Серия «Последний выстрел на Невском»

Ночной визитёр оказался мелким чиновником из канцелярии градоначальника. Заспанный, перепуганный, он протянул Громову запечатанный конверт и исчез в темноте лестницы, даже не попрощавшись. В конверте оказалась записка без подписи: «Красный экипаж стоял у дома Свешникова за час до убийства. Спросите на Охте извозчика Пантелеева».

Громов прожёг записку взглядом, сунул в пепельницу и поджёг. Бумага вспыхнула, осветив на миг его усталое лицо. Кто бы ни был этот доброжелатель, он знал, что Громов уже ищет красный экипаж. Знал и направлял.

Утром, не заезжая на Литейный, Громов отправился на Охту.

Охта встретила его запахом смолы и канатов. Извозчик Пантелеев нашёлся быстро — старик с седой бородой, сидел в трактире, пил чай из блюдца.

— Красный экипаж? — переспросил он, когда Громов, показав значок, присел напротив. — Был такой. Месяца три назад, не больше. Я, тогда как раз у Гостиного стоял, видел — прокатил мимо. Красивый, зараза. Лошади — загляденье.

— А хозяина не разглядели?

— Какого хозяина? — удивился Пантелеев. — В экипаже никого не было. Кучер только. А в окошко я не заглядывал, не положено.

— А кучер? Запомнили?

Пантелеев наморщил лоб, отхлебнул чаю.

— Молодой, лет тридцати. Рожа простая, неблагородная. В картузе, в тулупе. А примета... — он задумался. — Рукавицы у него были. Кожаные, хорошие. Я ещё позавидовал: у меня хуже.

Громов внутренне усмехнулся. Те же рукавицы, что описала Петрова.

— А ещё что? Особого ничего?

— Ну... — Пантелеев почесал затылок. — Лошади. Гнедые, в яблоках. Красивые. Я таких мало где видел. Разве что у графа Строганова, слыхал, такие есть. Но у графа выезд не красный, а синий.

— Спасибо, — Громов поднялся. — Если ещё что вспомните...

— Постой, барин. — Пантелеев вдруг схватил его за рукав. — А ты не из-за убийства ли того, на Невском? Про которое весь город говорит?

— Из-за него, — не стал скрывать Громов.

— Так я тебе вот что скажу. — Старик понизил голос. — Тот экипаж я потом ещё раз видел. Через неделю после того, как мимо меня проехал. Ночью, на Выборгской стороне. Стоял у одного дома. Я мимо ехал, вижу — стоит. И лошади те же. А из дома как раз человека вывели. Под руки. И в экипаж посадили.

— Какого человека?

— А не разобрал. Темно было. Только видел, что вроде как пьяный или больной — ноги волочил. И лицо платком закрыто. Странно так. Ну, я и не стал вглядываться. Мало ли какие дела у господ.

Громов насторожился.

— А дом тот помните?

— Помню, — кивнул Пантелеев. — На Большой Охте, возле церкви. Дом каменный, двухэтажный, с мезонином. И вывеска на нём была, да только не разобрать, старая совсем.

Через два часа Громов стоял перед этим домом. Дом действительно был старый, с облупившейся штукатуркой, с заколоченными окнами первого этажа. Вывеска над дверью почти стёрлась, но Громов всё же разобрал несколько букв: «...ва... похорон... бюро».

Похоронное бюро.

Он толкнул дверь. Внутри пахло воском и формалином. В тесной конторке за столом сидел чахоточного вида молодой человек в сюртуке с чужого плеча и что-то писал.

— Чем могу? — поднял он глаза.

Громов показал документы.

— Кто хозяин?

— Хозяин? — молодой человек явно оробел. — Хозяин наш, господин Цветков. Только его нет. Уехал по делам.

— Когда вернётся?

— Не сказал. Может, через неделю, может, через месяц.

— А вы кто?

— Я? Приказчик я, Василий. Документы веду, заказы принимаю.

Громов прошёлся по комнате, разглядывая обстановку. На стенах — венки, ленты, несколько фотографий покойников в гробах. На столе — книга записи заказов.

— Давно работаете?

— Третий месяц, — ответил Василий. — Как раз с осени.

Громов мысленно прикинул. Три месяца назад случилось покушение на Свешникова. Примерно тогда же красный экипаж видели в первый раз.

— А скажите, Василий, — Громов остановился напротив приказчика. — Бывает у вас, что покойников привозят? Ну, с места смерти?

— Бывает, — кивнул тот. — Мы с полицией работаем. Иногда прямо с места к нам доставляют, для подготовки к похоронам.

— И в ноябре? Были такие доставки?

Василий задумался, полистал книгу.

— Были. Четыре случая. Двое от чахотки, один утонувший, один... — он запнулся.

— Один что?

— Один сгоревший, — тихо сказал Василий. — Пожар был на Петроградской стороне. Мужик какой-то в доме сгорел. Так его к нам привезли, пока родственники искались.

— Нашли родственников?

— Не знаю, — Василий пожал плечами. — Я тогда только начал, не в курсе. Хозяин занимался.

Громов почувствовал знакомый охотничий азарт.

— А можно посмотреть, где этих покойников держат?

Василий побледнел.

— Так там... холодно. И вообще... не положено.

— Можно или нельзя? — Громов посмотрел на него так, что приказчик сразу закивал.

— Можно, можно. Пойдёмте.

Они спустились в подвал. Здесь было холодно, как в леднике, и пахло ещё сильнее — сладковато, тошнотворно. Вдоль стен стояли несколько деревянных ящиков, похожих на гробы, но без крышек.

— Здесь держим, — Василий указал на них. — До похорон. Только сейчас пусто.

Громов прошёлся вдоль ящиков. В одном из них, в углу, он заметил что-то блестящее. Наклонился, поднял — маленькая запонка, серебряная, с инициалами.

— Это чьё? — спросил он.

Василий заглянул, пожал плечами:

— Не знаю. Может, от покойника какого осталась. Мы когда обмываем, вещи снимаем. Потом родственникам отдаём. А это, видно, обронили.

Громов повертел запонку. Инициалы были искусно выгравированы: «А. П. В.».

А. П. В.?

Мысль мелькнула и пропала. Он сунул запонку в карман.

— Книгу записи покойников можно посмотреть?

— Можно, — Василий уже не сопротивлялся.

