Серия «донбасский нуар »

Война - это когда выключают цвет...На Донбассе война опознается по выключенному цвету. Даже со светом все не так плохо - благодаря героизму, иначе не скажешь, тамошних энергетиков и коммунальщиков свет все равно мерцал, затихал, а потом оживал. И в урбанистической разномастности этого места война с ее приметами вылупляется не сразу, опознается только если присмотреться, новые руины теряются в невероятно буйном частном секторе и еще советской типовой жилой застройке, подправленной кто во что горазд причудливыми версиями балконов и окон, и иногда вспарываемой невероятными и по-царски роскошными архитектурными заплатами сталинского ампира, который здесь отменной выделки, не типовой, а на поверку оказывающийся или баней, или больницей.

А вот по выключенному цвету война опознается безошибочно. А потому у Светки была своя война. Война с войной, война за цвет, за право на цвет. Светка работала в донецком «Зеленстрое».

Она не могла так сказать себе и другим - я воюю с войной, я служу чему-то большему, есть что-то что выше меня. Но она так жила. И нельзя сказать, что это самое, которое "выше" и "больше" ее, простого человека, придавливало к земле или гнуло. Наоборот, на Донбассе, как и на всем русском юге, люди работают не совсем так как на севере, в краях с более суровым климатом. На юге у всех главная профессия - это жизнь. В тех местах главная работа, которую работает человек - это отправление жизни.

Постройка кухни-времянки во дворе, новый забор, свежепроведенный газ, новая крыша или пристрой к дому - это очень важные, почти исторические, жизненные вехи...Там на юге должно что-то такое особенное произойти, чтобы работа стала жизнью. И речь не о жизни, которая становится главной работой, которая в свою очередь оборачивается жизнью. Нет, тут речь о работе, какой-то внешней работе, за которую положена заплата, и которая вдруг становится твоей жизнью...Для того, чтобы для Светки работа стала жизнью, должно было случиться нечто особенное и невероятное вроде падения метеорита на землю или войны. Вот оно и случилось. Случилась война.

И работа для Светки стала жизнью, потому что могла победить нежизнь, и Светка это очень хорошо чувствовала, будучи окруженной своими вечными пацанами - что мужем, что старшим сыном. Светка не очень понимала, как это...ну, например, сына воспитывать. Сроду ее никто не воспитывал, она сама выросла и точно никого воспитывать не собиралась. Вон, еда в холодильнике, сотня на карманные расходы в тумбочке - уже не ребенок, сам разберешься. И сын как-то сам во всем этом разобрался и с Божьей помощью, а также при содействии тещи, улицы и Светкиного брата рос на удивление парнем неплохим, не гнилым и самостоятельным.

Второго вечного пацана, Светкиного мужа, звали Лехой. Вообще-то не нужно было смотреть в Лехин паспорт, чтобы убедиться в том, что ему крепкие и надежные 50 +, но как-то язык не поворачивался звать его по отчеству или даже спрямить сжатое в комок Леха в более плавное и степенное Алексей. Это был именно Леха, вечный донбасский пацан, из души которого был еще до рождения ампутирован ген старения. И видимо будет он до конца жизни гулять с такими же пацанами. В этом вечном пацане Лехе был одно важное достоинство – какой-то абсолютный пацанский слух на пошлость. Такие пацаны лехи даже в рубище, даже в грандиозном подбухе не умели быть пошлыми. Они всегда и во всем были органичны, равны себе…

И видимо Леха рано расслышал все нарастающую как зловещий гул пошлость украинской государственности, а потому жил не особо с ней пересекаясь. На донбассе это было можно - родичи, обожавшая его и все прощавшая ему жена, там перехватил, тут крутанулся...Из своего вечно счастливого подполья Леха вылез уже в ДНР, потому что те хоть и не без греха, но свои.

Вот это свое нехитрое семейное хозяйство Светка защищала на своей войне с войной, облачаясь в боевой доспех - ядовитого цвета жилет.

Война за цвет на донецких клумбах была тяжелой работой - нужно постоянно было что-то пропалывать, поливать, укрывать, перетаскивать, что-то подсказывать тем, кто тоже в своих дворах вел свою войну за право на цвет, высаживая самодельные цветники...Светке помогали что-то перетаскивать - останавливается машина, выходит из нее мужик, почти без слов берет Светкину поклажу, кивком спрашивает "куда?", Светка показывает, он перетаскивает, прыгает в свою машину и уезжает.

