Серия «Имя твое — птица в руке…»

— Кнопка, гляди, будь умницей!

Провожает до такси, щелкая легонько по носу, как в детстве.

— Ромк, не корми собак со стола…

— Угу.

— Обещает он!

Я. Лечу. В свой. Ненаглядный. Родной город. Я счастлива, как будто выиграла самый главный в жизни приз — дорогу домой. Только я и родной дом. И больше никого.

В аэропорт приедет подруга, будет охать, какая я бледная и замученная. Хи-хи. Не видела она замученных. Мы поедем домой, будем орать песни всю дорогу и предвкушать дивный сумасшедший отпуск. Родительский дом уже отмыли, окна сияют, баню топят, воды полные бочки. Люблю свою дорогую Оксанку, никогда не нарушает традицию — королевский прием столичной гостье обеспечен.

— Сейчас домчим, я тебя хорошенько накормлю. Потом станем кутить и буянить.

— Дни зачеркивала, клянусь! Ребята твои приедут?

— К выходным, работа же.

Оксанкину дочку я помню ещё свёрточком из роддома. Сама встречала. Мелкая Саня души во мне не чаяла, надо сказать — взаимно. Курносой бандитке даже верёвки из меня не надо было вить, я сама с радостью завивалась, чтобы маленькая не утруждалась. Всеобщая любимица и наше солнышко, теперь вот невозможно взрослая и вся замужняя. Мы с Оксанкой смеемся, что на нашу команду хоть один зять завёлся. Бережем его, раритет такой.

— Маргош, ты только сразу не верещи…

— Просто: нет! Сразу говорю.

— Я ещё не рассказала даже…

— И не начинай. Окс, перестань меня пристраивать, что за привычка!

— Ну замуж нужно хоть разок сходить! Что ж ты отбиваешься от коллектива.

— Ты вот сходила, и девчата тоже. И?

— Ну мы ладно, дуры. Ты у нас самая умная, вон каких высот достигла…

— Детям в пример ставим, цитирую.

— Ну и ставим иногда, не убудет же с тебя.

Соглашаюсь мрачно, что не убудет. А толку спорить? Оксанка самая старшая из нас, опекает и командует — мы уже и привыкли как-то к её дедовщине. Но невозможно бесит её неукротимое стремление вытолкать меня замуж. Покоя ей нет, если кто-то не загнан под ярмо.

Обедаем, болтаем, смеемся. Как в детстве. Только солнце и счастье.

За калиткой показывается кто-то, навожу фокус, и понимаю — опять Окс в своем репертуаре, смотрины намечаются. Начинаю сердиться.

— Не сопи, Маргош.

— Засопишь тут!

— Это соседей гость, племянник, я ни причём.

— Здравствуйте!

Голос. Этот голос я узнала бы, даже впав в маразм и забыв своё имя.

— Здравствуй, Ной!

— Рита? Ты?

— Да. Это и впрямь я.

— Ритка! Ты как здесь? Это невероятно!

Когда он волнуется, то грузинский акцент становится отчетливее, Ной до 5 лет жил в Грузии с бабушкой и дедушкой. В него были влюблены все девчонки на курсе. А он… Он всегда был только мой. Мой самый любимый в мире.

Оксанка ошалело смотрит на нас, почти приоткрыв рот от изумления.

— Дорогие мои, кто-то может объяснить, что здесь происходит?

— Это Рита, самая красивая девушка на курсе. Я даже смотреть на неё боялся. А уж заговорить…

— Это Ной, самый лучший в мире. Я дышать боялась рядом с ним, не то что посмотреть.

Останавливается и беззрачково черными глазами изумлённо смотрит на меня, кажется, в самую душу.

Оксанка подхватывается заполошно:

— Ой, пойду я. Делааа…

— Нет. Сейчас уходим мы.

Берет за руку и, ничего не спрашивая, ведет за калитку.

Сердце перепуганно трепещет где-то у горла, жалобно пискнула:

— Соседний дом мой, там никого…

Останавливается и строго смотрит:

— Ты за кого меня принимаешь?

— Ноечка, хороший мой, я всю жизнь именно этого и ждала. Что ты придешь, возьмешь за руку и мы пройдём.

— Мы идем со мной. Понятно?

— Угу.

Пришли в дом его дяди и тёти, они не так давно купили у бабы Ани её имение. Старушка переехала в город к дочери, горевала, но понимала, что хорошим людям достаётся её домик.

— Тётя, дядя, это моя невеста. Маргарита.