Наверх они поднялись быстро. Громов полистал книгу. Напротив записи о сгоревшем значилось: «Доставлен 12 ноября. Личность не установлена. Особые приметы: следы старого ранения на левой руке».

Следы ранения. Громов перелистнул назад, потом вперёд. Нигде больше таких примет не значилось.

— А что с ним стало? — спросил он.

— С кем? — не понял Василий.

— С тем, сгоревшим.

— Так похоронили, наверное. Хозяин говорил, родственники нашлись. Забрали и похоронили.

— Когда?

— Недели через две. Где-то в конце ноября.

Громов закрыл книгу. Две недели. Слишком долго для невостребованного трупа. Обычно такие хоронят за казённый счёт в течение нескольких дней.

— Скажите, Василий, а хозяин ваш, Цветков, он часто отлучается?

— По-разному, — уклончиво ответил приказчик.

— А в последнее время?

Василий помялся, потом сказал:

— Сразу после того убийства на Невском уехал. На другой день. Сказал, по срочным делам в Москву.

Громов усмехнулся. Срочные дела в Москву — старая как мир отговорка.

— Ладно, — он поднялся. — Если хозяин вернётся — передайте, чтобы на Литейном у Громова отметился. Обязательно.

Вернувшись в участок, Громов застал Савельева за разбором каких-то старых дел.

— Что это? — спросил он.

— Вы же велели всё про Свешникова искать, — ответил поручик. — Вот я и подумал: а вдруг у него были дела с Верещагиным? Ну, с убитым. Министерство финансов, купечество — они же все через кредиты связаны. Стал проверять — и наткнулся.

Он протянул Громову пожелтевшую папку.

— Дело о пожаре на Малой Садовой, полгода назад. Сгорел дом купца Еремеева. Сам Еремеев числится погибшим. Но страховку получил его брат. А брат этот — Свешникову дальний родственник. И деньги потом у Свешникова осели. Частью.

Громов пролистал дело. Всё чинно, всё благородно. Пожар, труп опознан по перстню и часам, страховка выплачена, дело закрыто.

— А Еремеева кто опознавал? — спросил он.

— Жена, — ответил Савельев. — Вдова то есть. Она и перстень опознала, и часы.

— А где вдова сейчас?

— Уехала, — развёл руками поручик. — Сразу после похорон. К родственникам, в Саратовскую губернию.

Громов покачал головой. Знакомая картина. Покойник есть, вдовы нет, деньги уплыли к Свешникову.

— А ещё?

Савельев замялся.

— Ещё вот. Тоже пожар, только на Выборгской стороне. Два месяца назад. Сгорел дом мещанина Колосова. Сам Колосов — погиб. Опознан по зубам, по остаткам одежды. Страховку получила дочь. А дочь, между прочим, замужем за приказчиком Свешникова.

Громов присвистнул.

— Уже интереснее. Два пожара, два трупа, и оба так или иначе к Свешникову ведут. А что по первому делу? С красным экипажем? Там же вроде никого не убили?

— Не убили, — подтвердил Савельев. — Только напугали. Но, ваш-благородие, я вот что подумал: а если не напугать хотели? Если убить, но промахнулись? А потом решили по-другому?

Громов посмотрел на поручика с уважением.

— Умный мальчик. Именно. И тогда покушение на Свешникова и убийство Верещагина — это звенья одной цепи. Только стреляли в разных людей. И одним промахнулись, а другим — нет.

— Но зачем? — Савельев наморщил лоб. — Что их связывает?

— А это мы и должны узнать, — Громов встал, прошёлся по кабинету. — Пока мы знаем только, что есть люди, которые числятся мёртвыми, но, возможно, живы. Есть страховые выплаты, которые оседают у Свешникова. Есть чиновник из министерства финансов, который убит. И есть красный экипаж, который возникает то там, то тут.

Он остановился у окна.

— Савельев, а что, если Верещагин знал про этих мёртвых? Что, если он проверял документы, наводил справки? И кто-то решил, что он слишком много знает?

— Так мы можем проверить! — оживился поручик. — Запросить в министерстве, какие дела вёл Верещагин в последнее время!

— Можем, — кивнул Громов. — Только вряд ли нам дадут. Министерство финансов — это тебе не канцелярия градоначальника. Там свои порядки.

Он задумался, потом резко повернулся.

— А давай-ка, поручик, съездим к вдове Еремеева. В Саратовскую губернию.

— Так это ж сколько вёрст! — изумился Савельев.

— А ты думал, убийц ловить — это по Невскому гулять? — усмехнулся Громов. — Собирайся. Завтра выезжаем. А сегодня — спать. Точнее, я буду спать, а ты мне тут подготовь всё, что по пожарам есть. Чтобы с собой взять.

Савельев вздохнул, но спорить не стал. Когда начальство решает ехать за тысячи вёрст, подчинённому остаётся только паковать чемоданы.

А Громов, оставшись один, достал из кармана найденную в похоронном бюро запонку. Серебро, инициалы «А. П. В.». Он покрутил её в пальцах, и вдруг его осенило.

А. П. В. — Алексей Петрович Верещагин.

Убитый чиновник.

Неужели он бывал в этом подвале? Или запонка принадлежала кому-то другому?

Ответов пока не было. Но Громов уже знал одно: мёртвые, которые не умирали, и живые, которых убили, — это две стороны одной медали. И медаль эта, судя по всему, была отлита из чистого золота. Того самого, которое без хозяина.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Путь до Саратовской губернии занял четверо суток. Громов и Савельев тряслись в перекладных, грелись на станциях жидким чаем и почти не разговаривали — каждый думал о своём. Поручик клевал носом, привалившись к мешку с бумагами, а Громов всё глядел в окно на бесконечные снега, и в голове его медленно складывалась картина, пока ещё неполная, но уже зловещая.

Вдова Еремеева нашлась не в Саратове, а в заштатном уездном городке, где жила у дальних родственников. Домишко на окраине, покосившийся забор, сугробы по самую крышу — не похоже, чтобы здесь обреталась женщина, получившая солидную страховку.

— Ошиблись, ваше благородие, — сказал Савельев, оглядывая убожество. — Не похоже.

— Затем и прячется, что не похоже, — ответил Громов и постучал в калитку.

Их впустили не сразу. Из дома долго выглядывали, шептались, наконец дверь открыла женщина лет тридцати, простоволосая, в затрапезном платье, но с лицом, которое никак не вязалось с этой нищетой — холёное, с тонкими чертами, не крестьянское.

