Античная Греция

Почему одна девушка на берегу заставила усомниться в привычной истории создания «Одиссеи»

На мокрой гальке лежали тяжёлые складки выстиранной ткани. От реки тянуло прохладой, в воздухе смешивались запах оливкового масла, нагретой шерсти и речного ила. Пока одежды сохли на солнце, царская дочь Навсикая и её служанки играли в мяч.

Один неудачный бросок — и мяч упал в воду.

Девушки вскрикнули.

В зарослях неподалёку проснулся Одиссей: обессиленный после кораблекрушения, покрытый морской солью, без одежды и без малейшего представления, на какой земле оказался. Он отломил широкую ветвь, прикрылся ею и вышел к девушкам.

Служанки бросились врассыпную.

Навсикая осталась стоять.

Получилась довольно странная сцена для великого героического эпоса. Перед нами прославленный воин, переживший Троянскую войну и гнев богов. Но в эту минуту у него нет ни корабля, ни оружия, ни спутников, ни даже плаща. Его возвращение домой полностью зависит от юной девушки, приехавшей к реке стирать бельё.

Кто придумал эту сцену?

И почему человек, создавший одно из главных произведений древней литературы, так хорошо знал мир молодой женщины?

Царевна, которая не нуждается в спасении

Навсикая появляется в «Одиссее» ненадолго. Она не сражается с чудовищами, не накладывает заклятий и не удерживает героя на волшебном острове. В обычном пересказе ей достаётся скромная роль доброй царевны, которая нашла Одиссея на берегу и помогла ему добраться до дворца.

Но стоит перечитать шестую песнь внимательнее — и привычная картинка начинает заметно меняться.

Навсикая не просто проявляет милосердие. Она мгновенно оценивает ситуацию и принимает решения за всех присутствующих. Возвращает испуганных служанок, велит принести чужаку одежду, масло, еду и вино. Затем объясняет Одиссею дорогу и подробно инструктирует, как вести себя во дворце.

И самое интересное: войдя в город, он должен искать покровительства не столько у царя Алкиноя, сколько у его жены Ареты. Навсикая прямо говорит, что именно расположение царицы поможет страннику получить корабль и вернуться домой.

Одиссей умеет находить выход из любых ловушек. Но здесь он оказывается в мире, правил которого не знает. Навсикая понимает их гораздо лучше.

Она даже запрещает ему идти рядом с её повозкой по улицам города. Не потому, что стыдится оборванного чужеземца. К тому времени Одиссей уже вымыт, одет и благодаря Афине выглядит почти как бог.

Навсикая боится сплетен.

Если горожане увидят царскую дочь рядом с красивым незнакомцем, они немедленно решат, что она тайно нашла себе мужа. Репутация девушки окажется испорчена ещё до того, как она успеет объяснить, откуда взялся этот человек. Поэтому Одиссей должен отстать, подождать в роще и войти во дворец отдельно.

Подумайте только: автор героического эпоса на несколько сотен строк забывает о морских чудовищах и войне, чтобы точно разобрать социальную опасность, угрожающую незамужней девушке в маленьком городе.

Одиссею встреча несёт спасение. Навсикае — возможный скандал. И автор текста прекрасно понимает обе стороны.

Слишком подробно о стирке для великого эпоса

Даже поездка к реке описана с подозрительной обстоятельностью.

Афина приходит к Навсикае во сне и напоминает, что та скоро может выйти замуж, поэтому пора привести в порядок праздничные одежды. Утром девушка просит у отца повозку и мулов, но стесняется прямо заговорить с ним о свадьбе. Мать складывает ей еду, вино и золотой сосуд с оливковым маслом. У реки девушки топчут одежду в воде, раскладывают её сушиться, купаются, умащают кожу маслом и только после этого начинают играть.

Для современного читателя это просто живописная бытовая сцена.

Но для истории литературы она превратилась в настоящую занозу.

Почему древний певец, которого веками представляли слепым старцем, исполняющим песни о битвах перед мужчинами-воинами, так уверенно описывает девичью стеснительность, подготовку приданого, отношения матери и дочери, устройство стирки и страх перед городской молвой?