Надо отдать должное его родным, обмороков не было. Почти. Мой — не в счет, правда ведь?

Я выжила после грузинского гостеприимства. Я справилась. Хотя почти сошла с ума от волнения. Нежная тётушка предложила заночевать у них, диван удобный и вполне мягкий. Я объяснила, что приехала в дом родителей, буду жить там.

Прощались, обнимались, три раза за стол возвращались. Как в кино, правда. Я всё это видела будто со стороны. Это же не со мной.

— Ноечка, проводи девочку!

— Да.

— Ноечка, нельзя быть таким суровым!

— Да.

— Ноечка, мы станем укладываться, ключ будет под ковриком.

— Да.

Мы тихо идем в темноте, почти наощупь, дорога чуть сереет.

— Я боюсь.

— Я теперь ничего не боюсь, потому что нашел тебя.

— У нас всё лето дожди, мы на работе всё ковчег ждали.

— Ковчега пока нет, но Ной — уже с тобой.

Начинаем хохотать, вызывая приступ ярости у соседских собак.

Целоваться начинаем ещё по дороге, никак нельзя было дотерпеть хотя бы до калитки.

Сурово:

— Ты же понимаешь, какая теперь ответственность на тебе?

— На мне?

— Конечно. Ты свела с ума нормального мужчину, теперь вот — неси ответственность.

— Хорошо. Несу.

До самого рассвета не получилось уснуть. Как безумные, не отрывались друг от друга, самые нескромные ласки, самые горячие поцелуи.

— Я просто больше не могу.

— Можешь, я знаю.

— Пожалуйста, давай поспим хоть несколько часов.

— Я не могу. Я о тебе мечтал всю жизнь.

— Почему в универе ты даже не смотрел на меня?

— Ты можешь спокойно смотреть на солнце? Нет? И я не мог.

— Не выдумывай!

— Выдумать такое нельзя…

Обнимаю, всем телом прижавшись к нему. Запускает руку в мои волосы, зафиксировал надёжно, что и говорить. Я не знаю, что будет дальше, но сейчас мы счастливы, и это важнее всего. Лишь бы не потоп. Ковчег ещё не построен, но Ной — уже со мной.

Выбегаю, едва успев накинуть плащ. Руки заметно дрожат от заявленного «последнего раза». В кафе влетаю на крейсерской скорости. Сидит, красотка. Осторожно начинаю:

— Привет…

— Привет! Садись скорее. Выпьем.

— Леееен, ты как?

— Лучше всех. А ты чего блеешь?

— Ты шла от психиатра, сказала, что выпьем последний раз…

— А. Ну да.

— Ты меня до инфаркта довести решила? Быстро всё рассказывай!

— Молодая ещё для инфаркта. Чего всполошилась? К психиатру пошла за рецептом таблеток от бессонницы, он выписал, а тетка моя не успевала с работы. Я и забрала. А что выпьем в последний раз — это совсем волшебно! Пашка мне машину купил. Как я и мечтала. За рулём, сама понимаешь, вина так свободно не выпьешь.

Выдыхаю:

— Ленкааааааа! Ты когда думать начнешь прежде, чем говорить?

Вот такая дурная подруга мне досталась. С самого первого класса сидели за одной партой, люблю её нежно.

История её стремительного романа с Павлом — это для книг. И не надо закатывать глаза! Не дамских романов, а вполне пристойных таких книг. Дальше — с её слов.

Прилетела я в Питер в отпуск. Поскольку я у нас не самый огромный начальник, то отпуск выпал в октябре. Брожу по любимым улочкам, ностальгирую, о своём, о девичьем, размышляю, руки о стаканчик кофе грею.

Звуки саксофона я не спутаю ни с чем, он поёт, как человек, голосом. Иду на звуки, сама не понимая как, начинаю кружиться в вальсе, одна. Музыкант старательно выводит, глаза смеются. Какой-то прохожий церемонно так:

— Разрешите пригласить на тур вальса?

Радостно соглашаюсь, ставлю кофе на асфальт, кружим. Ведёт он отлично, точно наш, бальный мальчик.

Саксофон вздыхает, и музыка замолкает. Разнимаем руки, аплодируем музыканту. Мой случайный партнер (звучит — катастрофа!) по танцу кладёт несколько купюр музыканту в лежащую шляпу.

Оборачивается ко мне, с изумлением вижу абсолютно мои зеленые глаза, как в зеркало посмотрела.

— Ваш кофе совсем замерз, давайте зайдем в кафе — вы не спешите, как я понял.

— Не спешу. Зайдем.

— Меня зовут Павел.

