Call.Medicina

Ухватившись за неё, я замер. Постарался расслабиться.

«Обшарь карманы.» – голос был тихий, но требовательный, успокаивал.

Я стал ощупывать себя. Сначала бёдра. Какие-то штаны с карманами. В правом сложенный носовой платок. В левом – нож. Я вынул его, нащупал сложенное лезвие. Вряд ли он мне поможет. И тем не менее это вселило небольшую уверенность. На груди карманы. Слева толстый блокнот. Ещё что-то. Книжка такого же размера, но тонкая. Справа пластиковая коробочка с выступами. Потряс – что-то болтается внутри. Ничего не видя, я крутил её, намереваясь открыть. Как-то это удалось. Содержимое вывалилось и закатилось под шею. Что-то мелкое. Я нашел это. С одной стороны – длинный, почти с мизинец, ребристый цилиндр из пластика, с другой – как большая эластичная пилюля продолговатой формы. Пальцы узнали это прежде, чем мозг нашёл определение, – шприц-тюбик с промедолом! И тут же яркой вспышкой дежавю пришло осознание себя – я Сергей Данилов. Память хлынула назад, и я захлебнулся ею.

Это я маленький, в три года, вскочив на вторую ступеньку лестницы, тянусь к дверному звонку квартиры на первом этаже. Молодая женщина с короткими завитыми волосами, белой кожей и серо-голубыми глазами отворяет дверь и глядит на меня, улыбаясь. Мама, а как тебя зовут? – спрашиваю я, и она смеётся.

В шесть я выглядываю в окно своей спальни – дети идут в школу, которая прямо за нашим домом. Некоторых ведут за руку мамы. В руках букеты гладиолусов и хризантем. У девочек косички и пышные белые банты. Все идут в школу, а я нет – мама задерживается с ночного дежурства, и если она сейчас не придёт, то меня не возьмут в первый класс. Слёзы брызжут из глаз.

Мне десять лет. Одноклассники дразнят меня обидным прозвищем, и я не знаю, как этому противостоять. Нужно врезать обидчикам, но их много, весь класс, а я один. Я не могу сделать этого. Девочка, которая мне нравится, глядит на это, словно ждёт моего поступка. А я не могу. От стыда и обиды за своё бессилие и слабость ком стоит в горле, и нечем дышать.

В двенадцать, на заднем дворе школы, с Женькой Неупокоевым мы дерёмся. Так же, как и меня, его унизительно дразнят, и оба мы доказываем и себе, и остальным, что мы не жертвы. У нас разбиты носы, порваны рубашки, сбито дыхание.

В шестнадцать я на тренировке по рукопашному бою. В зале из молодёжи только я один. Из остальных двадцати человек, что записались на секцию в начале года, никто не выдержал. Тренер зол от этого, почти жесток. Он делает выпад и тылом кисти наносит удар мне в скулу. Я отскакиваю, удар приходится вскользь, а он с разворота уже бьёт ногой в шею. Мощный удар валит на пол.

Медицинское училище. Преподаватель анатомии ещё год назад был оперирующим хирургом, а сейчас он директор и по совместительству преподаватель нескольких предметов. Он рассказывает нам строение черепа. В классе тишина. По рядам ходят два черепа: один совершенно белый, вываренный, второй жёлтый. Между решётчатой костью и стенками скуловой кости застряли остатки оболочек личинок. Когда череп оказывается в моих руках, я разглядываю пустые глазницы со смесью любопытства и тошнотворного отвращения.

А это было совсем недавно. Незнакомый прапорщик убеждает совершить рывок на чеченские позиции. До них рукой подать. Мы стоим в глубокой траншее. Пахнет гарью и спелой землёй. Зарево от полыхающей БМП роняет отблески пламени на наши лица: в глазах прапора – пьяное безумие, в моих – безысходность и страх.  

На этом воспоминания обрываются. Что было дальше? Куда делся прапорщик? Что произошло со мной? Сколько минуло времени с тех пор? Часы? Дни? Недели? Как же оказывается больно не помнить! Я убит? Да. Нет! Я жив! Они решили, что я убит, и запаяли меня в цинк. Вернувшееся было самообладание моментально слетело. Испуганной птицей затрепетало в груди. Рот широко раскрылся, хватая последний воздух! Язык спотыкался о пересохшее нёбо. Кадык дёргался – вдохнуть нечем. Глаза полезли из орбит.