Ну… как вам сказать.

В конце XIX века нашёлся человек, который решил ответить на этот вопрос самым радикальным образом.

Викторианец, который отнял «Одиссею» у Гомера

К гомеровской поэме Сэмюэла Батлера привёл не научный спор, а музыка. В конце 1880-х годов он вместе со своим другом Генри Фестингом Джонсом работал над ораторией об Одиссее и ради неё снова погрузился в странствия героя. Вскоре простого перечитывания ему оказалось мало: Батлер взялся переводить поэму на английский язык прозой.

Работа шла медленно. К 1891 году он добрался до песен о циклопе и Кирке. И где-то на этом участке пути его осенила мысль, которую сам Батлер позднее сформулировал предельно ясно: перед ним произведение не старого слепого певца, а молодой женщины. Именно внимательное чтение и перевод заставили его заметить то, мимо чего прежние толкователи проходили веками: в «Одиссее» слишком много места отдано домашнему укладу, женским заботам, брачным обычаям и насмешке над мужской самоуверенностью.

Затем у этой догадки появилась география. Во время поездок по западной Сицилии Батлер решил, что за страной феаков скрываются окрестности Трапани. Он ходил по побережью с фотоаппаратом, снимал гавани, лодки, дворы и животных, а потом сопоставлял увиденное с маршрутом Одиссея. В январе и феврале 1892 года Батлер уже публично изложил первые доводы в статьях, а затем продолжил развивать свою теорию в лекциях и публикациях.

В 1897 году в Лондоне вышла его книга The Authoress of the Odyssey — название можно передать как «Женщина — автор “Одиссеи”». Батлер утверждал, что поэму создала совсем молодая незамужняя женщина из Трапани, а собственный образ она оставила в тексте под именем Навсикаи. Полный прозаический перевод «Одиссеи» он опубликовал только в 1900 году, хотя к выходу книги о женском авторстве перевод уже был закончен.

Разумеется, Батлер не нашёл древнего свитка с женским именем и не обнаружил в сицилийской земле подпись неизвестной поэтессы. Он пытался восстановить автора по самой поэме: смотрел, какие стороны жизни тот знает особенно хорошо, кому отдаёт право принимать решения, над чем смеётся и в каких сценах вдруг становится необыкновенно внимательным к мелочам.

И прежде всего Батлер всматривался в Навсикаю. Она показалась ему слишком живой, самостоятельной и точно написанной, чтобы быть всего лишь случайной помощницей, встретившейся Одиссею по дороге домой.

Молодая поэтесса оставила себе одно утро у реки

По мысли Батлера, женщина, создавшая «Одиссею», вписала в поэму и себя — под именем Навсикаи. Одиссею она отдала моря, бури, чудовищ и славу героя, а себе оставила дом родителей, служанок, повозку с бельём и берег реки.

Именно здесь великий странник предстаёт не победителем, а человеком, которому нечего предложить. У Навсикаи же есть всё необходимое: одежда, пища, знание дороги и право решить, помогать ли незнакомцу.

Батлер видел в этой сцене почти личную фантазию молодой поэтессы. Герой сам выходит к ней из зарослей, сравнивает её с богиней, желает счастливого брака и затем без спора следует её советам.

После этого Навсикая почти исчезает из повествования. Она не становится наградой Одиссею, не отправляется вслед за ним и не требует места в развязке. Ей будто достаточно один раз войти в собственную поэму, встретить героя и отпустить его дальше.

В «Одиссее» мужчины странствуют, а женщины определяют исход

Батлера убедила не одна Навсикая. Во всей поэме он видел необычное для героического эпоса распределение сил. Одиссей плывёт, сражается, лжёт, теряет спутников и корабли, но важнейшие повороты его пути зависят от женщин.