А когда в Донецке с водой стало совсем все плохо, на полив роз воду не жалели и для себя ее не крали, и в этом было особенное торжество донецкой армии цвета на этой войне, воспарение духа и человечности...

А потом с той стороны прилетело зло, осмысленное, темное, настоящее зло - весенний Донецк забросали коварными минами-лепестками, которые сразу потерялись, спрятались в клумбах и парках...эти мины не убивали, но калечили...Светке такая мина оторвала кусок стопы...

И вдруг оказалось, что Светку все любят...Видимо ее и раньше все любили, но вида не показывали, а теперь обнаружилось, что ее любит сын, любит и заботится о ней...И вечный пацан Леха как-то неуклюже, неумело, косолапо, но тоже одаривал ее нежностью и любовью...И на ее несчастье вдруг собралась толпа родичей, о некоторых она даже уже и не помнила...Толика скупой любви досталась ей и от местных властей, и с работы...А потом из большой России ей привезли какой-то хитрый протез, который она очень быстро из упрямства и желания жить и работать освоила. Хоть и с инвалидностью ее приняли на работу. Теперь она делала работу конторскую, т.к. стоять раком или сидеть вприсядь над клумбой она уже не могла, но все равно была при деле, при этом большом и великом деле - войне за цвет, войне с войной.

а еще этот слон оправдывает свое существование тем, что часто и справедливо охаиваемая российская бюрократия все же исправно делает две, но самые главные, вещи. Первое, она защищает нас от дурака. верховного и сановного дурака. и даже когда один большой и пьяный дурак все же просочился, она как могла нас от него защитила и совсем похоронить державу не позволила. чего не скажешь о другой, соседней и сестринской державе, в которой бюрократическая защита от дурака была сломана уже как четверть века, и дураки начали ее доламывать. а самый последний дурак, который оказался еще и клоуном, вообще доигрался до чертиков - до войны, которую мы сейчас вместе и воюем.

второе. российская государственность хорошо делает свою самую главную работу. собственно когда-то государство и задумывалось для того, чтобы защитить человека от самого страшного врага и зверя - от него самого.

в свой прекрасный имперский период российское государство не чуралось даже некоторой поэзии, чего-то возвышенного. оно придумало и сочинило очень неплохую страну, как это выясняется особенно сейчас. у этой страны много ресурсов, выгоды от выхода к трем океанам в дни всемирной логистической революции, много пресной воды, умеренный климат, который с каждым годом становится все более умеренным. словом правда симпатичная страна получилась. из этой имперской поэтики родилась особенная административная физика и даже особое административное рацио. а еще из этой имперско-административной поэтики родились русский язык и Пушкин, которыми мы дышим и надышаться не можем.

российская государственность многое видала, со многим имела дело, мало чему удивлялась и удивляется, но все же не научилась видеть то, что обычно ее, российскую государственность, спасало и спасает - чудо. с чудом у нее всегда выходят проколы. чудо очень сложно классифицировать, унифицировать, спрямить и назвать. вот как можно было назвать 6-й батальон территориальной обороны под донецком? а потому пришел на выручку неизменно талантливый в этом деле южнорусский народ, который назвал их паралимпийцами .

в этом отряде буквально все были поранены. эти очень разные люди хорошо воевали на не самом простом участке и представляли  полный набор ранений, которые можно получить в позиционной войне - недолеченые осколочные ранения, нарушение координации или частичную глухоту из-за минно-взрывных травм, ампутации пальцев и частей стоп, всевозможные контузии. эти люди звенели на металлоискателях и светились на рентгенах, странно звучали, но обманывая физику, делали свое ежедневное чудо

они воевали свою войну, играли свою партию в извечном противостоянии идеального и реального. и может не без их участия в сегодняшнем мире идеальное берет верх над реальным.

они отдали в залог вечности части свои тел и физиологических способностей и жили на процент бытия. наверное это их хранило, как и хранил замечательный командир с позывным "злой"

но паралимпийцев все равно расформировали, включили в реестр минобороны, кого-то списали, кого-то направили в другие подразделения

так испарилось, упорхнуло и куда-то улетело еще одно странное, но самое настоящее донбасское чудо. ведь рано или поздно чудеса заканчиваются  и приходит по-своему прекрасная и тоже богатая на уже свои чудеса повседневность приличного и регулярного государства...а это чудо улетело туда, в русскую вечность, чтобы его помнили и рассказывали о нем другим...