Какой-то звук пришёл извне. Что-то похожее на кашель. Меня сорвало. Я не бил кулаками – я рвал стены ногтями. Пинался пятками так, что искры должны были лететь от железа. Кричал – нет, не кричал, выл, грудью, животом, пробивая голосом металл.

– Я здесь, суки! Здесь! Откройте!

Удары уходили в пустоту. Гроб не отвечал. Только мои собственные удары возвращались эхом и били меня же по лицу, по зубам, по переносице.

Опора ушла из-под спины, и я рухнул вниз. Живот ушёл в горло – и тут же мягкий удар. Я лежал на чём-то пружинистом, знакомом. Трясущимися руками ощупал пространство – водительское сиденье. Педаль под ногой. Рычаг КПП. Значит, дверь должна быть рядом. Нашарил ручку. Дёрнул.

– Господи, я не в гробу. Я в кабине!

В потустороннем бледном свете рогатого месяца мне открылся край поля у лесопосадки. Водитель КраЗа, в кабине которого я спал, по прозвищу Сержант, стоял у распахнутой двери и ошалело глядел на меня. Память хлынула обратно. Приезд мамы накануне наступления и её слёзы. Броник с нацарапанной шариковой ручкой надписью «Memento mori». Чумазая смеющаяся физиономия Димки Завьялова. Распаляющееся апрельское солнце на безоблачном небе, нагретая броня БМП. Атака на какую-то ферму, которую захватили, практически не встретив сопротивления. Фурункул на заднице у парня из разведроты. И то, почему я оказался здесь. С психу и от обиды: после тяжёлого дня нас, вымотанных и голодных, заставили лопатами рыть капонир под штабную палатку. И я послал всех и ушёл.

Ракета погасла, и южная ночь, глухая и беспроглядная, накрыла всё. И лесопосадку, и машины взвода обеспечения, и полевую кухню.

Сергей Елисеев, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата"

Другие рассказы и фрагменты в моем профиле

В один из дней, накануне отъезда в Иркутск, маялся дома один. По кабельному показывали фильм про Вьетнам, где солдат после ранения возвращается домой, идёт в форме по городу, и один из встречных хиппи спрашивает: «Много детей убил?» — не помню названия. Фильм мне не понравился, но фраза запала. Было дождливо. Я стоял у окна на кухне, смотрел, как капли воды стекают по стеклу. Под низким небом Якутии — таким же седым и хмурым, как я видел в Чечне, — желтеющие лиственницы уныло клонили к земле отяжелевшие ветви. Подъехала белая «шестёрка». Посигналила. Это Андрюха, друг детства, приехал.

Сотовых телефонов не было, созванивались по стационарным, у кого они были. Мы ещё не успели провести связь, и сейчас трудно представить, как мы все умудрялись договариваться о встречах и находить друг друга.

Я наскоро собрался и вышел. С Андрюхой был старший брат нашего одноклассника, тоже Андрей. Он сидел на переднем пассажирском сиденье, обернулся, протянул руку — мы не виделись два года. Улыбаясь, спросил фразой из недавно просмотренного фильма: «Много детей убил?» Это вызвало общий смех. Голос Андрея был сиплый, а смех напоминал скрип панцирной сетки.

В ларьке мы взяли водки, кока-колу, какой-то колбасы в вакуумной упаковке и что-то еще — всё импортное. Поколесили по городу часа два, слушая музыку. У Андрюхи стояла магнитола Olympus, которой он очень гордился, а под сиденьями — самодельные колонки, переделанные из больших от старенького проигрывателя.

Позади был трудный этап. Армия, война — всё в прошлом. Можно выдохнуть. Неопределённость будущего сейчас воспринималась как волшебная перспектива. Казалось, впереди ждёт только хорошее но, в душе была пустота.

На мокрых улицах почти никого. Цель поездки оставалась неопределённой, но в каждом жила надежда «подцепить» девок. Шанс на то, что кто-то согласится сесть в машину к трём парням, был невелик, а в такую погоду и время суток — особенно. Пока колесили, мы с Андреем пили пиво, закусывали чипсами, о чём-то говорили, шутили. Наш трезвый водитель сосредоточенно крутил баранку, со скрипом переключал передачи. Уже собирались ехать пить водку к кому-нибудь, когда заметили двух девушек — они прижались друг к другу и не спеша шли под одним зонтом.