— Вы к кому? — спросила она с вызовом.

— Вы — вдова Еремеева? — Громов показал документы. — Нам нужно поговорить.

Женщина побледнела, но в дом пустила. В горнице было бедно, но чисто. На столе — Библия, в углу — образа. Громов сел, не дожидаясь приглашения.

— Сколько вам заплатили? — спросил он прямо.

— Что? — женщина вздрогнула. — О чём вы?

— За то, что опознали мужа. Который на самом деле жив. Сколько?

Наступила тишина. Савельев замер у двери, боясь дышать. Вдова смотрела на Громова с ужасом, и было видно, как в ней борются страх и желание всё отрицать.

— Не знаю, о чём вы, — прошептала она наконец.

— Знаете, — Громов достал из кармана запонку Верещагина, положил на стол. — Это нашли в похоронном бюро, куда привезли вашего «мужа». Такие запонки носил человек, которого убили на Невском. Чиновник Верещагин. Он что-то знал про эти фальшивые смерти. И его убрали. Хотите разделить его участь?

Женщина закрыла лицо руками и разрыдалась. Громов ждал. Когда рыдания стихли, она заговорила, глотая слова:

— Я не хотела... Они сказали, что муж должен умереть... что так надо... Что он в долгах, что его убьют по-настоящему, если не согласится... А мне заплатили... Три тысячи... Я думала, он уедет, начнёт новую жизнь... А потом...

— Что потом?

— Потом я узнала, что он не один. Их много. Все, кто должен был умереть, но остался жив. Они все... они все работают на одного человека.

— На Свешникова? — спросил Громов.

Женщина подняла на него заплаканные глаза.

— Вы знаете?

— Догадываюсь. А что за работа?

— Не знаю, — покачала она головой. — Мне не говорят. Муж мой... он теперь не муж. Он чужой человек. Я его видела один раз после той ночи. Он сказал: забудь меня, меня больше нет. И уехал.

— Куда уехал?

— В Петербург, — прошептала вдова. — Сказал, что там у них какое-то дело. Связанное с золотом.

Громов переглянулся с Савельевым. Золото. Вот оно.

В Петербург они вернулись через неделю. В кабинете Громова накопились бумаги, но он не стал их смотреть — вызвал Савельева и велел собирать всё, что есть о золотых операциях за последний год.

— Золото, ваше благородие? — удивился поручик. — Это к министерству финансов.

— Вот именно, — кивнул Громов. — Верещагин служил в министерстве финансов. И его убили. Значит, дело в золоте.

Две ночи они рылись в отчётах, запросах, рапортах. На третью Савельев наткнулся на любопытный документ — копию письма, перехваченного почтовым ведомством полгода назад.

— Ваш-благородие, гляньте! — позвал он.

Громов взял лист. Письмо было коротким, без подписи, адресованное некоему «Дорогому другу» на имя, ничего не говорящее сыщику.

«Дело сделано. Товар получен. Сто сорок фунтов чистого веса. Лежит тихо. Хозяина нет, и не будет. Ждём указаний, как дальше. Ваш слуга».

— Сто сорок фунтов, — медленно проговорил Громов. — Если это золото... Савельев, сколько это в рублях?

Поручик быстро прикинул.

— Около пятидесяти тысяч, ваше благородие. А то и больше.

— Пятьдесят тысяч, — повторил Громов. — Огромные деньги. И никакого хозяина. То есть золото либо краденое, либо... либо добытое таким способом, что владелец не может заявить о пропаже.

Он вскочил, заходил по кабинету.

— Слушай, Савельев. А что, если эти мнимые смерти — способ заметать следы? Человек исчезает, считается мёртвым, а на самом деле живёт под чужим именем. И при этом у него есть доступ к золоту. К золоту, которое...

— Которое нельзя легально продать, — подхватил поручик. — Потому что оно ворованное или с переплавкой связано.

— Именно! — Громов остановился. — И тут появляется чиновник министерства финансов. Верещагин. Который что-то про это золото узнал. Может, случайно. Может, проверяя документы. И его убирают. Но не тихо, а громко, средь бела дня, чтобы...

— Чтобы запугать других? — предположил Савельев.

— Чтобы показать, — поправил Громов. — Чтобы показать всем, кто может знать, что с теми, кто сунется, будет то же. Убийство на Невском — это не просто месть. Это предупреждение.

Он сел, устало потёр переносицу.

— Осталось найти золото. И тогда мы найдём убийц.

— А где его искать, ваше благородие? — Савельев развёл руками. — Письмо полгода назад перехватили. За полгода сто сорок фунтов могли сто раз перепрятать, переплавить, вывезти за границу...

— Не могли, — перебил Громов. — Во-первых, переплавить золото — нужна мастерская, нужны люди, а это риск. Во-вторых, вывезти — тоже риск: таможня, досмотры. Значит, оно где-то здесь, в Петербурге или окрестностях. Ждёт своего часа.

Он подошёл к карте города, висевшей на стене, долго смотрел на неё, потом ткнул пальцем в Охту.

— Здесь. Похоронное бюро Цветкова. Удобное место: подвал, никто не заглядывает, трупы всегда есть для запаха. Идеальный тайник.

— Так что же мы ждём? — Савельев вскочил. — Едем!

— Погоди, — остановил его Громов. — Сначала надо убедиться. Если мы ворвёмся и ничего не найдём, Цветков пожалуется, и мы останемся с носом. Нужен план.

План созрел к вечеру. Савельев переоделся извозчиком и дежурил у похоронного бюро, а Громов с двумя надёжными городовыми ждал в засаде неподалёку.

Вторые сутки не дали ничего. Цветков не появлялся, в бюро было тихо, только приказчик Василий выходил раз за разом курить на крыльцо.

На третью ночь Савельев примчался запыхавшийся.

— Едет! — выдохнул он. — Экипаж красный подъехал!

Громов мгновенно собрал людей.

— Тихо, без шума. Окружить дом.

Красный экипаж стоял у входа. Лошади в яблоках, кучер в тулупе — тот самый. Громов махнул рукой, и городовые бесшумно взяли дом в кольцо.

Сам Громов с Савельевым вошли через чёрный ход. В подвале горел свет, слышались голоса. Они спустились по лестнице и замерли за углом.

В подвале, среди гробов и венков, стояли трое. Цветков, хозяин бюро, — лысоватый мужчина в сюртуке. Рядом с ним — двое в простой одежде, похожие на мастеровых. А в углу, на полу, стояли пять или шесть тяжёлых кованых сундуков. Один был открыт.