— Елена.

Старательно пьем кофе, смеемся, болтаем. Бывают люди, которые нынче по-модному называются — кармические двойники. Вот и мы — они самые, кармические.

— Я в отпуск прилетела, на неделю. Завтра домой.

— Куда домой?

— В Москву.

— Серьезно? И у меня завтра самолет…

Смеюсь:

— На сегодня совпадений хватит! Оставим на завтра?

— Пожалуй, оставим.

— Спасибо за отличную компанию! До встречи?

— Уверен.

С утра самолет, собираюсь подремать немного. В самое ухо:

— Елена, совпадения продолжаются?

— Почему-то даже не удивлена.

— В Москве куда?

— Фили.

— Можно было и не спрашивать…

Хихикали всю дорогу, как школьники. Павел доставил до самого дома, и правда — по пути обоим было. Не удивляемся.

— Ну, где я живу, ты знаешь теперь. Приходи кофе пить. С конфетами.

— Хорошо.

Утром совершенно без удивления замечаю его машину в своем дворе. Как будто всю жизнь так было — усаживаюсь, даже не спрашивая, куда повезет. А он и повез. Кольцо выбирать. А я не удивляюсь — чему тут можно удивляться?

На работу опоздала, но там давно привыкли, и опять никто не удивился. Родители были, конечно, против такой скоропалительности. Намекали про «гражданский брак». Павел твердо объявил:

— Мы не дети, чтобы репетиции устраивать. Это у них вся жизнь впереди — хоть со всей дивизией пробуй.

Родители отступились, и, по внезапной традиции, тоже перестали удивляться.

Я никогда не была так счастлива, так уверена в каждом дне. И каждой ночи. Я сразу привыкла не удивляться, потому что я твердо знала, что всё будет именно так, как нужно. Мне и ему, нам обоим.

— Чаем напоишь?

— С можжевеловыми веточками?

— Конечно, ёжик! Мёд с собой.

Мгновенно в руках у меня оказалась пузатая баночка с ярко-жёлтым мёдом.

— Цветооооочный?

— Он!

— Идём. Только. Я живу не одна…

Настороженно смотрит, но ничего не говорит. Мысленно хихикаю, представляя то презрение, с которым Персик уставится на внезапного гостя.

Эх. Все мужики одинаковые. Не успели мы переступить порог, как эти двое уже спелись. Мой самый любимый, ненаглядный, избалованный зверь по первому приглашению разрешил погладить себя, повёл на кухню и вальяжно развалился на диванчике, оставив гостю место.

Чай пили до полуночи, болтали обо всём, смеялись. Персик ни на шаг не отходил от Сергея. Когда тот отправился мыть посуду, укоризненно посмотрел на меня: «Учись, голубушка, хозяйство вести!»

Пожимаю плечами, что с перебежчика взять. Расставаться ужасно не хотелось, но завтра рабочий день, провожаем гостя. Целует мою ладонь:

— Завтра… уже сегодня утром заеду за тобой.

— Буду всю оставшуюся ночь у окна сидеть, на дорогу глядеть.

Смеемся. Когда так легко рядом с человеком, то расставаться как-то грустно.

Закрываю дверь, забираюсь под одеяло. Кот нахально развалился на подушке, привычно мощусь на самом краешке.

Утром, как и следовало ожидать, проспала. Невозможная красота — выбегаю. Вместо приветствия:

— Эм… Кхм… Что с обувью-то?

Ошалело рассматриваю домашние тапочки: даже не очень испачкались по вечной слякоти. Снова смеемся.

Вечером уже никак нельзя было расстаться:

— А зубная щетка найдется для меня?

— Ага. И даже пасты чуть отыщу.

Всю ночь не могли разнять рук, оторваться друг от друга, перестать снова и снова желать и любить.

— Я больше не могу, просто сознание уже теряю.

Кусает за мочку уха:

— Можешь, я знаю…

— Могу…

Я не знала, что я могу так хотеть, так любить мужчину. Я не знала, что можно наслаждаться друг другом всю ночь, почти не отрываясь ни на минуту от его губ. И уж совершенно точно я не знала, что можно быть такой желанной.

Мой кот. Он не смог перенести такого вероломства нового друга, нахально занявшего его место. Прямо рядом с его любимой хозяйкой. Персик отомстил со всей кошачьей выдумкой — утром, рыдая от смеха, мы безрезультатно пытались отмыть тщательно и вдумчиво испорченные кроссовки Сергея.

— Здравствуйте, а мы на стрижку когтей!