Афина ведёт его домой. Калипсо решает, отпустить ли пленника. Кирка сначала подчиняет его спутников, а затем помогает самому Одиссею. Навсикая выводит его с берега к дворцу, Арета определяет, примут ли чужеземца, а Пенелопа решает, признать ли в вернувшемся страннике мужа.

Эти женщины не сидят в стороне, пока мужчины совершают подвиги. Без их решения Одиссей не может продолжить путь.

Дом в поэме тоже не служит декорацией для мужской славы. Здесь ткут и стирают, распоряжаются запасами, следят за служанками, решают вопросы брака и наследования. Батлеру казалось, что мужчина не стал бы уделять этому столько внимания.

Именно здесь его теория становится уязвимой.

Женские персонажи ещё не значат, что автор женщина

Главная слабость рассуждений Батлера заключается в их обманчивой простоте.

Если писатель хорошо описывает войну — значит, он мужчина.

Если понимает стирку и ткачество — значит, женщина.

Сегодня такая логика выглядит довольно наивно. Автор способен внимательно наблюдать чужой опыт, а поэт устной традиции вообще работает не только с собственной жизнью, но и с огромным запасом унаследованных сюжетов, образов и формул.

Батлер искал одного человека, сидевшего над почти готовым текстом, словно писатель XIX века над рукописью романа. Современное понимание гомеровского эпоса гораздо сложнее: «Илиада» и «Одиссея» выросли из длительной устной традиции и могли складываться на протяжении поколений.

Поэтому установить пол единственного «настоящего Гомера» по бытовым деталям едва ли возможно.

Не меньше вопросов вызывает и Трапани. Батлер старательно сопоставлял земли феаков и путешествия Одиссея с сицилийской географией, но его локализация осталась именно авторской гипотезой, а не установленным местом создания поэмы.

И всё же отмахнуться от него полностью не получается. Он мог ошибиться с ответом, но заметил действительно важную вещь.

А что, если в эпосе звучит не один голос?

Вопрос, вероятно, стоит задавать иначе.

Не «был ли Гомер женщиной?», а «могли ли женские голоса участвовать в создании того, что мы называем гомеровским эпосом?»

Устная традиция никогда не состояла из одного жанра. В неё входили героические песни, гимны, свадебные напевы и погребальные плачи. Исследователи гомеровской поэзии отдельно отмечают роль женского плача среди песенных форм, влиявших на развитие эпоса.

Женщины могли не выступать перед царской дружиной как знаменитые аэды. Их имена могли не сохраниться. Но они пели над умершими, рассказывали истории во время работы, передавали дочерям песни о свадьбе, разлуке, ожидании и возвращении.

Эпос мог впитывать эти голоса столетиями.

Тогда подробная стирка Навсикаи уже не требует существования одной тайной сицилийской поэтессы. Она могла прийти в «Одиссею» из женской песни, семейного рассказа или старого сюжета, который переходил от исполнительницы к исполнителю, меняясь при каждом новом пересказе.

Мы не знаем. Но отсутствие имени ещё не означает отсутствия голоса.

Так кто же придумал Навсикаю?

По древней традиции — Гомер.

По версии Сэмюэла Батлера — молодая женщина с западного берега Сицилии, которая вписала себя в поэму под видом царской дочери.

По логике устного эпоса — множество рассказчиков, среди которых вполне могли быть и безымянные женщины.

Навсикая так и остаётся у реки. Рядом сохнет чистая одежда, мулы щиплют траву, а служанки осторожно возвращаются к незнакомцу, которого ещё минуту назад приняли за дикое существо.

Она даст ему плащ, накормит и покажет дорогу.

Одиссей вскоре уплывёт. Вернётся к Пенелопе, уничтожит женихов и снова станет хозяином собственного дома. А девушка, без которой это возвращение могло вовсе не состояться, останется на далёком берегу.

Возможно, Сэмюэл Батлер был неправ и никакой единственной авторессы «Одиссеи» никогда не существовало.

Но он заставил нас заметить то, что долго оставалось почти невидимым: на несколько мгновений величайший герой древности оказывается внутри женского мира. И этот мир описан не снаружи, не свысока и не как случайное украшение.

