Немного о пользе кофе⁠⁠

— Мне воды без газа, пожалуйста.

Сижу спиной к новому посетителю, но чувствую, как в душе поднимается отвращение. Притащиться в кафе в обеденное время, чтобы специальным противным таким голосом просить воды. Ладно, это просто я вредная. Человек ни в чем не виноват. Может, он солёных огурцов прямо из банки с утра налопался, теперь вот — воды ему. Картинка такая живая, что настроение немного улучшается, начинаю хихикать. Приносят мой кофе — на пенке непременное сердечко, хоть бы поросячий пятачок нарисовали что ли.

Да, я невозможно злая, это пока не исправить. Нужно тихо посидеть, помолчать. Кофе вот, сейчас сердечко дурацкое перемешаю. Я не люблю уличные кафе, не собаки же — на улице есть. Но именно сегодня зачем-то уселась здесь. Шумно, машины, прохожие, грохот приборов. Как в солдатской столовой, честное слово. Смотрю на одинокое облачко над Волгой. Плывет. Хочется за город, в родительский домик, чтобы босиком по траве, по каменной дорожке, по песчаному берегу…

Собственно, я сегодня просто озверела именно из-за того, что стало совершенно точно известно — отпуск отодвигается на месяц. Зачем мне этот отпуск в октябре? В противную погоду. Вот, теперь сижу, дышу, запиваю кофе свое персональное горе. А пора возвращаться, обеденный перерыв не бесконечный.

Долгожданный октябрь, отпуск. Улечу в Питер, буду грустить, мёрзнуть, по-старушечьи кутаться в теплый шарф и скитаться по ахматовским и пушкинским местам. Никто не любит летать со мной в Питер — там сразу тянет убить старушку-процентщицу и в подворотне спрятать украденное. Подуууууумаешь, эстеты! Буду гулять в гордом одиночестве.

Грустное небо, грустные улицы, ветер с Финского залива пробирает до самой души, ещё и свитер наизнанку надела. Бабушка говорила, это к свиданию. Почему-то вспоминаю несчастного Евгения из пушкинского «Медного всадника». Жалею бедолагу. У меня вот есть спасение — кофе. Устраиваюсь в ближайшей кофейне, жду свой капучино. Интересно, опять с сердечком?

— Воду без газа, пожалуйста.

Подпрыгиваю от неожиданности. Я совершенно точно слышала этот голос и эту фразу. Невоспитанно оборачиваюсь на голос. И совсем уже невоспитанно в упор рассматриваю любителя воды. Даже рот приоткрыла. Детей Сиона я вижу сразу, родная кровь дает о себе знать.

Поднимает глаза:

— שָׁלוֹם

— Да. Здравствуйте!

— Простите, я обознался?

— Не обознались. Я не говорю на иврите. Так получилось.

— Ещё раз простите.

— Ничего. Можно вопрос, пожалуйста?

— М?

— Почему вода?

— Привычка.

— А.

Пью кофе, поглядываю на любителя воды. Смотрит в телефон, резво что-то строчит. Ровный загар, типичный для одной маленькой ближневосточной страны, но такой удивительный для осеннего Питера. Внезапно поднимает глаза, смотрит прямо в душу, кажется.

— А на вашем кофе тоже сердечко нарисовали?

— И не одно, целую гроздь на одной веточке. Лучше бы поросячий пятачок, всё задорнее.

Смеется — нет! — хохочет на всю кофейню, заставив вздрогнуть всех.

— Представил тот шедевр.

— Угу.

Прикладывает руку к груди, легким поклоном извиняется перед всеми за свою выходку. Лица посетителей теплеют. Мне почему-то приятно, что незнакомец оказывается не таким противным, как я себе выдумала.

— Скажите мне, пожалуйста, вы были в августе в Саратове? Новая набережная, летнее уличное кафе?

— Да. Летал к партнерам.

— Я запомнила вашу просьбу о воде.

— Интересно.

Понимаю, что это элегантное завершение беседы. Улыбаюсь, иду к выходу. Шарф теплый, терракотовый, любимая моя подруга связала. Ворчала:

— Хоть разбавить твой вороний гардероб. Как монашка юродивая по улицам бродишь.

Люблю её, мою родную. Она — мои ум, честь и совесть. Одна у меня осталась, когда все мои потихоньку перебрались на погост. Когда я решила уехать, чтобы не ходить больше по невыносимым улицам города моего горя, Ирка рыдала в голос. Теперь каждый год прилетает проведать, поворчать. На душе теплеет — от воспоминаний, кофе, шарфа.

— Можно, я провожу вас?

— А? Что?

— Извините, не хотел напугать. Я всегда прилетаю сюда один, брожу, думаю. Мой Питер, как у Достоевского — серый, пыльный.

— Со мной вот тоже никто не выдерживает экскурсий здесь. Хоть я клятвенно обещаю дурным голосом не завывать про тёмную вуаль...

Хохочет громко, редкие прохожие смотрят заинтересовано.

— Вы филолог?

— Да что ж такое! «С рожденья рок на лбу клеймо мне выжег».

— Вы расстроились? Простите…

— Ну да. Чего уж. Такая вот незадача.

Смеемся оба, прилично, не распугивая замёрзших ворон.

— Вы где в Питере живете?

— Я всегда у тетушки подруги останавливаюсь. Мы с ней нежно любим друг друга — беседы за полночь, воспоминания. Она такой собеседник. Заслушаешься.

— А я здесь, если проездом, у друга живу. Это целая ходячая энциклопедия. Рядом с ним отрастить себе увесистый комплекс неполноценности — мгновение.

Бредем вдоль улицы. В октябре темнеет рано.

— А как вас зовут?

— Моисей.

— Господи помилуй!

— Ну, нет, конечно! Александр. Алекс.

— Рада знакомству. Елена.

— Леля?

— Это для своих.

— Понимаю.

Молчим. Идём. Куда? Не пойму, где мы.

— Александр, вы знаете, куда вы нас завели? По традиции, так и будем 40 лет ходить?

— Угу. Здесь недалеко уже.

Идем дальше, вдыхая питерский воздух, холодный и сырой.

— Вот. Здесь я живу сейчас, а друг в отъезде. Идём?

Ошарашено иду в парадную, даже слова сказать не получается от изумления.

Октябрьское утро в Питере — это вам не в Поволжье. Холодно, мрачно. Теснее прижимаемся друг к другу. Одно одеяло на двоих, дикость какая-то.

— Можно, я буду называть тебя Леля?

— Ты знаешь, как на иврите «я тебя люблю»?

— אני אוהב אותך

— Ты всё знаешь?

— Угу.

Поднимаюсь на локте и смотрю ему в лицо:

— Всё-таки. Почему вода?

Пытается распрямить завиток на моих волосах:

— Терпеть не могу эти сердечки на пенке. Лучше бы поросячьи пятачки рисовали. Всё задорнее.