— Располагайтесь, кота размещайте здесь.

Зачарованно смотрю на работу профессионала, даже наш избалованный зверь безропотно терпит экзекуцию. Прощаемся довольные друг другом.

Доставить толстяка домой после апгрейда — тот самый карамболь. Кот ведет себя как жидкость, просто стекает с моих рук, обиделся. Усаживаюсь в мою микро-машинку, предварительно упихнув страдальца в его переноску.

— А облакааааааа! Белогривые лошааааадки!

Ну да, я слушаю детские песенки, подпеваю. Громко. Никто же не слышит. Прости, котик. Возвращаю Дашино сокровище владелице, даже кофе удалось выпить. Моя дорогая подруга решила слечь с гриппом, вот — работаю для неё волшебником. Кота обиходила, кофе сварила, посудомойку закинула.

Еду домой, пою про «от улыыыыыбкиии хмурый день светлееей». Кто не вписался в этот злосчастный поворот, уже не скажу. Но удар пришелся ровно в сторону водителя, меня то есть. Подбросило знатно, хорошо, что пристегнутой езжу — папина выучка.

Водитель изуродовавшего мою малютку корабля-субару как-то подозрительно спокойно дёргает покорёженную дверцу, пытаясь добыть меня из салона. Только лицо абсолютно белое, я даже испугалась за него.

— Вы как? Где болит? Руки-ноги-голова? Тошнит?

Без спроса быстро ощупывает голову, плечи, грудь — что за безобразие! — рёбра, бёдра…

— Так. Не трогайте.

— Здесь болит?

— Здесь щекотно!

— Скорую вызываю.

— Погодите, нигде у меня не болит, ногу вот ушибла.

Бесцеремонно смахивает платье вверх, ощупывает бедро, по которому начинает разливаться дивной красоты синяк. Задохнувшись от возмущения, не могу даже возражать.

— Я врач. Не нервничайте. Выбраться сами можете?

Отмираю:

— Какой врач?

Мрачно:

— Хороший. Хирург.

— Очень приятно познакомиться. Вру. Не очень.

— Как вы себя чувствуете?

— Гораздо лучше, чем моя машина.

Ждём эвакуатор, усевшись в его машине. У субару только правая фара вдребезги. Мою же красавицу нужно прямиком в автомастерскую.

— Как вас зовут?

— Мария.

— Я Владимир Евгеньевич.

— Спасибо, что не обвиняете меня во всём. И про обезьяну с гранатой не вспоминаете.

— Дикость какая-то пещерная. Железо починят, главное — никто не пострадал. Вы сидите пока, я эвакуатор встречу. Вот, включите музыку и слушайте.

Включаю. «А облакаааааа…». Сразу на душе становится теплее, не может быть гадким человек, который слушает детские песенки.

Мою машинку увозят, до дома меня доставляет Владимир Евгеньевич. Провожает до квартиры.

— Если почувствуете себя плохо, звоните в скорую. На ушиб — холодный компресс.

— Ладно. Надеюсь, обойдется. Всего доброго.

— До свидания.

Устраиваюсь на диванчике с упаковкой сосисок на ушибленном бедре. Завернула в кухонную салфетку — я же понимаю. Красота будет невозможная, синяк из багрового станет чёрным, жёлтым, отвратительным.

Утром понимаю, что наступила та самая красота, которую ни пером описать. Надо позвонить и разузнать про мою малютку. Как она там. Без меня. Одна.

Про белые кораблики разоряюсь во всё горло. Даря уже пожалела смской, фото дрыхнущего кота для утешения прислала. Пою.

Звонок в дверь услышала не сразу. Ковыляю открывать.

— Доброе утро?

— Вы утверждаете или всё-таки спрашиваете?

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо.

— Вчера увез с собой переноску. У вас был кот в машине? Зверь не пострадал?

— К счастью, негодника я отдала раньше. Ой, он бы мог…

Стараюсь одернуть футболку, чтобы закрыть ушибленную ногу. Уставился прямо на синяк.

— Хотите кофе?

— Давайте сам сварю.

Удивлённо смотрю на него, показываю рукой, где кухня.

Пока он колдует над кофе, натягиваю джинсы, надёжно спрятав побитую конечность. Не оборачиваясь:

— Нет смысла прятать ногу. Я и не такое видел. Поверьте.

— Верю, почему нет. Но мне как-то спокойнее в одежде, чем без неё.

Оборачивается от плиты, глаза смеются.

— Владимир Евгеньевич…

— Можно Владимир.

— Угу. Владимир. А вы в какой больнице работаете?