Он описан так, будто автор прекрасно знал, чего стоит девушке остаться на месте, когда все остальные разбежались.

Сюжетные парадоксы — главное, что отличает греческие предания от сухих исторических хроник, — и то, что привлекает в них больше всего. Ярче всего это видно в истории Гераклидов. В Пелопоннес потомки героя явились во главе войска, готового силой выбить местных царей из их укрепленных владений. Но пока армия осаждала Аргос, Мессению и Лаконику, сами вожди упрямо отказывались считать себя чужеземными захватчиками.

И вот что интересно: как поход, растянувшийся на несколько поколений, полностью перевернул для людей восприятие пространства. Весь огромный Пелопоннес со всеми его крепостями и городами словно сузился в их сознании до размеров родного дома, куда они просто заходят после долгого отсутствия. Для них, как и для последующих поколений эллинов, всё это масштабное предприятие оставалось не завоеванием чужой территории, а возвращением домой — законным восстановлением права, некогда отнятого у их великого предка.

Почему поход назвали возвращением

Потомки Геракла не входили в древние города Пелопоннеса под приветственные возгласы жителей. За ними шли отряды, собранные для долгого похода: их корабли переправлялись через Коринфский залив, а на суше начинались осады цитаделей и затяжные сражения с местными царями. Власть над югом Греции пришельцы забирали силой оружия.

Тем не менее в эллинской традиции за этим военным предприятием закрепилось слово «возвращение» (κάθοδος — буквально «путь вниз», движение к родным истокам). Поздние греческие рассказчики стремились показать Гераклидов не случайными грабителями, а законными наследниками. Объясняя притязания новых правителей через их прямую связь с Гераклом, авторы подчеркивали, что это войско лишь восстанавливает справедливость. Военный поход становился в такой трактовке обретением дома законными хозяевами, которых прежние правители некогда выгнали со своей земли.

Кто правил Пелопоннесом до прихода Гераклидов

Античные авторы никогда не излагали историю так, будто Пелопоннес Бронзового века был ничьей землей, покорно ждавшей пришельцев. Юг Греции представал миром, где давно закрепились могущественные династии, чьи имена эллины знали по героическим песням.

В Микенах и Арголиде правили потомки Агамемнона — сначала его сын Орест, а затем внук Тисамен. В Лаконике и Мессении сидели другие ветви этого же ахейского царского рода. Приход Гераклидов описывался не как начало истории, а как столкновение двух сил в тесном пространстве древней Эллады. Новые претенденты сошлись в бою с преемниками героев Троянской войны, которые удерживали власть в кажущемся незыблемом мире.

Почему у величайшего героя Эллады не было своей земли

Корни этого многолетнего спора античные источники уводили во времена, когда сам Геракл совершал свои двенадцать подвигов. Величайший воин Эллады, побеждавший чудовищ и бравший штурмом города, парадоксальным образом не имел собственного устойчивого царства на юге Греции. Человек, чьи потомки позже забрали себе весь Пелопоннес, при жизни не владел даже малой частью этой земли.

Главную причину этого безземелья поздние рассказчики возводили к моменту рождения героя. По преданиям, из-за хитрости богини Геры слабый Эврисфей успел родиться раньше Геракла. По праву первородства ему достались золотые микенские дворцы и власть над подданными, а Геракл оказался в его полном подчинении. Для эллинов этот сюжет служил важным объяснением: даже непревзойденная сила не могла отменить священный закон Бронзового века, где царская власть и земля наследовались строго по праву рождения.

Вторая причина крылась в том, как греки понимали само предназначение героя. Царь микенской эпохи — это прежде всего оседлый хозяин, который следит за кладовыми дворца, строит стены и поддерживает порядок. Геракл же в рассказах античных авторов предстает силой совсем другого масштаба. Он прорубает дороги сквозь дикие чащи, уничтожает чудовищ и меняет русла рек, превращая первобытный хаос в пригодный для людей мир. Его удел — постоянное движение и преодоление границ, а не спокойное сидение на троне.

