veks.m

- Смотри, прошептала ты и подняла голову вверх.

Небо было чистым, чернильным, и звезды на нем висели так низко, что казалось, дотянись рукой, и осыпятся ледяными осколками. Одна из них упала, прочертив серебряную нить.

-Загадай желание, сказал я.

- Уже загадала, тихо ответила ты.

И тогда я развернул тебя к себе лицом. Твои щеки раскраснелись от ветра, губы чуть припухли от холода. Я провел большим пальцем по твоей скуле, стирая снежинку. Ты смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всей этой огромной замерзшей вселенной.

Поцелуй был сначала осторожным, вопросом, на который я боялся услышать ответ «нет». Но ты ответила, приподнявшись на носочки. Белая куртка хрустела в моих объятиях, а снег вокруг нас, казалось, перестал падать, чтобы не мешать.

Я целовал тебя и считал твои ресницы. Я целовал тебя и понимал, что это мгновение никогда не повторится. Что бы ни случилось потом, ссоры, разлуки, годы молчания, эта ночь останется во мне навсегда. Острым льдинкой в горле. Самым счастливым и самым горьким воспоминанием.

А ты вдруг заплакала. Без звука. Просто две слезы скатились по твоим щекам и застыли на воротнике белой куртки.

- Почему ты плачешь?, прошептал я, испугавшись.

- Потому что это слишком красиво, чтобы быть правдой, ответила ты. Потому что я боюсь проснуться.

Я обнял тебя крепче, вжался лицом в твои волосы, чтобы ты не видела моих глаз. Потому что я тоже боялся. Каждую ночь. Каждую секунду.

Мы стояли так долго. Луна отражалась в лужице подтаявшего снега. Где-то далеко гудела машина, увозя чье-то счастье в ночь.

А потом… потом наступило утро. Я проснулся один в холодной постели. Телефон молчал. Белой куртки не было на вешалке.

И только на подушке лежала одна-единственная замерзшая слезинка, которая не растаяла до сих пор.

Потому что это было не сном.

Потому что ты была и ты ушла.

А звезды… звезды каждую ночь смотрят в окно и спрашивают: «Почему ты не удержал её?»

А я молчу. И замерзаю в июне.

Но потом прошло. Я внюхался. Провел пальцем по шершавому листу. Услышал тот самый хруст переплета. И меня накрыло.

В электронике - скорость и доступ. В бумаге - душа и романтика. Я не знаю, зачем написал этот пост. Но лежу сейчас с этой старой книгой, и улыбаюсь как дурак.

А у вас был подобный "возврат" к аналогу после цифры?

- Ты представляешь? Они с первого дня требуют! А я ещё не готова! Мне нужно минимум месяц, чтобы осознать свою должность, почитать должностную инструкцию, привыкнуть к запаху школьной столовой... А они сразу - "труба", "парты"! Какая труба? Я же только пришла!

Жена её утешает: мол, привыкнешь, везде так. А Света стоит на своем:

- Нет, это ненормально. Должен быть период адаптации. Я хочу месяц спокойно посидеть, понаблюдать за коллективом, выучить имена всех учителей, понять, кто чем дышит. А уже потом, может быть, начну что-то делать.

Я, слушая этот диалог, чуть чаем не поперхнулся. Сижу и думаю: может, это я всю жизнь неправильно жил? Может, надо было на прошлых работах сразу начальству говорить: "Вы это, ребята, попридержите коней. Я первый день, дайте мне месяц раскачки. А то видите, я ещё не наработался, не устал, а вы меня уже грузите".

Меня всегда на новой работе начинали драть как сидорову козу с первого же часа. "Вот тебе доступы, вот задача, вчера было надо, давай-давай, шевелись". А тут человеку надо месяц, чтобы просто подумать о том, что она завхоз.

Я Свету прекрасно понимаю: школа это место мрачное, дети шумные, завхозов боятся. Но, боюсь, если она будет месяц привыкать, то к концу этого месяца в школе либо не останется парт в кабинете химии (уплыли по трубе), либо сама Света утечет вместе с той самой прорванной трубой.

Интересно, это сейчас модно, просить тайм-аут на работе, или так было всегда, просто я об этом не знал?

Не за колбасой, нет. За хлебом.

Магазин в городке был один, и к нему, как ручьи к реке, стекались тропинки со всех пятиэтажек. Очередь была не злая, а особенная.. Мы стояли и смотрели, как продавщица, отрезает буханки. Черный, ржаной, пахнущий так, что слюна закипала во рту быстрее, чем я добегал до крыльца.