— В центральной клинической.

— М…

— Ж!

Начинаю хихикать от традиционного ответа на моё любимое мычание.

— Смотрю, настроение у вас хорошее.

— Да и вы тоже не отстаёте, белоснежный цвет лица сменили общечеловеческим.

— Не каждый день я покушаюсь на жизнь человека, всё больше спасаю.

— Вы ведь с дежурства? Как на ногах держитесь? Ещё и меня, недоубитую, приехали навестить.

— Смена штатно пошла. Не упаду.

— Поесть хотите?

Строго смотрит в глаза:

— Хочу в душ и спать. С тобой.

От его взгляда, звука голоса по позвоночнику проходит электричество. Не успеваю даже удивиться — стаскивает с меня джинсы, опускается на колени и начинает целовать уродский синяк.

— Ты отличный доктор…

— А?

— Нога теперь совсем не болит.

Хлопаем в ладоши совершенно по-детски.

– Какой рост?

– Сто восемьдесят.

– О. Я маловат, конечно, 197.

– Угу, пупсик прямо.

Автомобиль немного подпрыгивает от нашего хохота.

– Вы куда так торопитесь?

– Встреча внезапная. Стыдно опоздать, мне она очень важна.

– Понимаю.

Едем в тишине, даже радио выключил. Слава богу.

– Телефон оставишь?

Молча качаю головой, глазами показываю на обручальное кольцо на его правой руке.

– Спасибо. Всего доброго.

– Подожди.

– Я очень спешу.

Встреча прошла в теплой дружественной обстановке (зачёркнуто!) кое-как и кувырком. Если кто-то не мастер переговоров, тут уж я бессильна. Весь арсенал исчерпан. Остался хук справа. Сухо прощаемся, расстаемся недовольные друг другом.

Выхожу из офиса. Солнце уже садится. Быстро пролетел день.

– Я тебя жду.

– Мы на ты? Я ужасно сердита, не усугубляйте.

– Подожди. Давай, отвезу домой.

Начинаю закипать, черти под локоть толкают:

– К тебе или ко мне?

–  Ко мне.

Усаживаюсь на сидение рядом с водителем, едем, у новой высотки в центре останавливаемся.

Целоваться начинаем ещё в машине. Это квест – с таким ростом в крошечном авто. Удивительно, паники нет, хотя адреналин желания зашкаливает. Кое-как выбираемся, заталкивает в лифт. Целуемся, до остановки дыхания.

– Погоди, а ты не маньячка?

– Она, точно.

– Как повезло-то!

Прижимает к стенке стеклянной кабинки, животом чувствую все его могучие возможности, начинаю немного паниковать. По глазам понимает, что трушу. С обезоруживающий искренностью:

– Не пугайся, я сам боюсь.

– Давай бояться вместе?

– Подходит.

Внезапность решений чревата последствиями. Понимаю, но уже ничего не могу изменить:

– Как тебя зовут хоть?

– Саша. Александр.

– И меня Саша. Только Александра.

– Интересно, как нас родственники будут по имени различать.

– Чьи?

– Наши.

– М.

Дыхание сбивается, потому что возможности у него оказались действительно впечатляющие. Все возможности. Такого нежного любовника у меня не было. Что там говорить – никакого любовника у меня не было. Один муж, уже бывший.

С притворным возмущением:

– Саш, не спи!

–  Я просто больше не могу.

– А еще мужчин обвиняют, что ни поговорить, ни поцеловаться.

Виновато:

– Я немножко посплю. И продолжим.

Смеется:

– Спи.

Просыпаюсь оттого, что мне жарко. Как от печки. Уснула у него на плече. Я, кажется, спятила. Заночевать у незнакомого женатого мужчины, сейчас не хватает сцены с возвращением его семьи.

Вдруг в самое ухо:

– Я никогда не был женат. Кольцо не обручальное, смотри.

Изумлённо читаю на внутренней поверхности:

– Спаси и сохрани...

– Аминь.

– Ты зачем это всё сделал?

– Я тебя хочу.

– Знал бы ты, как это взаимно.

–  Я знаю.

Утро проходит очень интересно. С огоньком. Хорошо, что сегодня воскресенье.

– Не кусайся же!

– Сама виновата, вырастила такую красоту.

Смеемся, постоянно смеемся. Надо бы к психиатру заглянуть всё-таки.

Пока он варит кофе, стою за спиной, иногда прижимаясь. Грудью.

– Я не железный. В травмопункте сложно будет объяснить, зачем я гасил конфорку сама понимаешь, чем.