Андрюха подкатил и притормозил. Андрей вышел, вжав голову в плечи, подошёл и поздоровался. Что-то говорил, иногда оборачивался, показывал на машину, смеялся — прибалтывал. Девушки неуверенно переминались, переглядывались. В какой-то момент согласились «покататься» и сели рядом со мной на заднем сиденье. Стало тесно. В салоне запахло мокрой одеждой и сладким парфюмом.

Покрутившись по ночным улицам минут двадцать, уехали на дачу к Андрею. Трезвому Андрюхе было скучно, девчата не вызвали в нём интереса, и он уехал отсыпаться. А мы остались.

В комнате помещался большой стол со скамьями по обе стороны и две стоящие углом кровати по стенам. Пили водку, закусывали приготовленной яичницей и жирной салями. Андрей выбрал себе ту, что постройнее и посимпатичнее. Мне досталась полноватая, ярко накрашенная, с кольцами в ушах. Пышки меня не привлекают, и, разочарованный выпавшим жребием, я стал закидываться водкой. Андрей между тем начал лапать свою. Ей не понравилось, она взбрыкнула, на что он заявил что-то вроде: «И куда ты пойдёшь ночью? Ты хоть знаешь, где мы находимся?» и «Вы вообще о чём думали, когда в машину к трём мужикам садились?». Поняв, что уйти не получится, а ломаться бессмысленно, девчонки стали активно прикладываться к рюмкам. Обстановка тут же разрядилась, стало даже весело.

Утром, часов в девять, приехал Андрюха и отвёз всех по домам. Девчонок высадили где-то в центре, и, прощаясь, полненькая сунула мне в карман рубахи клочок бумаги с номером домашнего телефона. Шепнула на ухо: «Ты мне понравился». Я улыбнулся, а в душе поёжился. Воспоминания о проведённой ночи оставили смешанное чувство похоти и брезгливости.

Дома я тщательно помылся. Позавтракал. Обычной для похмелья головной боли не было. Возникло ощущение покоя, которого я не испытывал с момента демобилизации. Полистав книгу Анри Барбюса «Огонь», отложил — читать не хотелось. Незаметно для себя уснул.

Разбудил меня вопль дневального: «Рота, подъём!» Разомкнул веки и, не веря своим глазам, обнаружил себя в казарме. Со второго яруса горохом посыпались солдаты в бязевых «белухах». В проходе, толкаясь, хватали свои ПШ, натягивали сапоги поверх накинутых на голенища портянок. Первые бежали на взлётку строиться, на ходу перепоясываясь ремнями и застёгивая крючки на вороте кителя.

Приподнявшись в кровати, я недоумённо наблюдал за всем, не веря, что это наяву. Подошёл сержант Каленский. Маленького роста, на кривых ножках, он стоял растопырив локти и пучил на меня крохотные глазки. Затем заорал так, что шапка, едва державшаяся на его затылке, чуть не слетела:

— Ты чё, длинный?! Особого приглашения ждёшь? На раз-два оделся — и в строй! Быстро!

Я ничего не понимал. Как такое вообще может быть? Я ведь уже отслужил. Как я здесь оказался? Где я?

— Где я? — спросил, проигнорировав вопли.

— В пи…де! Ты чё, душара, попутал?

Я спустил ноги, поднялся, натянул штаны. Наматывая портянки, силился вспомнить, что случилось и почему я ничего не помню. Заняв место в строю, спросил у стоящего по правую руку Коли по фамилии Шека:

— Давно мы здесь?

— Два месяца, — не поворачивая головы, ответил он, продолжая глядеть перед собой и вытягиваясь по стойке «смирно».

— Мы ведь уже отслужили. Почему мы тут оказались?

— Не знаю. — На его анемичном, изъеденном рытвинами юношеских прыщей лице не было эмоций. — Тихо. Сержант идёт.

Каленский зачитывал списки на работы: в наряд по столовой, в парк, в кочегарку… А я не слушал его и всё пытался вспомнить те два месяца, за которые случилось что-то, отчего я вновь оказался в армии. Но вспомнить не мог.

Потом с лопатами и ломами мы шли по усыпанным серой сажей заснеженным улицам Антипихи. Противно пахло угольным дымом. Оказавшись один, я прошёл на задний двор, где огромные, высотой почти с двухэтажный дом, кучи золы. Проваливаясь по щиколотку, продирался сквозь них и внезапно оказался в лесопосадке на берегу Аргуна. Траншея, усыпанная гильзами и окровавленными бинтами, тянулась далеко в поле. Я шёл вдоль неё, искал лопату, которая только что была в руках, но почему-то исчезла.