Кроме того, в трагических сюжетах Еврипида и Софокла Геракл часто пребывал в состоянии осквернения после вспышек ярости. Человек, совершивший убийство, по законам древней Эллады терял право находиться в обществе, не говоря уже о праве управлять государством. Он был вынужден годами скитаться на чужбине, служить чужим правителям и искать очищения у дельфийских жрецов.

Самое удивительное, что Геракл неоднократно захватывал чужие царства, но ни разу не оставил их себе. Когда он взял штурмом Пилос, то отдал город юному Нестору. Когда сверг царя Спарты, то вернул престол прежнему изгнанному правителю Тиндарею. Греческие авторы объясняли это тем, что герой восстанавливал справедливость, а не расширял личные владения. Оставляя спасенные царства местным вождям, он брал с них клятву сохранить эти земли для его будущих детей. И когда спустя несколько поколений потомки Геракла вернулись в Пелопоннес с оружием в руках, они требовали назад именно те города, которые их великий предок когда-то завоевал, но великодушно оставил чужим династиям.

Поединок Гилла у Истма

У Коринфского перешейка войско Гилла, старшего сына Геракла и Деяниры, остановилось перед ахейцами, не желавшими пропустить потомков героя в Пелопоннес. Именно Гилл после гибели отца принял на себя бремя главы рода и повел своих братьев в первую попытку вернуть земли предка сразу после того, как в бою пал их главный гонитель — царь Эврисфей.

Чтобы пролить как можно меньше крови, Гилл предложил пелопоннесским правителям решить спор поединком. На его вызов ответил царь Тегеи Эхем. Условие договора между армиями было суровым: если Гилл проигрывает, Гераклиды немедленно отступают и обещают не нападать на Пелопоннес в течение следующих пятидесяти лет. Сын Геракла пал в этой схватке под ударами копья, и его воины повернули назад. Этот эпизод в рассказах античных авторов служит важным поворотным моментом: он превратил поход в исполнение давнего долга, которое перешел по наследству к внукам и правнукам героя.

Что Гераклиды не так поняли в Дельфах

В Дельфах Гераклиды получили ответ, который показался незыблемо ясным тем, кто слишком спешил вернуться в Пелопоннес. Прорицательница дала туманное предсказание: поход увенчается успехом, если они дождутся «третьего плода» и начнут наступление через «узкий проход».

Ранние поколения Гераклидов истолковали эти слова слишком прямолинейно. Они решили, что «третий плод» означает три ежегодных сбора урожая, а «узкий проход» — сухопутный Коринфский перешеек, где уже погиб Гилл. Новые попытки пройти этим путем закончились разгромом отрядов и гибелью вождей. Лишь много позже представители рода поняли, что под «третьим плодом» боги имели в виду третье поколение потомков Гилла, а под «узким проходом» — морской пролив у Навпакта. Эта деталь подчеркивает важную для греков мысль: право на землю добывается не только мечом, но и способностью верно понимать волю богов.

Как Кресфонт получил Мессению

Когда прежние ахейские цари потеряли власть, победителям предстояло разделить полуостров. Три стороны спора — Темен, Кресфонт и близнецы Прокл и Эврисфен, представлявшие долю своего погибшего отца Аристодема, — претендовали на Арголиду, Лаконику и Мессению. Чтобы избежать междоусобицы за лучшие земли, вожди решили положиться на жребий, выбрав для этого глубокий кувшин с водой.

Такой способ раздела заметно отличался от старых эпических традиций. В «Илиаде» Гомера воины обычно трясли сухой бронзовый шлем, пока чей-то знак не вылетал наружу. Вода же в кувшине полностью меняла правила: предметы опускались на дно, и их нужно было вынимать по очереди вручную. По условиям уговора, первый вынутый знак отдавал владельцу престижный Аргос, второй — суровую Лаконику (близнецы тянули один предмет на двоих), а оставшийся на дне определял хозяина Мессении.