Отрываюсь от него. Ненадолго. Надолго не получается.

– Бог с ним, с кофе!

А на кухонном столе, оказывается, удобно. Есть очевидные плюсы в нашем росте, однако. Не представляла даже, как это – целоваться с мужчиной, который почти на голову выше тебя. Всё время приходится тянуться. Удивительно даже.

– А тебе на работу сегодня не надо?

– Нет. В понедельник. Как раз ребята новые проги на компы установят.

– А? Зачем тебе в такси проги и компы?

– Компы в офисе же, мы дома людям строим помаленьку. В такси надо было за друга выйти. Они в роддом надумали срочно. Такое дело, сама понимаешь.

Виновато разводит руками. Начинаем хохотать, понимая ту срочность.

– Я про тебя ничего не знаю.

– Рассказывать?

– Угу.

– Родился, крестился, учился, срочную служил, снова учился, работал.

– Дух захватывает.

– А ты?

– Всё тоже самое, только срочную замени замужеством.

– Удачно хоть замуж-то сходила?

– Как-то не сложилось.

– Ничего, у нас – сложится.

– А?

– Господи! Красивая, ещё и глухая – повезло-то как!

– Вот если бы немая, тогда да, везение. А то глухая.

– Не скажи.

– Не кусайся!

– Сама виновата.

– Помню, не повторяйся.

– Нет. Повторю. Повторим. До следующего утра ещё далеко.

Да, правда – далеко. Почти целый день и, совершенно точно, целая ночь.

— Проходи, привет.

Обнимаю, по привычке прикладываюсь щекой к небритой щеке. Рюмочкой дело не обошлось. Набрались до изумления. Размахиваю руками, изображая катастрофу из хаера на его бесшабашной голове:

— Мишка, мы сто лет знакомы! Я тебя помню ещё с вот такой причёской!

— Мил, а я тебя помню вооооот такой мелкой, с двумя косичками и в дурацких гольфах.

— Чего это дурацкие? Папа привез. Еле нашел белые.

Сидим молча. Вспоминаем. Одно общее детство на двоих. Ничего из современной ребячьей радости не было — ни умопомрачительных игрушек, ни интернета, ни гаджетов. А мы были счастливы, ужасно и бесповоротно. Нет, мамонтов мы не видели и не плакали, когда те вымерли!

— Мишка, если ты женишься на этой красавице, я тебя лично придушу!

— Мелочь, дорасти сначала.

— Она же совсем без мозгов, ты же видишь.

— Я запрещаю так говорить о ней.

— Как-то неуверенно запрещаешь…

— Мил, помолчи.

— Ты просто спятил, диагноз ясен.

— У нас будет ребёнок.

Лучше бы он меня ударил. Этому я бы смогла найти оправдание и как-то жить дальше. Но эта новость. Она перечеркнула всё. От отчаяния начинаю кричать:

— Ты совсем больной!

Как-то обреченно:

— Ты ничего не понимаешь.

Сидим дальше. Отчетливо понимаю, что больше ничего не будет. Ничего. Совсем. Ни внезапных посиделок, ни задушевных разговоров, ни старой гитары, которая оживала в его руках. Я так и не научилась играть — ни петь, ни танцевать, как говорится.

— Я пойду.

— Иди, мой хороший.

— Напишу.

— Смотри, аккуратнее.

— Запоздалое пожелание…

Дверь захлопнулась, стало тихо. В моём персональном аду будет тихо и холодно. Я знаю. Чтобы не начать вдохновенно рыдать до утра, иду в магазины. Это, как там — шопинг. Вот. Тошно, почти физически ощущаю, как разрывается моё сердце.

— Девушка, давайте выпьем кофе вместе?

— За девушку отдельное спасибо!

— Кофе? Ладно?

— Ладно. Без сахара.

Сидим в неожиданно милом кафе. Кофе без сахара, запомнил. Молчим. Как-то интуитивно угадываю — оба запиваем горе. Хорошо, что есть кофе. Лишь бы утопить этот невыносимый ужас. Его рука дрожит, когда он подносит чашку к губам, шапка молочной пенки покачивается в такт. Нервы. Не у него одного эти нервы. Сидим дальше. Молчим.

Уже открыто рассматриваю своего визави. Он старше меня, видно. Виски седые, красиво. Беззрачково-черные глаза, смуглая кожа. Да, брюнеты — для сильных духом женщин.

— Вас как зовут?

— Мила.

— Это Людмила?

— Это Милана.

— М.

— Угу.

— Я Николай.

— Это Коля?