В нём тускло поблёскивали слитки.

— Чистый вес, — говорил один из мастеровых, взвешивая слиток на руке. — Сто сорок фунтов как есть. Когда забирать?

— Завтра ночью, — ответил Цветков. — Придёт человек, скажет пароль «Невский проспект». Отдадите ему.

— А деньги?

— Деньги потом. Не твоего ума дело.

Громов шагнул вперёд.

— Всем стоять! — рявкнул он. — Руки вверх! Именем закона!

Мгновение все замерли. А потом случилось то, чего Громов не ожидал. Мастеровые бросились на него. Один выхватил нож, другой — тяжёлый ломик.

Савельев выстрелил в воздух, но это не остановило нападавших. Громов едва увернулся от ножа, перехватил руку бандита, ударил коленом в живот. Второй замахнулся ломиком, но тут подоспели городовые — скрутили, повалили на пол.

Цветков стоял бледный, как покойник, и трясся.

— Это не я.… — залепетал он. — Мне велели... Я только хранил...

— Кто велел? — Громов подошёл к нему вплотную. — Свешников?

Цветков молчал, только мелко крестился.

— Свешников? — повторил Громов.

— Я не знаю... — прошептал Цветков. — Мне приказали по почте. Письма приходили. Без подписи. Я не знаю, кто...

Громов махнул рукой городовым.

— Взять его. И этих двоих. А сундуки — под охрану. Завтра с утра составим опись.

Он подошёл к открытому сундуку, взял один слиток. Тяжёлый, холодный, с какими-то клеймами, которых он не знал. Золото. Чистое золото. И никакого хозяина.

Только теперь Громов понял, что это золото — не просто краденое. Это плата. Плата за смерть, за ложь, за мнимые похороны. И тот, кто за всё это платит, скоро сам станет покойником.

Или уже стал.

На Невском, от пули в затылок.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Купеческая вдова Серебрякова проживала в доходном доме на Загородном проспекте. Громов поднимался по лестнице, покрытой следами грязных калош, и чувствовал, как с каждым этажом нарастает глухое раздражение. Визит к свидетельнице ничего не дал. Женщина была искренна, глупа и говорила только о том, как она испугалась. Нет, убийцу не видела. Да, закричала от страха. Нет, не знает, почему оказалась именно там. «Гуляла, ваше благородие, погода хорошая стояла».

Погода в день убийства была собачья — ветер, слякоть, холод. Но баба твердила своё, и Громов понял: она действительно гуляла. Потому что кто-то велел ей там гулять. Кто-то, кого она боится больше, чем полиции.

Он уже садился в пролётку, чтобы ехать обратно на Литейный, когда его окликнули.

— Громов! Стой! — Высокий мужчина в штатском, но с выправкой военного, махал рукой от подъезда соседнего дома. — Не признал, что ли?

Громов всмотрелся. Знакомое лицо, но где встречал — не вспомнить.

— Полковник Зуров, — представился мужчина, подходя ближе. — Третье отделение. Вместе дело о подкидышах вели года три назад.

— А, помню, — кивнул Громов без особой радости. Третье отделение он не жаловал, но ссориться не стоило. — Здравствуйте, полковник. По делу здесь?

— По-своему, по-своему, — Зуров оглянулся по сторонам, понизил голос. — А ты, слышал, убийство на Невском расследуешь? Верещагина?

— Есть такое.

— Дело гиблое, — Зуров покачал головой. — Я бы на твоём месте потихоньку свёртывался. Найдут кого-нибудь из мелких, повесят — и дело с концом.

Громов промолчал, только бровь приподнял вопросительно.

— Я серьёзно, — Зуров приблизился почти вплотную. — Ты думаешь, это простое убийство? Ошибаешься. Это только начало. Я такие штуки уже видел. Три месяца назад похожее было.

— Три месяца назад? — Громов насторожился. — Где?

— Да тут же, на Невском. Только тогда обошлось — напугали только. Купца первой гильдии, Свешникова, помнишь? Экипаж его обстреляли. Тоже средь бела дня, тоже при народе. Но тогда пули мимо прошли, только кучеру руку задело.

Громов напряг память. Что-то такое действительно было. Мелькнуло в сводках и пропало.

— И что с тем делом?

— А ничего, — усмехнулся Зуров невесело. — Свешников от показаний отказался. Сказал, показалось, что стреляли, а на самом деле, может, петарды мальчишки кидали. Дело и закрыли. Я тогда ещё удивился: чего купец-то темнит? А теперь, гляжу, может, и не зря темнил. Может, знал чего.

Громов слушал, и в голове его медленно складывалась картинка. Красный экипаж. Он вспомнил вдруг — в одном из свидетельских показаний, первых, ещё неразборчивых, мелькало что-то про экипаж. Про красный экипаж, который умчался сразу после выстрела.

— А какой экипаж был у Свешникова? — спросил он резко.

— Обычный, — пожал плечами Зуров. — Чёрный, кажется. Или тёмно-синий. А что?

— Да так, — Громов уже думал о своём. — Спасибо, полковник. За помощь спасибо.

— Погоди, — Зуров поймал его за рукав. — Я тебе не просто так это рассказал. У меня просьба будет. Если что узнаешь про Свешникова — дай знать. Мне этот купец интересен. Очень интересен.

Громов посмотрел на него долгим взглядом.

— Третьему отделению?

— Нет, — Зуров оглянулся. — Себе. Лично.

Больше он ничего не сказал, развернулся и быстро пошёл прочь, оставив Громова в недоумении.

На Литейном его ждал Савельев с ворохом новых бумаг, но Громов отмахнулся.

— Брось. Найди мне дело трёхмесячной давности. Покушение на купца Свешникова на Невском. Обстрел экипажа.

Савельев удивился, но спорить не стал. Через час на столе Громова лежала тощая папка. Тощая настолько, что в ней было всего три листа.

— Это всё? — Громов перелистал. Рапорт городового о выстрелах, показания кучера (ранения лёгкие, рука перевязана), и собственноручное заявление купца Свешникова, что никакого покушения не было, а стреляли хулиганы из рогаток.

— А почему дело закрыли, если кучер ранен? — спросил Громов.

— Так купец настоял, ваш-благородие, — пожал плечами Савельев. — Сказал, что не хочет шума. Ему, видите ли, для торговли вредно.