эти существа расползались, разбегались и разлетались по неласковой в своем климате округе, изумляя и пугая непривычных к таким чудесам природы двуногих обитателей, разной степени достатка, но по преимуществу людей небогатых, или даже скорее бедных, а потому тоже оказавшихся оставленными и брошенными

ходили легенды о вычурной, какой-то одновременно и барочной и рокайльной,  стае собак самых невероятных пород, которые мгновенно замораживали не изумленный, а...о...вший взгляд невольных наблюдателей этого явления, которое потом как бы в качестве расплаты за минуты экзистенциальной слабости умелые на язык южно-русские люди припечатывали талантливыми, острыми, но не без сочувствия словами

пока окрестные жители привыкали к тому, что мир устроен гораздо сложнее, красок в нем больше, чем они думали, а пределов фантазии творца нет...начал свое путешествие в какую-то одному ему ведомую сторону кенгуру

само его путешествие было было чудом, которое так навечно и останется тайной, ясно было только одно - пока кенгуру своими нелепыми прыжками неутомимо и трогательно мерял донбасские пространства он как-то растерял все эти блестки, отметины и раны предвоенного украинского декаданса...все чаще его провожали задумчивые взгляды каких-то других людей, из какого-то другого мира, уже скупого на удивления и изумления

а однажды чуткий слух спящего путешественника уловил по-детски удивленное любопытство - кто это тут у нас?...а чей-то бархатистый бас выдал катарсис - во дела! любопытствующий голос принадлежал лешке, любимцу всего батальона, парню незлобливому и доброму, может не слишком словоохотливому и  выше среднего задумчивому, но бойцу телесно и в автоматизме мысли и скорости реакций даже талантливому для войны...а бас был щедро отдан михалычем, неопределенного возраста дядькой, который как инопланетянин обладал редчайшим даром терраформирования, превращения даже немыслимого ада в среду более или менее сносного человечьего существования

михалыч начал вводить элементы порядка в это чудо столкновения с чудом...он как-то сразу разложил все по полочкам - тут было только два варианта - че берем с собой, или пусть прыгает дальше? возьмем с собой - не со зла но уморим бедолагу, тут люди-то не задерживаются, а этот в момент сдвухсотится...а так, если пока прыгает, и вообще досюда допрыгал, то может и поживет еще...михалыч всегда говорил как будто размышлял в слух, но его слушали очень внимательно, и за мыслю следили все.. даже наачальство...лешка приуныл, но согласился с обещавшим кенгуру некоторое продолжение жизни вторым вариантом...попрощавшись глазами с ним, оба пошли по своим делам, а лешка только время от времени оглядывался...оглядывался…оглядывался… пока не замер - михалыч, гляди, он прыгает за нами...кенгуру прыгал за ними...допрыгал и затих у этой тоже по-своему примечательной пары с лешкиной стороны...михалыч ехидно улыбнулся, извинился перед самим собой лаконичным - "вот ведь...ладно пошли"....и они пошли, двое шли, а третий прыгал

в батальоне заморского прыгуна сразу же окрестили по-южному талантливо и точно – Скакуасом

скакауас упрямо прыгал только за лешкой, а если кого и слушал, то в круг избранных входил еще и михалыч...лешка очень быстро опознал в кенгуру породу валлаби, вычитал все о том, чем их кормить можно, а чем нельзя...узнав это, он как-то не без содрогания выдохнул, т.к. слава богу пронесло и никто не успел его покормить молочкой или сладким...а дальше уже лешка строго блюл рацион скакуаса, а если кто-то нагловато сожалел о фруктах или овощах, которых и самим не хватает, имел дело с таким взглядом михалыча, что мгновенно осекался и смотрел в сторону

а скоро уже никто не сетовал и не сожалел...все полюбили скакуаса, который превратился в чудо прирученное, рутинное, теплое, жутко уютное и уморительное...лешка берег его изо всех сил, пока не стрехсотился и был увезен на лечение...тогда вообще было жарко, ранение лешки было скорее везением, но скакуасу с михалычем вообще было хоть бы хны,  и в госпитале у лешки постоянно ныло сердце, он представлял себе как скакуас стоит один среди малознакомых людей, со всем своим хозяйством странности---ушами, взглядом по бокам и вперед одновременно...лешка не убежал из госпиталя как в книгах и фильмах про войну, но очень торопился обратно в часть