— Нет. Это Николай.

— Декабрьский?

— Да. День в день.

Голос немного теплеет:

— А вы как догадались?

— Интуиция. Супер-эмпат.

— Да?

— Угу.

— Мила, у вас что-то случилось?

Внезапно начинаю рассказывать: как росли, как самый надежный в мире, как всегда поддерживали друг друга. А теперь — женится, бросает меня одну, уходит к своей силиконовой долине. Уже собираюсь рыдать по детской привычке. Останавливаюсь на полуслове:

— Николай, расскáжете, что у вас произошло?

— Всё пошло, как в анекдоте.

— Муж из командировки вернулся раньше?

— Да. Только будущий муж.

— Я очень сочувствую, это нестерпимо больно.

— Да уж…

Снова молчим. Разговор не клеится. Как его клеить, если такая тоска.

— Николай, спасибо за компанию. Всего доброго!

— Спасибо, Мила. Будьте здоровы.

Внезапно:

— Поехали? Прокатимся по ночному городу?

— Поехали. На моей или на вашей?

— На моей.

На парковке новый субару радостно сверкнул фарами. Как будто извиняясь:

— Садитесь рядом с водительским. На заднем мои вещи.

Молча юркнула на сидение. Дисциплинированно пристегнулась.  Заметил, усмехнулся. Сразу сержусь:

— Я послушная. На работе даже к офисному креслу пытаюсь пристегнуться.

Изумлённо поворачивает лицо. Смеется открыто и заразительно:

— Чтоооо вы делаете?

— Вот так! Покладистая, как все имбецилы.

Смеемся хором, где-то с самого края души тупая боль отпускает понемногу, можно дышать.

— Вам есть, где ночевать?

— Звучит двусмысленно.

— Здрасьте! Никаких намеков, прямо спрашиваю. Вы же с вещами ушли.

— Гостиница, может быть?

— Поехали ко мне, это рядом.

— Поехали. А рюмка коньяка и лимон есть?

— Угу.

Едем, метель. В панорамном окне снег выглядит удивительно. Дома холодно, как обычно по зиме. Кот с хозяйским видом окинул взглядом гостя. Сурово уставился на меня желтыми глазами: «Это не Миша!»

Пожимаю плечами. Миши теперь нам, видимо, не дождаться.

— Здравствуй, кот. Какой ты красавец! Потерпишь моё соседство? Так получается, брат.

Толстяк оценил вежливость гостя и начал увлечено тереться о брюки. Персиковая шерсть симпатично украшает синюю ткань. Смеется под довольное урчание моего невоспитанного кота:

— Смотрите, Мила! У меня теперь дизайнерские брюки!

Долгие бессонные ночи будут потом, когда мы будем жить вместе. А сейчас, торопливо срывая друг с друга одежду и исступлённо катаясь по полу в прихожей, мы просто утешаем друг друга, яростно переживая потерю. Каждый — свою. Бывает такая черная дыра в душе, что её ничем не заполнить. Только теплом другого человека. Вполне удалось. Целует в висок:

— А у тебя есть кровать? На полу жёстко всё-таки.

— Есть где-то…

Оскорбленный кот забрался на шкаф и гневно таращился оттуда. Такое вот кошачье разочарование, а с виду приличные люди. Были.

Собственно, я сегодня просто озверела именно из-за того, что стало совершенно точно известно — отпуск отодвигается на месяц. Зачем мне этот отпуск в октябре? В противную погоду. Вот, теперь сижу, дышу, запиваю кофе свое персональное горе. А пора возвращаться, обеденный перерыв не бесконечный.

Долгожданный октябрь, отпуск. Улечу в Питер, буду грустить, мёрзнуть, по-старушечьи кутаться в теплый шарф и скитаться по ахматовским и пушкинским местам. Никто не любит летать со мной в Питер — там сразу тянет убить старушку-процентщицу и в подворотне спрятать украденное. Подуууууумаешь, эстеты! Буду гулять в гордом одиночестве.

Грустное небо, грустные улицы, ветер с Финского залива пробирает до самой души, ещё и свитер наизнанку надела. Бабушка говорила, это к свиданию. Почему-то вспоминаю несчастного Евгения из пушкинского «Медного всадника». Жалею бедолагу. У меня вот есть спасение — кофе. Устраиваюсь в ближайшей кофейне, жду свой капучино. Интересно, опять с сердечком?

— Воду без газа, пожалуйста.