— Для торговли, — повторил Громов задумчиво. — А экипаж? Какого цвета был экипаж?

Савельев заглянул в бумаги.

— Не указано. В рапорте только сказано: «экипаж господина Свешникова».

— А кучер? Где сейчас этот кучер?

— Уволен, — Савельев развёл руками. — Сразу после того случая. След простыл.

Громов откинулся на спинку стула. В голове его лихорадочно работало.

Красный экипаж в день убийства Верещагина видели трое свидетелей. В их показаниях он мелькал — то ли уезжающим, то ли стоящим неподалёку. Никто не придал этому значения — мало ли экипажей на Невском. Но если сложить...

— Савельев, — сказал он резко. — А ну давай все показания, где упоминается экипаж. Любой. И цвет чтобы был указан.

Через полчаса перед ним лежало семь листов. В трёх случаях цвет не указан вовсе — просто «экипаж». В двух — чёрный. В одном — тёмно-синий. И в одном — красный.

Красный экипаж видела та самая мещаночка Петрова, которая ещё и пальто клетчатое разглядела. Показания её Громов отложил особо.

— Петрова, — пробормотал он. — Где живёт?

— На Песках, ваш-благородие, — Савельев уже держал справку наготове. — Мещанка, белошвейка. Мужа нет, живёт одна.

— Едем.

Пески встретили их грязью и запахом дешёвых харчевен. Петрова обитала в полуподвале, где пахло кислыми щами и кошками. Сама она оказалась женщиной лет сорока, суетливой и говорливой.

— Ах, ваше благородие! — запричитала она, увидев Громова. — Я всё рассказала, всё как есть! И про пальто клетчатое, и про экипаж!

— Про экипаж давайте подробнее, — Громов присел на табурет, не обращая внимания на убожество обстановки. — Какого цвета, говорите?

— Красный, батюшка, красный! — закивала Петрова. — Яркий такой, красивый! Я ещё подумала: чей же это, должно быть, барин важный катается?

— И что этот экипаж делал?

— А стоял, — Петрова наморщила лоб, вспоминая. — Напротив кондитерской, где этого... убили-то. Стоял, и лошади такие... в яблоках, красивые. А потом как пальнули, он сразу тронулся и поехал. Не быстро, чинно так, но поехал.

— Кучер? — спросил Громов. — Лицо запомнили?

— Да какое там лицо, — отмахнулась Петрова. — В тулупе, шапка надвинута. Только и видела, что рукавицы. Кожаные, хорошие.

— А из экипажа никто не выходил?

Петрова задумалась, потом покачала головой:

— Нет, не выходил. Только кучер сидел. А шторки опущены были. Я ещё удивилась: зачем шторки, когда день на дворе?

Громов переглянулся с Савельевым.

— Спасибо, матушка. — Он поднялся, сунул женщине рубль. — Если ещё что вспомните — на Литейном спросите Громова.

Уже на улице Савельев спросил:

— Думаете, тот самый экипаж? Который у Свешникова?

— Не знаю, — честно ответил Громов. — У Свешникова, по словам Зурова, был чёрный. А здесь красный. Но если бы я хотел, чтобы меня не связали с прошлым покушением, я бы экипаж перекрасил. Самое простое дело.

Они сели в пролётку, и Громов велел ехать в присутствие. Всю дорогу он молчал, только хмурился, глядя на мелькающие за окном вывески.

Вечером, когда Савельев уже собрался домой, Громов остановил его:

— А найди-ка мне, поручик, всё, что есть на купца Свешникова. Чем торгует, с кем знается, где бывает. Всё, до последней мелочи.

— Думаете, он всё-таки замешан?

— Думаю, что человек, который три месяца назад чудом избежал пули, а сегодня убит чиновник из министерства финансов, — это не совпадение, — медленно проговорил Громов. — Таких совпадений не бывает. А красный экипаж... Красный экипаж, Савельев, это ниточка. Очень тонкая, но ниточка.

Он подошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки.

— Знать бы ещё, куда она ведёт.

Внизу, на Литейном, зажглись фонари. Жёлтые круги света дрожали на мокрой мостовой, и в каждом из них Громову мерещились тени. Тени людей, которых он ещё не нашёл, но которые уже знали о нём всё.

Он вдруг вспомнил пуговицу с незнакомым гербом, что лежала в ящике стола. Может быть, и она вела к этому экипажу? Может быть, обронил её кучер, когда наклонялся?

Завтра надо будет съездить в министерство. Поговорить о Верещагине. Узнать, что связывало чиновника и купца, если вообще связывало.

А пока — спать. Завтрашний день обещал быть долгим.

Но спать в эту ночь Громову не пришлось. Потому что ровно в полночь в дверь его квартиры постучали. И стук этот был таким, что сомнений не оставалось: случилось что-то ещё. Что-то, что не могло ждать до утра.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Кабинет Громова на Литейном проспекте больше походил на склад макулатуры, чем на присутственное место. Стопки протоколов громоздились на столе, на подоконнике и даже на полу, прижатые для тяжести медным подсвечником. Второй день сыщик читал показания свидетелей, и с каждым новым листом голова его тяжелела, словно в неё насыпали дроби.

Стук в дверь был робким, но настойчивым.

— Ваш-благородие, тут это... — поручик Савельев, молодой, но уже растерявший весь юношеский пыл, возник на пороге с новой кипой бумаг. — Ещё два десятка принесли. Извозчики, шарманщик один, мальчишки-газетчики. Всех, кого смогли найти.

Громов поднял голову. Глаза его покраснели от бессонницы, щетина пробилась на подбородке, но взгляд оставался острым.

— Клади, — кивнул он на единственный свободный угол стола. — Сам садись. Читать поможешь.

Савельев сел, взял верхний лист, пробежал глазами и присвистнул.

— Тут извозчик Иван Хромов (однофамилец, надо же!) пишет: «Стоял я на углу Садовой, лошадей кормил. Как пальнули, я и не слыхал сразу. А как народ побежал, гляжу — мужик какой-то бежит, вроде как в картузе синем. Но не уверен, потому что спиной видел». И подпись — крестиком.

Громов отложил один протокол, взял другой.

— А здесь купец второй гильдии Елисеев: «Изволите ли видеть, стоял я у витрины Гостиного двора, выбирал подарок супруге. Слышу — хлоп. Думал, петарда. А потом бабы завизжали. Бежал от места преступления человек в пальто с бобровым воротником, высокий, плечистый. Лица не упомню, но шляпа на нём была цилиндр». И подпись размашистая, с завитушками.

