубин доносился гул. Я увидела, как один солдат споткнулся и упал, и толпа накрыла его, как волна, а когда отхлынула, на асфальте лежало тело, всё в белом, быстро оплетаемое нитями. Я зажмурилась.

Ночью радио ожило. Снова «Вокализ», а между повторами — голос, уже не дикторский, а коллективный, будто говорит сам город: «Граждане. Сохраняйте спокойствие. Не покидайте квартир. Карантинные мероприятия проводятся. Завтра в восемь утра всем жильцам предписано явиться на площадь Ленина для санитарной обработки. С собой иметь паспорт и минимум вещей». Я фыркнула сквозь марлю. Санитарная обработка, как же. Слышала я уже этот шёпот в трубке.

Я не спала. Сидела на кухне, смотрела на свечу и думала о своей работе. В НИИ «Луч» я печатала документы, которые не всегда понимала: грифы, секретные отчёты, какие-то «Тишина-1946», «Объект Собор». Я не вчитывалась — секретарю меньше знаешь, крепче спишь. Но теперь кусочки мозаики складывались. Что-то они там накопали. Что-то, что теперь вылезло наружу.

На второй день, в воскресенье, я поняла, что в доме не одна.

Сквозь стены я слышала, как в соседних квартирах двигаются люди. Не так, как обычно — шаги, голоса, — а медленно, размеренно, иногда поскрёбывая. В вентиляции что-то шуршало. Я закрыла вентиляционное отверстие картонкой, заклеила скотчем. Из мусоропровода в подъезде доносился гул — будто там, внизу, работал огромный орган. Потом из моей раковины полез пух. Он поднимался по трубе, как пена, и оседал на кране. Я заткнула слив тряпкой, но всё равно капало.

Около полудня я решилась выйти в коридор. У меня кончалась вода — ту, что набрала в ванну, я боялась пить, потому что она уже подёрнулась белой плёнкой. На площадке было тихо. Дверь в квартиру бабы Любы приоткрыта. Я заглянула: она сидела в кресле, в своём цветастом халате, и смотрела в потолок. Из её рта, носа и ушей росли крошечные белые грибочки, похожие на вёшенки. Глаза были белыми, но она улыбалась. На полу вокруг стояли банки с вареньем, открытые, и в варенье плавали споры. Я попятилась и тихо закрыла дверь.

На лестничной клетке этажом ниже я увидела мужчину. Он стоял, прислонившись к батарее, и тихо раскачивался. Это был Виктор Иванович из 18-й, слесарь, мы с ним здоровались. Он повернул голову — и оказалось, что лица у него почти нет, только белая маска, из-под которой глядят два фосфоресцирующих глаза. «Оля, — сказал он, — ты не бойся. Это не больно. Это как спать». Я побежала обратно на свой девятый, и за спиной слышался его смех — не злой, а какой-то умиротворённый.

Я забаррикадировала дверь шкафом. Силы были на исходе. Из еды осталась половина банки сгущёнки, сухарь и пельмени, которые я съела сырыми, потому что газ я перекрыла — боялась, что через конфорки тоже лезет. Я понимала: если не выбраться, я умру тут. Либо с голоду, либо от спор. Мне казалось, что они уже во мне — иногда я ловила себя на том, что напеваю «Вокализ», и поспешно затыкала рот тряпкой.

В понедельник, двадцать третьего, я услышала тяжёлое гудение. Выглянула в окно: по проспекту полз пухосос. Огромная машина, вся в белой коросте, изрыгающая споры. За ней шли люди — много людей, — и они несли на руках какие-то брикеты, которые шевелились. Я увидела, как из цеха No 9 начало подниматься нечто ещё более гигантское — живая гора из тел и грибов. Собор. Я узнала его по отчётам, которые печатала. И тогда я решилась.

Я поднялась на крышу.

Люк на чердак был открыт — ветер задувал туда пух, но на крыше, на воздухе, концентрация казалась меньше. Я надела свою мокрую марлевую повязку, взяла нож и фонарик. На крыше ветер трепал волосы. Я увидела весь город: завод, горящие корпуса, Собора, который медленно двигался к административному центру. Я увидела вереницу людей, идущих к нему, как на богомолье. И услышала звук — гул авиационных двигателей.

С юга летели бомбардировщики. Четыре точки в небе. Значит, Москва всё-таки решилась.

Я стояла на краю крыши и думала: что лучше — сгореть в термитной зачистке или стать частью Собора? Ни то, ни другое. Я хотела жить. Я разорвала свою ночную рубашку, привязала к антенне белый флаг — может, лётчики увидят, может, сбросят лестницу? Глупо, конечно. Я смеялась, а из-под марли уже вылетали облачка пуха. Когда я успела надышаться? Наверное, когда бегала к соседям. Или когда пила ту воду.

Я села на парапет. Внизу ходили белые фигуры. Они пели. Я слышала голос бабы Любы и Виктора Ивановича, и ещё сотен. Они звали меня. Я зажала уши, но голос шёл изнутри. «Оленька... ты секретарь, ты знаешь тексты. Ты будешь нашей летописицей. Иди к нам».

Я встала. Посмотрела на свои руки: между пальцами уже тянулись тонкие нити. На ногах, там где я поранилась о гвоздь, ранка затянулась белой плёнкой. Скоро я перестану быть собой. Я вспомнила Клавдию Ивановну из столовой — жива ли она? И того неприметного инженера-холодильщика, который приходил в приёмную и смотрел на меня слишком внимательно. Шпион, наверное. И девчонок из лаборатории. Все они теперь, наверное, там, в этой живой горе.

Самолёты приближались. Я видела, как от них отделились чёрные точки — бомбы. Значит, у меня есть минута, может, две. Я закрыла глаза.

А потом я сделала то, чего не ожидала от себя: я запела. Не «Вокализ», а нашу, советскую — «Надежда, мой компас земной...». Громко, срывая голос, перекрикивая гул моторов. И вдруг поняла: это моя молитва. Моя последняя искра.