Мне поручали взять одну. Но донести ее целиком было выше моих сил. Я тащил эту теплую, шершавую буханку, прижимая к груди, и запах лез в ноздри, щекотал нёбо, сводил с ума. Я отламывал краюшку. Хруст корочки отдавался в ушах победным маршем. Мякиш был чуть влажный, плотный, с кислинкой, и я его жевал, зажмуриваясь от счастья.

Домой я входил уже с огрызком.

-Зачем все погрыз? — вздыхала мать, забирая остатки.

- Ага, — честно признавался я, вытирая рукавом перепачканный рот. Было вкусно.

- Ну, давай сбегаешь еще, пока не закрыли.

Я бежал. Я готов был бежать за этим хлебом хоть каждый час. Но в очереди, когда до меня доходила очередь, продавщица, разводила руками:

- Всё, больше нет. Разобрали.

Я выходил из магазина, и обида мешалась с сытостью. Я уже был сыт. Но чувствовал себя нашкодившим котом.

Еще была сметана. Ее привозили в больших алюминиевых флягах, и мать отправляла меня с трехлитровым бидоном. Бидоны эти были отдельной историей: мой был расписан под хохлому. Я бежал с ним, и он гремел, как пустое ведро.

Продавщица, та же самая, брала черпак, зачерпывала из фляги белую жидкость и тонкой струйкой лила в мой бидон. Она лилась не густо, не лениво, а быстро и звонко, как вода из-под крана. Сметана была разведена. Водой. Мы все это знали, но брали. Потому что без сметаны тогда никто ничего не ел.

И знаете, что я сейчас думаю? Теперь у нас в магазинах сметана. - загляденье. Жирная, густая, стоит ложка. "Качественный продукт" , как говорят в рекламе. Я покупаю её своим детям. Они едят и не морщатся.

А я помню ту, разведенную. Холодную, чуть сладковатую, которая плескалась в бидоне, как озерная вода. И мне кажется, что та была вкуснее. Может, потому что её было мало? Или потому что за ней надо было бежать, стоять в очереди, а потом, прижав бидон к боку, нести домой это жидкое счастье?

Да и вообще, если честно, небо тогда казалось зеленей, а трава - голубой. Или это просто память так раскрашивает то время, когда отец был рядом, когда мать ждала с хлебом, а весь мир умещался в очереди до прилавка, за которой тебя ждала краюха, пахнущая жизнью.

Они ушли, а я остался. Один на один с цифрами, гудящими серверами и тишиной пустого офиса. Щелканье клавиатуры, шелест бумаг, глоток давно остывшего кофе. Время перестало существовать. Был только дебет и кредит, активы и пассивы.

Я закрыл последний документ, когда настенные часы равнодушно показали час ночи. Час ночи. Первое число. Месяц закрыт.

Чувство выполненного долга смешалось с ледяным ужасом. Я посмотрел в окно, там была чернота, фонари от тех, что висят на подъездах. Автобусы, конечно, уже не ходили. О такси в те годы можно было только мечтать, особенно в нашем городе, особенно в час ночи. Никаких агрегаторов, никаких приложений. Мой телефон сименс А50 умел звонить, принимать звонки и запускать «Змейку». Вызвать такси с него было нереально.

Оставалось одно, ждать утра. Я пошел в фойе. Там стоял небольшой диванчик, обитый кожзамом, который, казалось, был холоднее уличной скамейки. Лег, вместо подушки сложил руки. Холод пробирал до костей, пробирался под рубашку, заставлял съеживаться в комок. Спать было невозможно. Мысли о теплой постели казались издевательством. Я ворочался, проклиная всё на свете: работу, месяц, собственную ответственность.

Вдруг в тишине фойе раздались тяжелые шаги. Я приподнял голову. Это был наш охранник, бывший военный, я его уважал, хороший человек.

— Смотрю, как ты тут крутишься, сказал он негромко, с какой-то отеческой интонацией. В руках он держал тяжелую, ватную стеганую вещь. Бушлат. Настоящий, старый, солдатский бушлат, пропахший табаком и, наверное, целой жизнью. Держи. Укройся.

Я хотел возразить, сказать, что неудобно, что я как-нибудь сам. Но он просто положил его на меня, накрыв с головой. Бушлат был тяжелым и колючим, но он мгновенно поймал и сохранил то жалкое тепло, которое еще исходило от моего тела. Запах... запах был чужой, незнакомый, но он был запахом защиты.