Савельев хмыкнул.

— Так картуз или цилиндр? У нас вчера один господин показывал, что убийца был в котелке.

— Был, — подтвердил Громов. — Вчера в четырёх показаниях фигурировал котелок. Сегодня уже ни одного. Сегодня у нас мода на картузы и цилиндры.

— А цвет? — Савельев заглянул в свой протокол. — У меня серое пальто.

— У меня — чёрное. Вон там, — Громов кивнул на стопку слева, — ещё двое видели зелёное. А мещаночка одна, Петрова, так та божится, что пальто было клетчатое, «английское», как она выразилась.

— Так не бывает, ваш-благородие, — растерянно сказал Савельев. — Не мог же убийца переодеваться на бегу?

— Не мог, — согласился Громов. — Если только он не был невидимкой. Или если...

Он не договорил, взял со стола пустую трубку, набил табаком, раскурил. Несколько минут в кабинете висела тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня да шелестом бумаг.

— Савельев, — сказал он наконец, выпустив клуб дыма к потолку. — А ты заметь: у нас тут не просто разнобой. У нас тут система.

— Система? — не понял поручик.

— А ты сложи. Один говорит: убийца был высокий. Другой — низенький, приземистый. Третий — среднего роста. Один говорит: бежал в сторону Адмиралтейства. Другой — к Казанскому. Третий — прямо через проспект, в подворотню.

— Значит, врут? — Савельев нахмурился. — Так давайте их сюда, я с ними по-свойски...

— Не торопись. — Громов поднял руку. — Если бы врали все, мы бы быстро нашли одного, кто скажет правду. А тут каждый говорит правду. Понимаешь? Каждый! Извозчик Хромов правду пишет: он лошадей кормил, не слышал выстрела, увидел бегущего — и не разглядел толком. Купец Елисеев правду пишет: он стоял у Гостиного двора, видел человека в цилиндре. Мещаночка Петрова правду пишет: она видела клетчатое пальто.

Савельев замер с открытым ртом.

— Так как же... если все правду говорят... то, где же убийца?

— А нет его, — усмехнулся Громов невесело. — Убийцы в этих показаниях нет. Потому что каждый видел что-то своё. Кто-то видел просто бегущего человека — и описал его как запомнил. Кто-то видел испуганного прохожего, который тоже бежал — и принял его за убийцу. Кто-то вообще ничего не видел, но стыдно признаться — вот и придумал на ходу.

— Так мы никогда не найдём! — воскликнул Савельев. — Если все правду говорят, а правда эта — сплошное враньё выходит!

— Умный мальчик, — кивнул Громов. — Именно. Правда каждого свидетеля — это его личная правда. А нам нужна не она. Нам нужна та правда, которая сложится из всех, если их правильно сопоставить. Но...

Он встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.

— Но кто-то очень хочет, чтобы мы этого сопоставления не сделали.

Савельев смотрел на него во все глаза.

— Кто-то из свидетелей? Подкупленный?

— Нет, — покачал головой Громов. — Свидетели честные. Они просто говорят то, что видят. Но кто-то заранее позаботился, чтобы видели они разное.

— Как это?

— А вот так. — Громов остановился у окна, глядя на заснеженный Литейный. — Представь: стреляют. Толпа в панике мечется. Кто-то бежит от выстрела, кто-то — к месту, кто-то просто в сторону. В этой сутолоке любой бегущий — потенциальный убийца для тех, кто ищет глазами преступника. И если в толпе есть несколько человек, которые одеты по-разному и бегут в разные стороны, — каждый свидетель запомнит кого-то одного. И все будут правы. И все ошибутся.

— Но... — Савельев наморщил лоб, силясь понять. — Это же надо было подстроить! Заранее! Чтобы в толпе были нужные люди в нужной одежде...

— Вот именно, — кивнул Громов. — Подстроить. Заранее. И очень умно.

Он вернулся к столу, выдвинул ящик, достал оттуда пуговицу, найденную на месте преступления.

— Помнишь это?

— Герб какой-то, — Савельев прищурился. — Не наш, не министерский. Может, ливрейный? У какого-нибудь богатого дома такие бывают.

— Может, и ливрейный, — согласился Громов. — А может, и нет. Я тут в справочнике рылся. Ни одного такого герба не нашёл. Будто его специально сделали, чтобы нельзя было опознать.

— Так что же это, ваш-благородие? — Савельев совсем растерялся. — Ложный след?

— А вот это — самый интересный вопрос, — Громов повертел пуговицу в пальцах. — След ли? Или нам её нарочно подбросили, чтобы мы за неё уцепились и потратили время?

В дверь постучали. Вошёл курьер, молоденький паренёк в форме, протянул пакет.

— Ваш-благородие, из министерства. Срочно.

Громов распечатал, пробежал глазами. Лицо его стало ещё мрачнее.

— Что там? — не выдержал Савельев.

— Верещагин. — Громов протянул бумагу поручику. — Наш статский советник. Две недели назад подал прошение об отставке. И за день до смерти получил расчёт и единовременное пособие — пять тысяч рублей.

Савельев присвистнул.

— Пять тысяч! Так он уходить собрался? Зачем?

— А вот это мы и должны узнать. — Громов снова заходил по кабинету. — Чиновник особых поручений при министерстве финансов подаёт в отставку. Получает кучу денег. И на следующий же день его убивают на Невском. Слишком удобно, да?

— Может, из-за денег? — предположил Савельев. — Узнал кто, что при деньгах, вот и...

— А кто знал? — перебил Громов. — В министерстве такие дела тихо делаются. Никто лишнего не скажет. И потом: если бы хотели ограбить, зачем стрелять прилюдно? Подкараулили бы в подворотне, сняли бы часы, бумажник — и всё.

— Так, может, не грабёж?

— Не грабёж, — согласился Громов. — Тут другое. Тут кому-то нужно было, чтобы Верещагин умер именно так. Громко. Прилюдно. Чтобы весь Петербург говорил.

Он остановился, посмотрел на поручика.

— Савельев, а ты помнишь, кто первым закричал «Убили!»?

Тот задумался, наморщил лоб.

— Так... в протоколах есть. Какая-то женщина. Мещанка или купчиха. Сейчас найду.

Он порылся в стопках, вытащил нужный лист.