Эта деталь и открыла дорогу обману. Кресфонт рассчитывал получить именно Мессению с её плодородными пашнями и не пожелал полагаться на слепую удачу. Пока Темен и его племянники вытачивали свои знаки из прочного камня, Кресфонт слепил свой из необожжённой глины. В воде глина мгновенно размокла и превратилась в ил. Когда Темен опустил руку в кувшин, он смог нащупать только два уцелевших твердых камня. Аргос и Лаконика разошлись первыми, а Кресфонту автоматически досталась Мессения, чей знак исчез, но принес хозяину нужный результат.

Археологи, конечно, не найдут в земле тот самый кувшин Кресфонта. Этот сюжет — типичное родовое предание, объяснявшее грекам классической эпохи, почему Спартой, Аргосом и Мессенией правят разные, часто враждующие династии общего происхождения. Но сам исторический фон раскопки подтверждают: на исходе Бронзового века дворцы Пилоса и Микен действительно сгорели, а на полуострове сменились элиты, типы керамики и обряды. Предание просто соединило память о реальном переломе и привычную грекам практику раздела владений.

Зачем спартанским царям было важно выводить свой род от Геракла

Уникальная спартанская система двоецарствия, при которой государством одновременно управляли представители двух разных домов — Агиадов и Еврипонтидов, — напрямую возводилась к братьям-близнецам Проклу и Эврисфену, потомкам Геракла.

Для спартанцев это никогда не было просто красивой сказкой. Так спартанские цари объясняли свое право на власть в Лаконике. Они подчеркивали, что правят этой землей не как пришлые чужаки, силой подчинившие местное население, а как законные наследники Геракла, вернувшиеся в свои владения по прямому указанию дельфийского оракула. Это происхождение давало им непререкаемый авторитет как внутри Спарты, так и во внешних спорах со всеми соседями по Пелопоннесу.

Почему этот рассказ нельзя читать как запись хроник одного переселения

Исследователи долгое время пытались увидеть в мифе о Гераклидах точное описание «дорийского вторжения» — масштабного переселения племен с севера, которое совпало по времени с пожарами в Пилосе и разрушением микенской цивилизации.

Сегодня археологи призывают к крайней осторожности в оценках. Раскопки показывают, что падение микенского мира было сложным процессом, который растянулся на десятилетия. Смена типов керамики и оружия происходила постепенно, без следов мгновенного и полного уничтожения прежних жителей. Рассказ о Гераклидах нельзя читать как сухой военный отчет. С помощью такого сюжета греки объясняли, почему после потомков Агамемнона в Пелопоннесе стали править цари, выводившие свой род от Геракла. Предание помогало сгладить память о грандиозных разрушениях конца Бронзового века и связать новые династии с героическим прошлым.

Для античных авторов слово «вернулись» в этой истории было важнее, чем может показаться. Рассказывая о походе Гераклидов, они описывали не просто жестокую войну против прежних правителей Пелопоннеса. С помощью этого сюжета древние греки объясняли, почему новые цари Аргоса, Мессении и Лаконики имели законное право на власть. Для последующих поколений эллинов эти южные области оставались не чужой военной добычей, а родовым наследием, которое потомки Геракла вернули себе после долгих лет изгнания.

Впрочем, предания хороши тем, что позволяют выйти за рамки официальных трактовок. Если отложить в сторону споры о правах на престол и посмотреть на ситуацию с чисто человеческой стороны, она принимает очень любопытный оборот.

Величайший герой Эллады всю жизнь шёл напролом. Он совершал немыслимые подвиги, но при этом оставался бездомным скитальцем, легко оставляя завоёванные царства другим. И вот, спустя поколения, его правнуки наконец-то превращают его легендарное имя в реальное семейное наследство. Вот только забирают они своё не в слепой ярости и не фамильной силой, а трезвым расчётом и умением вовремя включить логику.

Очень может быть, что прямолинейный Геракл изрядно бы удивился, увидев, что его потомки строят будущее не с помощью дубиной, а головой. Но, скорее всего, он бы одобрительно кивнул. Ведь они оказались гораздо практичнее своего великого предка — вовремя вышли из бесконечного круга героических трагедий и обустроили свою жизнь намного умнее и спокойнее.