Каркнула ворона. Нога зацепилась за что-то, и внезапное узнавание ситуации пронзило сознание, обдало холодом. В животе сжался и лопнул ледяной пузырь. Зашипело, и с омерзительным визгом, переходящим в надсадное дребезжание, в воздух полетели сигнальные ракеты. К ногам, звеня и вибрируя, упала гранёная эфка. В голове успело пронестись «сейчас рванёт», и я потянулся за ней.

Не совсем понимая, что происходит, подскочил в постели, схватил со стола звенящий будильник и швырнул. От удара о стену разбилось стекло, осколки разлетелись по комнате. На лбу выступил холодный пот. В груди стучало. Тело мелко трясло.

Приснилось… Я упал на подушку и лежал так, глядя в потолок, до тех пор, пока звонок не перешёл в трещотку и не затих.

Тридцать лет прошло с тех пор. В разных вариациях сон периодически повторялся. Каждый раз, становясь менее внятным, но оттого не менее пугающим. А вот теперь, в преддверии новой волны мобилизации, читая чужие воспоминания, в памяти всплыло всё, о чём написал. Никому не желаю пережить то, что выпало на долю любого из прошедших войну.

Желаю всем здоровья и долгих лет жизни.

Медицина.

P.S. Кто бы мог подумать, что старое армейское погоняло может превратиться в позывной…

Сергей Елисеев, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата"

Другие фрагменты у меня в профиле

Чистые, довольные, пахнущие свежестью, мы с Чипом залезли в кабину «КамАЗа» и разговаривали, поджидая остальных. Позади машины рвануло. Мы едва успели переглянуться, как последовал еще один взрыв, подальше. Мы выскочили из кабины, готовые упасть в какую-нибудь ямку. Отбежали от машины, и нашему взору открылась такая картина: горит раскуроченная кабина «ЗИЛа», одного из трех, рядком стоящих вдоль одноэтажного здания. На земле крутится волчком и истошно орет солдат первого года службы. Его выпученные глаза наполнены безумным страхом, он зажимает ладонью плечо левой руки, меж пальцев течет кровь. А справа от машин, на ребристом БМП-1, корчась и охая, лежит пехотинец без бушлата, держится руками за зад. Другой с ошалелыми глазами вылезает через люк из башни и бросается к нему.

Сбежалась толпа, обступила раненого. Кто-то вынул у него поясной ремень и, перехватив руку, у самой подмышки перетянул. Затем его подхватили под руки и поволокли в медсанбат, который находился здесь же, поблизости.

Прибежали какие-то офицеры. Матерясь, стащили с бэхи солдата, вылезшего из люка, кто-то приложил его в ухо. Скрючившись, держась за ушибленное место, тот что-то лопотал, оправдываясь. Меня подозвали к тому, что держался за зад, приказали осмотреть. Парень спустил штаны, на обеих его ягодицах была огромная фиолетово-багровая гематома – ушиб.

– Болит жутко.

– Ерунда, поваляешься недельку в медсанбате – оклемаешься.

Разглядывая ушибленный зад, кто-то отпустил шуточку, и в толпе засмеялись.

Как оказалось, наводчик БМП помылся одним из первых и, так же, как и мы, ждал своих товарищей – скоро должны были привезти обед, и не хотелось опаздывать. Пока он курил, сидя на стволе пушки, тот, второй, его земляк из тыловиков, который и на передовой-то не был ни разу, попросился посидеть в бэхе. Крутил там какие-то рычажки, пялился в прицел и триплексы. Всецело увлекшись игрой в войнушку, он нажал на спуск. Пушка оказалась заряженной. Грохнул выстрел.

Вылетевшая из ствола граната по какому-то совершенно необъяснимому совпадению пролетела сквозь открытые окна первых двух грузовиков. И разорвалась в кабине третьего, из которой только что спрыгнул водитель, единственный, кого задело осколком. А тому, что сидел на стволе, отдачей так отбило ягодицы, что он едва мог ходить.