Подпрыгиваю от неожиданности. Я совершенно точно слышала этот голос и эту фразу. Невоспитанно оборачиваюсь на голос. И совсем уже невоспитанно в упор рассматриваю любителя воды. Даже рот приоткрыла. Детей Сиона я вижу сразу, родная кровь дает о себе знать.

Поднимает глаза:

— שָׁלוֹם

— Да. Здравствуйте!

— Простите, я обознался?

— Не обознались. Я не говорю на иврите. Так получилось.

— Ещё раз простите.

— Ничего. Можно вопрос, пожалуйста?

— М?

— Почему вода?

— Привычка.

— А.

Пью кофе, поглядываю на любителя воды. Смотрит в телефон, резво что-то строчит. Ровный загар, типичный для одной маленькой ближневосточной страны, но такой удивительный для осеннего Питера. Внезапно поднимает глаза, смотрит прямо в душу, кажется.

— А на вашем кофе тоже сердечко нарисовали?

— И не одно, целую гроздь на одной веточке. Лучше бы поросячий пятачок, всё задорнее.

Смеется — нет! — хохочет на всю кофейню, заставив вздрогнуть всех.

— Представил тот шедевр.

— Угу.

Прикладывает руку к груди, легким поклоном извиняется перед всеми за свою выходку. Лица посетителей теплеют. Мне почему-то приятно, что незнакомец оказывается не таким противным, как я себе выдумала.

— Скажите мне, пожалуйста, вы были в августе в Саратове? Новая набережная, летнее уличное кафе?

— Да. Летал к партнерам.

— Я запомнила вашу просьбу о воде.

— Интересно.

Понимаю, что это элегантное завершение беседы. Улыбаюсь, иду к выходу. Шарф теплый, терракотовый, любимая моя подруга связала. Ворчала:

— Хоть разбавить твой вороний гардероб. Как монашка юродивая по улицам бродишь.

Люблю её, мою родную. Она — мои ум, честь и совесть. Одна у меня осталась, когда все мои потихоньку перебрались на погост. Когда я решила уехать, чтобы не ходить больше по невыносимым улицам города моего горя, Ирка рыдала в голос. Теперь каждый год прилетает проведать, поворчать. На душе теплеет — от воспоминаний, кофе, шарфа.

— Можно, я провожу вас?

— А? Что?

— Извините, не хотел напугать. Я всегда прилетаю сюда один, брожу, думаю. Мой Питер, как у Достоевского — серый, пыльный.

— Со мной вот тоже никто не выдерживает экскурсий здесь. Хоть я клятвенно обещаю дурным голосом не завывать про тёмную вуаль...

Хохочет громко, редкие прохожие смотрят заинтересовано.

— Вы филолог?

— Да что ж такое! «С рожденья рок на лбу клеймо мне выжег».

— Вы расстроились? Простите…

— Ну да. Чего уж. Такая вот незадача.

Смеемся оба, прилично, не распугивая замёрзших ворон.

— Вы где в Питере живете?

— Я всегда у тетушки подруги останавливаюсь. Мы с ней нежно любим друг друга — беседы за полночь, воспоминания. Она такой собеседник. Заслушаешься.

— А я здесь, если проездом, у друга живу. Это целая ходячая энциклопедия. Рядом с ним отрастить себе увесистый комплекс неполноценности — мгновение.

Бредем вдоль улицы. В октябре темнеет рано.

— А как вас зовут?

— Моисей.

— Господи помилуй!

— Ну, нет, конечно! Александр. Алекс.

— Рада знакомству. Елена.

— Леля?

— Это для своих.

— Понимаю.

Молчим. Идём. Куда? Не пойму, где мы.

— Александр, вы знаете, куда вы нас завели? По традиции, так и будем 40 лет ходить?

— Угу. Здесь недалеко уже.

Идем дальше, вдыхая питерский воздух, холодный и сырой.

— Вот. Здесь я живу сейчас, а друг в отъезде. Идём?

Ошарашено иду в парадную, даже слова сказать не получается от изумления.

Октябрьское утро в Питере — это вам не в Поволжье. Холодно, мрачно. Теснее прижимаемся друг к другу. Одно одеяло на двоих, дикость какая-то.

— Можно, я буду называть тебя Леля?

— Ты знаешь, как на иврите «я тебя люблю»?

— אני אוהב אותך

— Ты всё знаешь?

— Угу.

Поднимаюсь на локте и смотрю ему в лицо:

— Всё-таки. Почему вода?

Пытается распрямить завиток на моих волосах:

— Терпеть не могу эти сердечки на пенке. Лучше бы поросячьи пятачки рисовали. Всё задорнее.