а когда вернулся, то сразу попал в тугой зажим глаз михалыча, который сразу же перестал быть михалычем, это был какой-то совсем другой человек...он извинялся, едва ли не заискивал и с огромным трудом и натугой протащил лешку к тому суровому факту, что скауаса больше нет - после той жары, на которой лешка стрехсотился, очень многие стали вообще двухсотыми, и прибыло пополнение, а он был в зашиве  и не доглядел, и кто-то в порыве любопытства, любви и умиления накормил скакуаса какой-то гадостью, и скакуас скопытился...лешка все это слушал, глядя мимо...он как-то сам нашел место, где честь по чести погребли скакуаса и сидел, затихший долго...потом услышал из-за спины еще одно извинение - это был какой-то новый, незнакомый ему парень, который сказал - прости брат, это я ему шоколадку дал...я правда не знал...

лешка очнулся и пристально посмотрел на парня и сказал "дурак!" и пошел куда-то туда...лешка где-то приземлился и долго думал как обычно...все знали, что он думает всегда о каком-то своем, а сейчас он думал об общем, об этом нелепом скакуасе, который был ему дороже живых людей, на его глазах погибших...и этих людей он почему-то не оплакивал, а скакуаса оплакивал, это странное и нелепое существо он оплакивал, а какие-то нестранные, обычные или в меру обычные люди так и ушли им не оплаканные и не помянутые, и это было неправильно...а может в скакуаса поместились все те, кого канцелярским строгим саваном деликатно, без дурной словесной экзистенции прикрыли словом "двухсотые", и он оплакивает их души, напоследок собравшиеся в душе скакуаса...словом лешка обо всем этом думал, долго думал, мысли набегали на другие мысли, туго перемешивались… и никто ему не мешал...а со следующего дня лешка стал неразлучным другом с тем парнем, которого кстати звали тимуром

когда же александр решал не быть, то его небытие можно было отследить только, пожалуй, что по незаметно исчезающим продуктам из дорожных забегаловок и окраинных домов.

пребывая в свое задумчивом небытии александр терпеливо наблюдал прорастание живого...он видел в замедленном белом шуме как раскрывается цветок, теперь он знал как это бывает...в своем небытии он даже обманывал вечно недоверчивых зверей, которые не замечая его охотились, совокуплялись, убегали, догоняли, рожали, спали...иногда рукотворное и человечье в бешенном ритме, суетно, кинжальным росчерком врывалось в течение и дыхание живого...слишком быстро - раздраженно фиксировал для себя александр

александр умел не быть грамотно и профессионально - за, вне, над, под… мета-не бытие было для александра автоматическим, самослучающимся...но тут человеческое существо властно и быстро направилось в пространство отсутствия александра...в этом было что-то раздражающее, отвлекающее, назойливое. александр впервые в своей жизни выстрелил инстинктивно...холодным рассудком не сразу он добрался до упавшего паренька с голубыми глазами...безупречно откалиброванная оптика александра всматривалась в лежавшее в поле тело...взгляд александра отскочил от удивленно открытых глаз лежавшего, потом он стыдливо стал обшаривать камуфляж, добравшись до того места, где должен быть шеврон. александр вынес приговор самому себе - свой!

александр долго свой кинжальной оптикой прощался с парнем, а когда простился...это было на второй день...он решил не быть уже по-настоящему. его так хорошо научили не быть понарошку, не быть как бы и вроде, что не быть на самом деле стало задачей почти не выполнимой

александр нащупывал дорогу к настоящему небытию долго, оставляя следы...этими следами были убитые им чужие, враги...уже определившись со концовкой сценария своей уже точно последней жизни , александр всматривался в чужие и как бы пробовал самые разные концовки, превращая течение странной повседневности врагов в драматургические конструкции...он пробовал самые разные варианты...он заканчивал чужие пьесы в самых неожиданных местах и ...буквально…один враг с помощью подсказки александра поставил точку в собственной пьесе на какой-то страшной, дебелой и пьяной бабе, которая сначала довольно тормошила своего любовника, видимо думая, что тот ушел во временный астрал в избытке чувств, а потом стала немо кричать и двигаться суетливо, беспомощно