А вы как думаете, дорогие читатели?

Небесный свод полон застывших на его воображаемой сфере диковинных существ, соединивших в себе то, что обычно в природе не соединяется. Можно предположить, что древние Греки, от которых мы получили в наследство большинство небесных образов, таким образом стремились — хотя бы в воображении своём — избавиться от тех ограничений, которые повсеместно присутствуют в нашей жизни — у тебя могут быть самые быстрые ноги, но ты не можешь летать... или — ты можешь быть неуловимым в пределах водной стихии, но не можешь дышать обычным воздухом и перемещаться по суше...

Крылатый конь Пегас — одно из таких решений, которое кажется совершенно нереальным, но удивительно красивым, и — если бы оно каким-то образом могло бы воплотиться в Подлунном Мире, оно даровало бы его счастливому обладателю полную неуловимость, чем и располагал герой Персей, одержавший множество легендарных побед, в том числе и с поддержкой своего пернато-копытного друга — Пегаса.

Не лишним будет напомнить, что появился Пегас в полном чудес мифологическом Мире античных Греков в результате душераздирающей метаморфозы — из бьющей фонтаном крови Медузы Горгоны. Медуза была жертвой интриг Богов Олимпийцев, которые нередко испытывали страсть как к наиболее красивым представителям человечества, так и к существам лишь наполовину божественного происхождения. Медуза как раз была прекрасной дочерью низших хтонических богов, но сама при этом оказалась смертной. Её красота привлекла Бога морей и коневодства — Посейдона. Но когда страсть морского владыки была утолена, он предпочел от девушки избавиться. В результате она была превращена в змеекудрое существо, убивающее своим взглядом всё живое.

И очень скоро охотиться на Медузу Горгону вышел Персей, вооруженный мечом и крылатыми сандалиями Гермеса и зеркальным щитом Афины. Медуза была обречена. Но, как только её голова была отсечена, случилось чудо — из брызжущей кровью шеи Горгоны выпорхнул белокрылый конь Пегас, ставший до конца своих земных дней верным другом Персея.

Стало быть, Персей избавил Горгону от проклятия Богов, и помог перевоплотиться в ином — не имеющем аналогов более ни в одной из земных культур — новом теле.

Но земной путь Пегаса и Персея был не очень долгим. Вскоре они оба попали на Небо и стали созвездиями — такое даруют Боги только величайшим героям. Ну, что ж — они это заслужили.

Созвездие Пегаса — одно из самых больших на небе. Оно легко узнаваемо, потому содержит в себе самый крупный небесный астеризм — «Квадрат Пегаса» — состоящий из звёзд средней яркости (как в Ковше Большой медведицы — его звезды хорошо видны даже в городе). А если рассматривать его вместе с так называемой "Головой Пегаса", то получится самый большой на небе "Ковш" — существенно крупнее "Медвежьего".

Стоит упомянуть, что сейчас одна из звёзд Квадрата Пегаса принадлежит Андромеде, будто показывая неразрывную связь с мифической принцессой Эфиопии, спасение которой — это тоже в значительной степени заслуга Пегаса, а не одного только Персея, ведь без крылатого коня Персей не смог бы так близко подобраться к морскому чудищу — Киту (тоже имеющему отношение к Посейдону).

Друзья, приходите на мой концерт в субботу 19 июля 2025 на ВДНХ, где это моё новое произведение будет исполнено.

Информацию о концерте найдете здесь:

• https://neane.ru/rus/6/pr/20250719.htm

До встречи!

Ссылки на видео:

• https://rutube.ru/video/348c5dac2b08e7be32e89db17cba90fe/

• https://www.youtube.com/watch?v=SfPaz8UxGBA

• https://vkvideo.ru/video-199525465_456239186

• https://dzen.ru/a/aHgCd0atSB_z7RTf

• https://plvideo.ru/watch?v=9PYw1F-Mfb3z