— Вот! Анна Матвеевна Серебрякова, жена купца третьей гильдии. Показания давала первой. Пишет: «Шла я по проспекту, вдруг слышу — хлоп. Оглянулась — а господин падает. Я и закричала».

— Хорошо. — Громов кивнул. — А кто стоял рядом с ней в этот момент?

— Не записано, ваш-благородие. Она одна была, говорит.

— Одна, — повторил Громов. — Одна среди сотен людей. И первая закричала. Интересно.

Он подошёл к вешалке, снял шинель.

— Едем, Савельев. К этой Серебряковой. Хочу посмотреть в глаза женщине, которая первой увидела убийство, но не видела убийцу.

— Думаете, врёт?

— Думаю, она единственная, кто могла сказать правду. — Громов застегнул пуговицы. — Потому что, если бы она действительно видела, кто стрелял, она бы или молчала, или назвала бы имя. А она просто закричала. Слишком правильно для случайного свидетеля.

Они вышли в коридор, и Савельев, догоняя начальника, спросил:

— А если не врёт? Если действительно ничего не видела?

— Тогда мы спросим, почему она вообще там оказалась. В той точке Невского, откуда лучше всего видно место убийства, — бросил Громов, спускаясь по лестнице. — Потому что случайностей, Савельев, не бывает. Бывает только чья-то злая воля, которую мы пока не разглядели.

На улице мороз крепчал, и снег скрипел под ногами так, словно жаловался на стужу. Громов поднял воротник и шагнул в пролётку, уже зная, что этот визит ничего не даст. Или даст слишком много.

Потому что в расследованиях, где все говорят правду, ложь прячется в мелочах.

А мелочей он не пропускал никогда.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

К моменту прибытия Громова Невский уже очистили от праздной публики, словно хирург смахнул с операционного стола всё лишнее. Толпу оттеснили за оцепление, экипажи пустили в объезд, и только труп под белой простынёй лежал на булыжной мостовой, как укор городской чистоте.

Громов вышел из пролётки, не дожидаясь, пока кучер осадит лошадей. Прыгнул в грязь, запахнул шинель, коротким кивком ответил на приветствие городового. Лицо его, обветренное петербургскими ветрами, казалось высеченным из того самого камня, которым мостили набережные. Глаза смотрели устало и цепко.

— Кто? — коротко спросил он, подходя к телу.

Околоточный, молодой, но уже с пробивающейся лысиной, вытянулся во фрунт и зачастил, заглядывая в записную книжку, хотя всё и так помнил наизусть:

— Ваш-благородие, убиенный — статский советник Пётр Игнатьевич Верещагин. Чиновник особых поручений при министерстве финансов. Пуля в затылок, навылет. Смерть наступила мгновенно. Дерзость какая, средь бела дня...

Громов присел на корточки, откинул край простыни. Лицо у Верещагина было холёное, благообразное, с холёной же бородкой, теперь залитой кровью. Глаза закрыты — или их закрыли сердобольные прохожие. Пальцы, унизанные перстнями, судорожно сжаты в кулаки.

— Министерство финансов, — повторил Громов задумчиво. — Чиновник особых поручений. Идёт по Невскому среди дня без охраны, без сопровождающих. Один. Почему?

— Так, может, по своим делам, ваш-благородие? — предположил околоточный. — Или к даме...

— К даме, — усмехнулся Громов, разглядывая безукоризненно чистый воротник сюртука и свежие перчатки. — К даме поутру, в такой мороз? Да он из дому вышел час назад, не больше. И прямиком сюда, на пулю.

Он поднялся, отряхнул колени.

— Кто стрелял? Свидетели?

Околоточный замялся, переступил с ноги на ногу.

— Свидетелей, ваш-благородие... много. Очень много. Уже человек сорок опросили, ещё столько же ждут. Только толку...

— Что, никто ничего не видел? — Громов вскинул бровь.

— Видели, ваше благородие. Даже очень много видели. Только... — околоточный развёл руками. — Один говорит: из толпы стреляли, высокий такой, в сером пальто. Другой божится: с крыши стреляли, из окна. Третий про экипаж говорит, что удирал во весь опор. Четвёртый — что двое было, в сговоре. Барыня одна, из богатых, так та прямо в истерике: стреляли, говорит, сразу из двух пистолетов!

Громов слушал молча, и чем дольше слушал, тем мрачнее становилось его лицо. Когда околоточный закончил, сыщик невесело усмехнулся.

— Стало быть, сорок человек видели сорок разных убийц. Красиво.

— Что ж тут красивого, ваше...

— А то, что так не бывает. — Громов обвёл рукой место преступления. — Когда стреляют средь бела дня, всегда найдутся двое-трое, кто видел одно и то же. Кто запомнил лицо, рост, особую примету. А здесь — каша. Словно...

Он не договорил. Словно кто-то заранее позаботился о том, чтобы свидетели говорили кто во что горазд. Словно в эту толпу запустили не пулю, а слух, и слух этот разлетелся осколками по сорока разным зеркалам.

— Что с пулей? — спросил он резко.

— Извлекли, ваш-благородие. «Вот», — околоточный протянул завёрнутый в платок небольшой предмет.

Громов развернул. Пуля была странная — не круглая, как обычно, а продолговатая, с какими-то насечками, и отлита из светлого металла, почти серебристого. Таких он не видел.

— Из какого оружия? — спросил он.

— Непонятно пока, ваше благородие. Доктор говорит, рана странная. Не от обычного пистолета. Может, из винтовки какой охотничьей...

— Среди бела дня на Невском из охотничьей винтовки? — перебил Громов. — Чушь.

Он ещё раз оглядел место преступления. Витрина кондитерской, у которой упал Верещагин, была чиста — ни одной пробоины. Значит, стреляли не с той стороны. Крыши домов напротив — далеко, с такого расстояния из пистолета не попадёшь. Значит, либо стрелок был рядом, в толпе, либо...

— А это что? — Громов наклонился и поднял с мостовой, у самого края тротуара, маленький, почти незаметный предмет. Пуговица. Обычная, форменная, но с каким-то странным гербом. Он повертел её в пальцах, понюхал. Порохом не пахло. Просто пуговица. Но лежала она слишком близко к телу, чтобы быть случайной.

— Городовой! — окликнул он. — Кто первым подбежал к убитому?

— Так я, ваш-благородие! — вытянулся рыжий унтер, стоявший в оцеплении.