александр искал свой способ умереть, который не оскорбил бы его разум...но  все эти способы давали сбой, даже пролетавшие неподалеку дроны даже ночью игнорировали инфракрасное излучение александра, который ждал за собой охоты...а потому александр продолжал жить и убивать

заблудившийся и ничей снайпер уже стал настоящей легендой...командиры своих земель переспрашивали недоуменно - он чей? твой? - и получали ответ - не мой, а я думал, он твой...во дела! хочется наградить человека, а мы не знаем кто...александр выбил комсостав всех окрестных хохлов...о нем слагали мифы...о неудачах в поисках правильного способа умереть регулярно становилось известно всему фронту...об этом странном заблудившемся снайпере писала гудела медийная толпа....этот гул нарастал, у него была скорость и инерция...этот гул жил своей жизнью...как-то не сразу все заметили, что александр перестал оставлять следы своих поисков...наверное все же он нашел свой способ уйти насовсем...и этот способ не оскорбил разум александра

на работе петрович уперся в свой потолок, это был неплохой, но и не какой-то особенный потолок, уходить куда-то в другое место было поздно, сослуживцы его любили, тянулись к нему, начальство общалось доверительно, премией не обижали,  тут вроде тоже все ехало на не облагаемой штрафами допустимой скорости

все это он обдумывал в поезде пытаясь понять, почему он пошел на войну...

петровича как обычно назначили главным над простыми людьми, люди оказались разными - от молодых ребят до его сверстников...петровича всегда назначали этой жизненно необходимой прослойкой между начальством и простыми людьми...петрович уже давно понял, что такие петровичи очень нужны, без них ничего ни в державе, ни в хозяйстве особо не работает

потекла военная суета и повседневность...привычный ход иногда высекал искру  одной угловатой и резкой мысли о том , что в любой момент его могут того...но военная рутина как-то притупила это жало и отложила его куда-то далеко

молодые были привычно молодыми, взрослые интересовали его больше...это были какие-то неумелые взрослые, которые так и не научились стареть

взрослых неумех он учил стареть, большинство оказалось плохими учениками. но кое-кто отозвался и петрович обзавелся столь нужными ему в хозяйстве  помощниками…военный быт стал у него солидным и ехал как хороший танк

молодые же требовали чего-то другого...он долго не понимал, чего...он даже перестал удивляться тому, чем постоянно норовили удивить его молодые ребята...с помощниками он подчищал, поправлял, направлял, приказывал, утешал, подкармливал, слушал, просил заткнуться, один раз даже профилактически дал подзатыльник

построенный им мирок жил, праздновал, оплакивал и поминал оглушительным молчанием ушедших, иногда вспенивался особенно удачными шутками, пополнялся новыми людьми

время от времени они воевали...это было не совсем так как в книжках...в хозяйстве петровича чаще ждали, передвигались, обустраивались, а еще наощупь пытались воевать какую-то новую войну...петрович ехал на войну старую, ему знакомую, а тут было что-то другое...для этой войны умные люди ему еще не придумали кучу слов, а потому очень многое на этой войне убивало, особенно ранило и калечило бесстыдно, бессловесно и самозванно...

любимой присказкой петровича была такая - вот тебе и юрьев день...петрович ее повторял регулярно, а потому она у него затерлась, растеряла все смыслы и означала, что что-то не так. петрович не понимал, что это была подсказка ему...подсказка на том важном экзамене, который он сейчас сдавал на войне и вообще в этой жизни...петрович знал, точно знал что все и в мире и в этой войне очень сложно...он понимал что многое не понимает...но имел свое право - право на свой, частный юрьев день, который был выходом из всего запутанного, сложного и тревожного

петрович обязательно осознает то, что управляло им в его твердом намерении пойти на эту новую войну...а пока он думал о грядущем бое

перед этим боем он со всеми помирился в своей душе...даже про детей своих он все понял...он понял, что ему нужно от них...ему нужно чтобы они были, просто были...и все эти его сослуживцы тоже должны быть, потому что...молодые ведь тоже чьи-то дети, а не научившиеся стареть взрослые вообще были какими-то общими детьми, и его тоже

когда случился бой петрович уже точно знал, что нужно делать. он должен был их всех защитить...он обнаружил в себе все что знал он сам, что знало его тело, что накопилось и спрессовалось в его опыт и начал...он стрелял, он передвигался как рысь...он орал...он был впереди…для него важно было, что все позади, он защищал тех, кто должен был быть