Я не помню, как уснул. Кажется, через секунду. Спал я как младенец, крепко, без снов, провалившись в эту тяжелую ватную темноту, как в спасительный кокон.

Утром, когда рассвело, я спистился на пост охраны и отдал ему этот, уже родной мне бушлат. Я вышел на улицу, закурил, и подумал, не все так плохо, когда есть такие люди. А дальше, дальше опять начался новый рабочий день, и коллеги и не догадывалась как прошла эта ночь.

С тех пор прошло много лет. У меня теперь хороший телефон, я могу вызвать такси в любой конец города, и работа уже не та. Но каждый раз, когда я вспоминаю тот случай, я чувствую на плечах тяжесть старого ватного бушлата. Того самого, в котором ко мне пришло тепло от совершенно чужого человека. Это я буду вспоминать очень долго. Наверное, всегда.

Он тащил за собой старенькие санки, на которых уже давно облупилась краска, а я семенил рядом, утопая в снегу выше колен. Сердце колотилось где-то в горле от предвкушения и страха. Мы забирались на самый верх. Оттуда, с этого края, мир казался игрушечным: дома внизу, черная лента реки и белая, бесконечная гладь склона.

— Садись, коротко командовал дед.

Я садился на санки, вцепившись в веревку так, что костяшки пальцев белели. Дед разбегался, подталкивал санки и на мгновение бежал рядом, а потом отпускал.

И мир взрывался.

В ушах свистел ветер. Да нет, не свистел — он выл, он бил по лицу ледяной крупой, заставляя слезы наворачиваться на глаза и тут же замерзать на ресницах. Санки подпрыгивали на кочках, зарывались в снег, виляли, норовя перевернуться. И я кричал. Кричал дико, во весь голос, от восторга, от ужаса, от этой сумасшедшей скорости. Я кричал, и ветер забивал мне рот, а я кричал еще громче, перекрикивая ветер.

Дед ждал меня внизу. Как он успевал спуститься, для меня до сих пор загадка. Я влетал в сугроб, перепачканный снегом, с красными щеками и мокрыми от слез глазами. Он подхватывал меня вместе с санками, ставил на ноги и смеялся. Смеялся своим хрипловатым смехом, от которого пахло папиросами беломор, ведь не зря его на работе прозвали дед беломор, выкуривал по три пачки, и чем-то родным, домашним.

Потом было самое главное. Пока я отряхивался, дед быстро, по-хозяйски, разводил костер. Прямо на снегу, у подножия обрыва, там, где ветер не так доставал. Он отгребал снег до прошлогодней травы, доставал из-за пазухи спички и газету. Огонь вспыхивал мгновенно, и в морозном воздухе сразу появлялся запах дыма, самый лучший запах на свете.

Из неведомых мне тайников, из-под коряги или из старого дупла, он извлекал «заначку». Маленькую плоскую чекушку, завёрнутую в газету. Рядом появлялся целлофановый пакет. Дед ловко насаживал на прутья куски сала, которое шипело и капало жиром прямо в огонь, заставляя угли вспыхивать синим пламенем. Картошку мы зарывали прямо в золу. А блины с ливером, которые нам завернула бабушка, мы нанизывали на прутики и грели над самым жаром.

Мы сидели на чурбачках, принесенных дедом неизвестно откуда. Вокруг нас таял снег, обнажая черную землю с прошлогодней травой. Мы ели обжигающе горячую картошку с солью, хрустящее сало и эти удивительные блины. Дед отпивал из чекушки, крякал, и мы смотрели, как дым костра уходит в белесое небо, смешиваясь с паром от наших ртов.

— Вот так, внучек, зиму провожаем, говорил дед. Чтобы весна скорей пришла.

Склон над нами казался теперь не таким уж и страшным. Солнце садилось где-то далеко за рекой, и его лучи золотили верхушки деревьев. Мне было тепло, сытно и так спокойно, как никогда больше в жизни.

А потом мы гасили костер, затаптывали угли, и дед снова тащил меня наверх, держа за руку. Наверх, где нас уже, наверное, потеряли заботливые женщины. Но до них было далеко. А пока мы шли, я оглядывался на остывающее пепелище и знал: через год, на Масленицу, мы с дедом снова будем здесь. И снова будем кричать, свистеть и жечь костер, провожая зиму.

Уже много лет нет ни деда, ни тех санок. И река Дубровенка, говорят, обмелела, а склоны заросли бурьяном. Но каждый год в конце февраля я закрываю глаза и слышу этот ветер. И крик. Свой собственный, мальчишеский, счастливый крик, летящий вниз с крутого берега.