Сергей Елисеев, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата"

Другие фрагменты у меня в профиле

Чип ковыряет ложкой в рыбной консерве – килька в томатном соусе. Что-то выбирает, брезгливо выбрасывает, затем поддевает красноватый кусочек рыбки и ест. Макает кусок хлеба, небрежно отломанный от белой буханки, в соус и откусывает. Затем отхлебывает из алюминиевой кружки дымящийся чай. Вместе с ним ест Завьялов. Тот орудует вилкой, которую раздобыл еще под Гикаловским. Действия его быстрые, точные, и кажется, он один может есть за троих. Ни офицеров, ни прапорщиков сегодня нет. Все реже они появляются здесь, только дежурный приходит на ночь и с наступлением утра уходит в штаб. Похоже, там условия гораздо лучше. О доппайке мы стали забывать, частенько в разговорах проскальзывает обида: чем спокойнее жизнь на передовой, тем больше расстояние между командирами и нами, солдатами. Все реже и неискренне звучит от них пресловутое «братишка», все чаще и подолгу отсутствуют они в окопах.

Дня три тому назад мы ездили в штаб, и в случайном разговоре с комбатом я, не сдержавшись, высказал ему наши претензии – не делитесь доппайком. Он долго смотрел на меня своими внимательными серыми глазами, сказал что-то о плохом снабжении, затем подозвал стоявшего чуть поодаль Масюляниса и буркнул ему невнятно. Тот шмыгнул в штабную палатку и вернулся с лотком, в котором было единственное яйцо, протянул мне. Это выглядело, как издевка. Неожиданно для себя я выбил снизу лоток из его рук, яйцо подлетело и, упав, раскололось, его содержимое вытекло и расплылось по земле.

– Данилов, ты что себе позволяешь?! – лицо комбата напряглось, посерело, глаза налились свинцом, челюсти сжались. – Смотри!.. А то быстро отправишься вслед за Долгополовым.

– А что я сделал, товарищ подполковник? – я коротко глянул ему в глаза, нарочито вытянулся по стойке смирно и добавил: – Разрешите идти?

– Свободны.

По-строевому я развернулся через левое плечо, и мы ушли. У всех остался неприятный осадок, словно обманули, предали.

Мы еще поматерили командование, высказали друг другу свои обиды, хоть и понимали, что доппаек-то офицерский и с нами они им делиться не обязаны. Когда вернулись к себе, пришла мысль: мы на позиции, у нас свое расположение, у них своя штабная палатка – все так и должно быть. Вот и все. Зря я это затеял… Еще долго был зол на себя за несдержанность и несправедливость претензий...

Сергей Елисеев, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата"

Другие фрагменты у меня в профиле

Но ты всё же вглядись в эти лица,
Что остались на стареньком фото…
Пусть тебе никогда не приснится,
Как погибла десантная рота,
Как горят боевые машины
На вокзале в разрушенном Грозном,
Как стреляют седые вершины,
Как лежу я в окопе промозглом.

Пусть убиты, разорваны в клочья,
Пусть остались одни медальоны.
Пусть пропали без вести, бессрочно.
Пусть скорбят овдовевшие жёны.
Пусть стране неизвестны герои,
И пускай генералам не стыдно…
И пускай мы живем, как изгои.
Пусть! И всё же, ребята, обидно.

С. Елисеев

Недавно встречался с однополчанами. Оба служили в пехоте 324-го мотострелкового полка. Один из них, Сергей, при штурме укреплений боевиков у Чечен-Аула получил тяжелое осколочное ранение в живот. Второй, Евгений, был младше нас по сроку службы на полгода — мы таких в то время называли «слонами» или «черпаками», почти год провел в Чечне.

Обсуждали детали боя в период 13–15 марта 1995 года. Того самого, который от первого лица описан в моей книге «Взгляни моими глазами. 1995».

И вот что странно. Не то память подводит нас всех, не то сказывается эффект туннельного зрения — картину я до сих пор так и не собрал воедино. Все мы рассказываем об одном и том же совершенно разное. И, несмотря на то, что многое я отлично помню и даже сумел на Google Картах отыскать те самые места (там до сих пор следы наших траншей угадываются — земля-то помнит лучше нас), общего понимания нет.

То, что рассказывает Женя (это вообще тема отдельного шокирующего поста), вообще не вяжется с моими воспоминаниями. Не удается найти привязку к местности, хотя обстоятельства боя неплохо описаны в книге журналистки «Был пацан и нет пацана...» журналистки Ирины Котельниковой о подвиге ее земляка Игоря Молдованова. Судя по всему, их подразделения выполняли задачу правее от моста, там, где была МТФ, мы же — левее, там, где поле граничит с южной оконечностью Чечен-Аула. Для себя я лишь утвердился в мысли, что выражение «видеть из своего окопа» как нельзя лучше описывает нестыковки наших воспоминаний.