— Обыскивал убитого? Вещи проверял?

— Никак нет, ваше благородие! Доктор велел не трогать до вашего приезда. Только простынёй накрыли, чтоб народ не глазел.

— Умно, — Громов кивнул. — Значит, пуговица эта не с его сюртука? И не с вашей шинели?

Унтер подошёл, глянул, покачал головой:

— Никак нет. У нас форма без таких гербов. Может, с пальто убийцы? Когда падал, оторвал...

— Может, и так. — Громов спрятал пуговицу в карман. — А может, и не так.

Он ещё раз посмотрел на труп. Чиновник особых поручений. Министерство финансов. Мёртв от пули в затылок. Свидетели, которых слишком много, чтобы сказать правду. Пуговица с чужим гербом. И странное ощущение, которое не оставляло Громова с той минуты, как он ступил на это место.

Ощущение, что всё это — не просто убийство.

Это спектакль.

И убитый здесь — не главное действующее лицо.

— Так что будем делать, ваш-благородие? — робко спросил околоточный. — Какие распоряжения? Свидетелей ещё опрашивать?

Громов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Опрашивайте. Всех. До единого. Пусть каждый напишет, что видел, своей рукой. А потом принесёте мне. Я сам сравню.

— Слушаюсь!

— И вот ещё что. — Громов понизил голос. — Узнайте всё про этого Верещагина. Где служил, с кем дружил, кому деньги должен был и кто ему. Быстро.

Околоточный кивнул и убежал. А Громов остался стоять над телом, глядя, как дворники посыпают мостовую песком поверх тёмного пятна, словно торопятся стереть само воспоминание о смерти.

— Слишком удобно всё, господин статский советник, — прошептал он одними губами, глядя на закрытые глаза убитого. — Слишком удобно вы умерли. Для кого-то очень удобно.

Ветер с Невы донёс запах пороха, смешанный с дымом тысячи труб, и Громов вдруг понял, что это расследование будет особенным.

Потому что первый раз в жизни он стоял на месте преступления и не знал, с какого конца за него браться. Слишком много нитей сразу тянулись в разные стороны. И все они, как назло, были тонкими, как паутина.

А паутина, как известно, всегда держится на одном пауке.

Оставалось лишь найти того, кто её сплёл.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Описание дерзкого убийства на Невском проспекте. Дым, паника, сотни глаз, которые ничего не видели.

Невский проспект в тот час походил на дорогую игрушку, заведённую искусным мастером. Сияли зеркальные стёкла кондитерской Вольфа и Беранже, цокали копыта по торцам мостовой, шуршали кринолинами дамы, и важные господа в цилиндрах неспешно обсуждали последние биржевые новости. Петербург наслаждался собой.

Первый звук, что расколол этот благопристойный шум, был не похож на выстрел.

Он был скорее хлопком, каким-то нездешним, сухим треском, словно кто-то сломал увесистую книгу в добротном сафьяновом переплёте. Но тотчас же вслед за хлопком пришёл крик. Крик был страшнее всякого выстрела — тонкий, бабий, полный не верящего в реальность ужаса.

— А-а-а! Уби-и-ли!

И всё смешалось.

Господин во фраке, только что покупавший апельсины у разносчика, дёрнулся и осел на подножку экипажа, оставляя на лакированном дереве тёмный, влажный след. Крупный мужчина в шинели, стоявший рядом, взмахнул руками, словно пытаясь поймать улетающую шляпу, и рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув.

На миг наступила мёртвая, звенящая тишина. Даже лошади, словно понимая случившееся, замерли, кося бешеными глазами.

А потом тишина взорвалась адовым грохотом.

— Держи! Держи его!

— Вон туда побежал! В подворотню!

— Полиция! Полиция!!

Толпа, ещё секунду назад чинная и благообразная, превратилась в бурлящий водоворот. Дамы визжали и прятали лица в кружевные платочки. Господа, побросав трости, кинулись врассыпную, давя друг друга. Какой-то юнкер, побледневший как полотно, пытался вытащить саблю из ножен, но руки его тряслись так, что он лишь царапал металлом по металлу.

Человек в сером пальто с поднятым воротником, тот самый, кто стоял у витрины книжной лавки, вдруг сорвался с места и побежал. Он не кричал, не размахивал руками, он просто нырнул в людское месиво, как щука в тину, и через мгновение его уже нельзя было отличить от прочих бегущих.

Городовые, свистя в свистки и расталкивая публику, бросились к телу. Один из них склонился над упавшим господином в шинели, перевернул его и тут же отдёрнул руки. Лицо убитого было спокойно, почти удивлённо, но под головой уже расползалась по булыжникам мостовой густая, неестественно чёрная лужа.

— Господи Иисусе... — выдохнул городовой, крестясь. — Кто стрелял-то? Кто видел?

И тут началось самое странное. Вокруг стояли сотни людей. Кто-то смотрел из окон карет, кто-то — с тротуара, кто-то — из дверей магазина. Каждый что-то видел. Каждый был свидетелем.

— Да вон же он! В сером! В подворотню шмыгнул! — крикнул приказчик из мясной лавки, размахивая окровавленным передником.

— Нет, батюшка, не в сером! — перебила его дородная купчиха, прижимая к груди болонку. — Двое их было! Один в картузе, другой в шинели, как этот... убиенный!

— Врут они всё! — подал голос господин в цилиндре, который всё ещё не мог отдышаться после бега. — Из кареты стреляли! Из той, что уехала! Я своими глазами видел дуло!

Городовой, молодой ещё парень с рыжими усами, заметался между показаниями, хватаясь то за свисток, то за голову. Десятки голосов, десятки версий, и ни одной, за которую можно было бы уцепиться. Словно невидимый дирижёр взмахнул палочкой, и каждый запел свою партию, заглушая соседа.

В морозном воздухе ещё пахло порохом, смешанным с запахом свежих калачей и дорогих духов. На мостовой, среди соломы и лошадиного навоза, алела лужица крови, быстро темнея и замерзая на глазах.

Невский проспект, ещё минуту назад бывший парадным фасадом империи, вмиг обнажил своё нутро — тёмное, испуганное и крикливое. И только мёртвый человек на мостовой хранил молчание. Он знал теперь то, чего не знали эти сотни кричащих, тычущих пальцами в разные стороны людей: он знал имя своего убийцы. Но унёс его с собой туда, откуда не возвращаются.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.