После второго контракта появились некие привычки. Идя по городу, я старался держаться поближе к стенам зданий, выходить на средину улицы было не страшно, но старался это сделать все быстро. Идешь и постоянно смотришь по сторонам, смотришь на крыши и в удобные места где может залечь противник, сам отмечаешь, что мог бы залечь с винтовкой там и хорошо просматривать площадь. Не приятным оказались посещения мясных магазинов, сильный запах мяса был противен. За то, находясь в полной темноте и тишине я наоборот получал удовольствие, наслаждался такими моментами. Хотя, темноты опасался с детства, которого у меня толком и не было, как и родителей.
Только спустя десять лет, я снова начал видеть сны, после попадания в реанимацию на работе и сильных повреждений, в том числе и черепа. Но сны меня не пугают, все выглядит как-буд то я смотрю через съемку на гопро, просто яркие воспоминания. Меня не пугают громкие звуки или взрывы, первое время лишь напрягался, но понимал, все это осталось далеко.

Я не спился, стал вести вполне нормальную жизнь, даже женился, будь оно не ладно. Стал с улыбкой смотреть на людей, которые мне угрожают, спокойно отношусь к любой проблеме и говорю, что все можно решить. Из фобий у меня остались лишь две. Боязнь пауков перешла просто в брезгливость к ним, а вот уколы как боялся, так и боюсь, хотя довелось как то ставить обезболивающее себе в ногу, после того как вытащил прилетевший кусок щепы от бревна и продолжил идти на штурм. Я тупо замахнулся и отвернулся, наш медик потом меня материл говоря, что мог сломать иглу или попасть куда не надо. Он часто нас материл.

Что еще то сказать, да вроде все перечислил, сколько общался с бывшими военными, читал сколько написанного от первого лица теми, кто там побывал, мне очень сильно повезло, говорят крепкая психика, а я лишь говорю, что просто во мне все постепенно сломалось и я уже не могу проявить некоторых эмоций, хоть и остаюсь добрым человеком, который многим помогает, но глядя на труп, я буду стоять и ни испытывать ни чего, просто человек "ушел", его тело отработало свое, вот и все.

В один из дней, накануне отъезда в Иркутск, маялся дома один. По кабельному показывали фильм про Вьетнам, где солдат после ранения возвращается домой, идёт в форме по городу, и один из встречных хиппи спрашивает: «Много детей убил?» — не помню названия. Фильм мне не понравился, но фраза запала. Было дождливо. Я стоял у окна на кухне, смотрел, как капли воды стекают по стеклу. Под низким небом Якутии — таким же седым и хмурым, как я видел в Чечне, — желтеющие лиственницы уныло клонили к земле отяжелевшие ветви. Подъехала белая «шестёрка». Посигналила. Это Андрюха, друг детства, приехал.

Сотовых телефонов не было, созванивались по стационарным, у кого они были. Мы ещё не успели провести связь, и сейчас трудно представить, как мы все умудрялись договариваться о встречах и находить друг друга.

Я наскоро собрался и вышел. С Андрюхой был старший брат нашего одноклассника, тоже Андрей. Он сидел на переднем пассажирском сиденье, обернулся, протянул руку — мы не виделись два года. Улыбаясь, спросил фразой из недавно просмотренного фильма: «Много детей убил?» Это вызвало общий смех. Голос Андрея был сиплый, а смех напоминал скрип панцирной сетки.

В ларьке мы взяли водки, кока-колу, какой-то колбасы в вакуумной упаковке и что-то еще — всё импортное. Поколесили по городу часа два, слушая музыку. У Андрюхи стояла магнитола Olympus, которой он очень гордился, а под сиденьями — самодельные колонки, переделанные из больших от старенького проигрывателя.

Позади был трудный этап. Армия, война — всё в прошлом. Можно выдохнуть. Неопределённость будущего сейчас воспринималась как волшебная перспектива. Казалось, впереди ждёт только хорошее но, в душе была пустота.

На мокрых улицах почти никого. Цель поездки оставалась неопределённой, но в каждом жила надежда «подцепить» девок. Шанс на то, что кто-то согласится сесть в машину к трём парням, был невелик, а в такую погоду и время суток — особенно. Пока колесили, мы с Андреем пили пиво, закусывали чипсами, о чём-то говорили, шутили. Наш трезвый водитель сосредоточенно крутил баранку, со скрипом переключал передачи. Уже собирались ехать пить водку к кому-нибудь, когда заметили двух девушек — они прижались друг к другу и не спеша шли под одним зонтом.

Андрюха подкатил и притормозил. Андрей вышел, вжав голову в плечи, подошёл и поздоровался. Что-то говорил, иногда оборачивался, показывал на машину, смеялся — прибалтывал. Девушки неуверенно переминались, переглядывались. В какой-то момент согласились «покататься» и сели рядом со мной на заднем сиденье. Стало тесно. В салоне запахло мокрой одеждой и сладким парфюмом.

Покрутившись по ночным улицам минут двадцать, уехали на дачу к Андрею. Трезвому Андрюхе было скучно, девчата не вызвали в нём интереса, и он уехал отсыпаться. А мы остались.