Долго думал над этим феноменом и искал во всемирной паутине. Как и ожидал - всё давно описано и изучено. Итак, что удалось выяснить:

1: травматическая память не похожа на обычную. Она хранится не одним файлом, а как набор разрозненных осколков — вспышки, звуки, запахи, телесные ощущения и прочее. И эти осколки не склеиваются в хронологию. Человек помнит: крик, боль, запах пороха — но не может сказать, что было до и после. При этом детали самого травматичного момента могут быть очень яркими. В результате получается, что память одновременно сохраняет очень точные сведения, но при этом может хранить их совершенно бессвязно.

2: В состоянии сильного стресса мозг выделяет особые вещества — эндоканнабиноиды. В малых дозах они помогают формировать воспоминания. В больших — перегружают систему, и стрессовый опыт сохраняется не как отдельное воспоминание, а запускает каскад ассоциаций. Вместо одного файла — десятки ссылок на другие файлы, которые открываются одновременно. Как итог - стресс ломает механизм склеивания кадров.

3: Британские Ученые обнаружили, что в стволе мозга есть крошечная область — голубое пятно (locus coeruleus). Она работает как кнопка «сброса»: когда заканчивается одно событие и начинается другое, она дает сигнал, который помогает разделить воспоминания. Хронический стресс эту «кнопку» ломает. Эпизоды наползают друг на друга, и в памяти возникает клубок обрывков, который невозможно распутать.

4: Каждый раз, когда мы что-то вспоминаем, мозг заново собирает память из фрагментов — и может добавить что-то новое или утратить старое (может именно чем-то подобным вызван эффект Манделы?). Потом упаковывает обновленную версию обратно. То есть каждый наш разговор о прошлом — с однополчанами, с журналистами, даже просто в своих мыслях — каждый такой разговор меняет то, что мы помним.

Я прочитал это и подумал: сколько же раз я пересказывал себе тот бой? Сначала в дневнике, потом некоторым близким друзьям, потом в книге, потом читателям здесь, на Пикабу. А потом снова с ребятами при встрече. Какая версия теперь в моей голове — исходная или десятая по счету?

Но вернусь к книге Ирины Котельниковой. Она проделал поистине огромную работу ища участников тех событий. Я на такое, к огромному сожалению, не способен. Так вот, я читал их и понимал, что повторяется все тот же эффект, что при разговоре с моими Иркутскими сослуживцами, Серегой и Женькой – каждый рассказывает о своем – события преломились через призму индивидуального восприятия каждого.

Из воспоминаний Бориса Цехановича: «В феврале Москва и Дудаев заключили перемирие между федеральными войсками и боевиками. Это перемирие впоследствии будет оплачено кровью наших солдат. Федеральным войскам было запрещено первыми начинать стрельбу, чем пользовались бандиты. Обстрелы с их стороны производились регулярно. После 23 февраля позиции полка перемещаются ближе к МТФ. Здесь укрывались значительные силы боевиков. Вокруг фермы был бетонный забор, и боевики под прикрытием его частенько вели стрельбу. За забором стоял подъёмный кран, откуда они вели наблюдение за нашими частями. В первые же дни после передислокации этот кран удалось уничтожить. Боевики неплохо были осведомлены о расписании в полку. Часто миномётный обстрел начинался именно в то время, когда командирам нужно было ехать в штаб на совещание. Снайперы боевиков вели прицельный огонь. А миномётные установки выискивали командные пункты. Теперь, спустя годы, понимаешь: воевали мы не только с боевиками, но и с дурацкими приказами из Москвы. Перемирие, которое нам связало руки, дало им время укрепиться. И мы потом расхлебывали это своими животами.» (хоть это замечание не относится к теме, но как-то сильно смахивает на события в 2022 и сейчас все опять повторяется).

Вот что говорил командир 324 мсп подполковник Сидоров — о разведке:

«В ходе выполнения задачи из-за неточности данных разведки не была достигнута ожидаемая степень огневого поражения противника по левому берегу реки Аргун. Подразделения мсб и противника противостояли на удалении 200–300 метров друг от друга, дальнейшее продвижение в сложившейся обстановке стало невозможным... противник получил превосходство из-за характера местности, мы теряли возможность воздействия по нему авиацией и артиллерией».

Спецназовец, который предлагал свой план — и его не услышали:

«Все добытые сведения были доведены. Позже мы предлагали провести операцию «без шума и пыли», в спецназовском стиле... Командование 324-го мсп, по тем или иным неизвестным мне причинам, на это не пошло…»

Нестыковки начинаются уже на этом уровне. Спецназ говорит одно, командир полка — другое. Кто из них прав? Думаю, оба по-своему. Просто каждый видел из своего окопа.

Особенно ценной оказалась информация «добытая» «с той стороны» (отрывок из книги чеченского писателя Германа Садулаева «Шалинский рейд» (журнал «Знамя», 2010). Он пишет, что наши атаки у Чечен-Аула были демонстративными:

«По плану командования 324-й мотострелковый полк должен был продолжать демонстративные наступательные действия в районе Чечен-Аула, чтобы отвлечь силы и внимание противника от главного удара... Полк продолжал демонстративные атаки на укрепленные позиции, бетонированные окопы по берегу реки Аргун. А чеченцы продолжали сражаться в окопах, как при каком-нибудь Сталинграде, думая, что удерживают важную переправу... Это была ненужная и бессмысленная храбрость... В современной войне это глупо. Только сумасшедший может вырыть окоп и оборонять его, думая, что так он выиграет войну».

Много споров об этой книге. Одни считают её самой правдивой о той войне, другие рьяно осуждают автора. Но сам факт такого взгляда — с другой стороны — интересен. Он добавляет объема.

И сразу же — свидетельство Александра Фунтусова, который был в том бою и ничего «демонстративного» там не заметил:

«Две БМП, моя и Игоря Молдованова, и танк Т-72 приблизились к вражеским окопам на 400 м и открыли плотный огонь... Накал боя нарастал... В том бою погибли старшие лейтенанты Александр Сороговец и Юрий Громов, сержант Сергей Батурин. Многие были ранены...»

Вот она, та самая разорванная картина: одни называют это «демонстративными действиями», другие — восьмичасовым боем с потерями.

С начала 2000-х, когда стала доступна Сеть и как грибы стали появляться форумы, я искал своих командиров: Сергея Руднева, Андрея Пыслера, капитана Султанова и подполковника Мосиевского. Пожалуй, они могли бы помочь составить более или менее подробную карту боев полка и разъяснить многое. Но, к огромному сожалению, следов найти не удалось.

Однако нашлись некоторые мои боевые товарищи — прототипы персонажей из книги. В ВК — Дима Закаменев, на «Одноклассниках» — Саша Просков, на форуме «Братишка.ру» (теперь закрыт) — Дима Стрелов. И совсем недавно на Пикабу нашелся еще один — Саня Мекряков.

К огромному моему разочарованию, ребята не сумели дополнить мои собственные воспоминания. Не потому, что не хотели. А потому, что мы помним разное.

Вот что я понял из этой встречи и прочитанного у Котельниковой: я стал относится к этому проще. Нет, мне не все равно, просто я осознал: полной, объективной картины боя не существует в природе.

Вместо нее — с десяток фрагментов, снятых разными камерами с разной частотой кадров. И даже те, кто стоял в двух шагах, могут описывать происходящее так, будто были на разных войнах. Каждый фрагмент правдив — для того, кто его снимал. Но все вместе они не складываются в один фильм. Я перестал искать «истину в последней инстанции». Вместо этого я просто фиксирую то, что видел сам. В том виде, в каком это сохранила моя память — со всеми ее провалами, наслоениями и странными яркими пятнами. Возможно именно в этом причина некоторых критических возгласов под моими предыдущими постами на Пикабу со стороны и служивших и воевавших. Единственная правда, которой я владею — это взгляд из моего окопа.

P.S. Если среди читателей Пикабу есть те, кто знает следы командиров 324-го мотострелкового полка (весна 1995 года, Чечня) — отзовитесь. Мне важно просто знать, что с ними всё в порядке.

Моя книга «Взгляни моими глазами. 1995» — это как раз такая попытка зафиксировать один из этих осколков. Я не претендую на истину, а делюсь тем, что помню.

Если кого-то заинтересует, то в следующем посте выложу полные цитаты воспоминаний участников боя 13-15 марта 1995г. у Чечен-Аула из книги «Был пацан и нет пацана…» И. Котельниковой

Фрагменты из книги «Взгляни моими глазами. 1995» у меня в профиле