В комнате помещался большой стол со скамьями по обе стороны и две стоящие углом кровати по стенам. Пили водку, закусывали приготовленной яичницей и жирной салями. Андрей выбрал себе ту, что постройнее и посимпатичнее. Мне досталась полноватая, ярко накрашенная, с кольцами в ушах. Пышки меня не привлекают, и, разочарованный выпавшим жребием, я стал закидываться водкой. Андрей между тем начал лапать свою. Ей не понравилось, она взбрыкнула, на что он заявил что-то вроде: «И куда ты пойдёшь ночью? Ты хоть знаешь, где мы находимся?» и «Вы вообще о чём думали, когда в машину к трём мужикам садились?». Поняв, что уйти не получится, а ломаться бессмысленно, девчонки стали активно прикладываться к рюмкам. Обстановка тут же разрядилась, стало даже весело.

Утром, часов в девять, приехал Андрюха и отвёз всех по домам. Девчонок высадили где-то в центре, и, прощаясь, полненькая сунула мне в карман рубахи клочок бумаги с номером домашнего телефона. Шепнула на ухо: «Ты мне понравился». Я улыбнулся, а в душе поёжился. Воспоминания о проведённой ночи оставили смешанное чувство похоти и брезгливости.

Дома я тщательно помылся. Позавтракал. Обычной для похмелья головной боли не было. Возникло ощущение покоя, которого я не испытывал с момента демобилизации. Полистав книгу Анри Барбюса «Огонь», отложил — читать не хотелось. Незаметно для себя уснул.

Разбудил меня вопль дневального: «Рота, подъём!» Разомкнул веки и, не веря своим глазам, обнаружил себя в казарме. Со второго яруса горохом посыпались солдаты в бязевых «белухах». В проходе, толкаясь, хватали свои ПШ, натягивали сапоги поверх накинутых на голенища портянок. Первые бежали на взлётку строиться, на ходу перепоясываясь ремнями и застёгивая крючки на вороте кителя.

Приподнявшись в кровати, я недоумённо наблюдал за всем, не веря, что это наяву. Подошёл сержант Каленский. Маленького роста, на кривых ножках, он стоял растопырив локти и пучил на меня крохотные глазки. Затем заорал так, что шапка, едва державшаяся на его затылке, чуть не слетела:

— Ты чё, длинный?! Особого приглашения ждёшь? На раз-два оделся — и в строй! Быстро!

Я ничего не понимал. Как такое вообще может быть? Я ведь уже отслужил. Как я здесь оказался? Где я?

— Где я? — спросил, проигнорировав вопли.

— В пи…де! Ты чё, душара, попутал?

Я спустил ноги, поднялся, натянул штаны. Наматывая портянки, силился вспомнить, что случилось и почему я ничего не помню. Заняв место в строю, спросил у стоящего по правую руку Коли по фамилии Шека:

— Давно мы здесь?

— Два месяца, — не поворачивая головы, ответил он, продолжая глядеть перед собой и вытягиваясь по стойке «смирно».

— Мы ведь уже отслужили. Почему мы тут оказались?

— Не знаю. — На его анемичном, изъеденном рытвинами юношеских прыщей лице не было эмоций. — Тихо. Сержант идёт.

Каленский зачитывал списки на работы: в наряд по столовой, в парк, в кочегарку… А я не слушал его и всё пытался вспомнить те два месяца, за которые случилось что-то, отчего я вновь оказался в армии. Но вспомнить не мог.

Потом с лопатами и ломами мы шли по усыпанным серой сажей заснеженным улицам Антипихи. Противно пахло угольным дымом. Оказавшись один, я прошёл на задний двор, где огромные, высотой почти с двухэтажный дом, кучи золы. Проваливаясь по щиколотку, продирался сквозь них и внезапно оказался в лесопосадке на берегу Аргуна. Траншея, усыпанная гильзами и окровавленными бинтами, тянулась далеко в поле. Я шёл вдоль неё, искал лопату, которая только что была в руках, но почему-то исчезла.

Каркнула ворона. Нога зацепилась за что-то, и внезапное узнавание ситуации пронзило сознание, обдало холодом. В животе сжался и лопнул ледяной пузырь. Зашипело, и с омерзительным визгом, переходящим в надсадное дребезжание, в воздух полетели сигнальные ракеты. К ногам, звеня и вибрируя, упала гранёная эфка. В голове успело пронестись «сейчас рванёт», и я потянулся за ней.

Не совсем понимая, что происходит, подскочил в постели, схватил со стола звенящий будильник и швырнул. От удара о стену разбилось стекло, осколки разлетелись по комнате. На лбу выступил холодный пот. В груди стучало. Тело мелко трясло.

Приснилось… Я упал на подушку и лежал так, глядя в потолок, до тех пор, пока звонок не перешёл в трещотку и не затих.

Тридцать лет прошло с тех пор. В разных вариациях сон периодически повторялся. Каждый раз, становясь менее внятным, но оттого не менее пугающим. А вот теперь, в преддверии новой волны мобилизации, читая чужие воспоминания, в памяти всплыло всё, о чём написал. Никому не желаю пережить то, что выпало на долю любого из прошедших войну.

Желаю всем здоровья и долгих лет жизни.

Медицина.

P.S. Кто бы мог подумать, что старое армейское погоняло может превратиться в позывной…

Сергей Елисеев, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата"

Другие фрагменты у меня в профиле