Один из моих флэшбэков⁠⁠

ДаПоследние рассказы были «О дедовщине». Кто читал книгу «Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата» — спрашивали, что было дальше? А дальше был институт, интернатура и первая самостоятельная работа врачом в районной больнице ,первые самостоятельные решения от которых многое зависело. Вот про это мой следующий фрагмент из еще не дописанной книги. Это один из тех флэшбэков, которые накрывают, когда их совершенно не ждешь...

Вот тот же фрагмент, переписанный в настоящем времени от первого лица, по образцу вашего рассказа для Пикабу.

---

...После ужина жизнь в отделении замирает. Постовые медсестры неспешно раскладывают лекарства в таблетницы, готовят капельницы, набирают шприцы с обезболивающими и антибиотиками. Оказавшись наедине с собой, я вытягиваюсь на кровати и гляжу в потолок. Ностальгия по прошлому и отрешенность странным образом смешиваются во мне, наполняют умиротворением. Нет особенных желаний, стремлений и чаяний. Я живу лишь текущим моментом, и это приносит успокоение. Словно успокоилась долго мучившая зубная боль. Так, без движения, закинув руки за голову, лежу двадцать, а иногда тридцать или сорок минут. Затем поднимаюсь, включаю кассету на магнитофоне, слушаю Митяева, Высоцкого или афганские песни. Иногда иду в магазин и покупаю курабье или сухари с изюмом, а вернувшись с прогулки, пью чай и читаю. Около девяти вечера из-за тяжелой двери врачебной комнаты слышатся тихие шаги санитарки, шорканье швабры и бряцанье ведра. Затем снова стихает.

Погода стоит спокойная. В вечереющем небе низко носятся стрижи: то ли гоняются за насекомыми, то ли играют в свои птичьи салочки. А в вышине, курлыча, журавлиные клинья торопятся до заката на какую-то одну им известную стоянку.

По ночам меня больше не беспокоят. Сплю крепко. Поутру встаю легко, чувствую себя бодрым и собранным. Я привык к такому распорядку, нашел в нем упорядоченность, отчего достиг внутреннего равновесия. Тревожность первых дней исчезла. Ей на смену пришла размеренность.

Завтракаю и обедаю в своей комнате, а на поздний ужин вот уже два дня подряд меня приглашают в столовую дежурные медсестры. Вечерами они запекают в духовке картошку — вырезают в ней сердцевину и кладут внутрь ломтик белого сала с розовыми прослойками. От запаха, который растекается по коридору, приятно урчит в животе. Пациенты, выходя в туалет или покурить, поводят носами, завистливо поглядывают на прикрытую дверь столовой, где дежурные медсестры выставляют на покрытый клеенкой стол нехитрую закуску: овощной салат, квашеную остро пахнущую капусту, иногда соленые грузди или маринованные маслята из прошлогоднего урожая.

Я захожу, здороваюсь, отпускаю комплимент по поводу невероятных ароматов и усаживаюсь с одного края стола на длинную скамью. Чувствую себя скованно, молчу и говорю только когда спрашивают. Здесь я посторонний, и мое присутствие действует на остальных сдерживающе. Все испытывают напряжение, говорят мало, в основном молчат — разговор не складывается. Чувствую себя лишним, но вместо того чтобы вежливо отказаться, прихожу. Что-то внутри подсказывает: так нужно. И действительно, ничто так не способствует вливанию в коллектив, как неформальное общение и совместная трапеза.

В тот вечер я также сижу с краю. Помешиваю ложечкой чай, на моей тарелке лежит крупная подрумяненная картофелина.

— А вот грибочков попробуйте, домашние. — Санитарка, пожилая женщина с морщинистым лицом и добрыми серыми глазами, подцепляет вилкой небольшой груздь и аккуратно кладет мне на край тарелки. — Это мы с внучкой за малиной пошли в прошлом году… Там деляна была у кого-то, так чтобы сокрыть, что лес попилили, они вырубку-то и подожгли. Это еще лет семь назад как было. А малина-то погорелые места любит. А обратно через березняк пошли. И надо же — груздей там меряно-немеряно.

— Это где же такое, Петровна? — спрашивает Алла, палатная медсестра средних лет.

— А вот скажу вам — вся деревня набежит. — Петровна подхватывает еще один гриб и кладет себе.

— Ой, да знаю я эту вашу деляну, — говорит с набитым ртом Мария Сергеевна, вторая дежурная медсестра, и машет вилкой. — То Мишки Кривого была. Раньше-то в округе лес пилить не давали. А как Союз развалился, так и началось: кто поухватистей, тот и заграбастал, что поближе. А Мишка известный ворюга — не зря его посадили.

— Ты на Мишку-то не наговаривай. Хороший мужик, не то что некоторые. — Алла прожигает Марию Сергеевну взглядом. — Мы тожа кое-чего знаем. Все простить не можешь, что он Нюрку выбрал…

Я гляжу на нее, на Аллу. Сколько же им лет? Обе миловидные. Уже не юны, но еще достаточно молоды. Лет тридцать пять, может, сорок. Вероятно, ровесницы, возможно даже учились вместе. Мария — высокая, с крутыми бедрами, гладким полным лицом, пухлыми губами и цепким взглядом зеленых глаз. Волосы у нее огненно-рыжие, до плеч. Алла пониже и похудее. У нее длинная шея, сухое лицо и серые холодные глаза. Темно-русые волосы собраны в хвост. Длинные тонкие пальцы, как у пианистки, проворно подхватывают то хлеб, то вилку, на которую она ловко нанизывает грибы и помидоры.

— Пф-ф-ф… — Мария Сергеевна ведет головой, натянув в улыбке губы. — Дался мне тот Мишка. Одно только умеет: песни по пьяни горланить да баб по заборами щупать.

— О-ой, а то тебя, значит, не щупал? — подначивает ее Петровна.

— Да Бог с тобой… Я про него сразу все поняла.

— Ну да, ну да… Поняла, когда стала не мила.

— Да хорош уже, девки, — подает голос операционная медсестра Ирина Васильевна. — Доктора постеснялись бы.

— А че мы такого сказали? — хлопает глазами Мария Сергеевна. — Просто болтаем.

— То-то и оно, что болтаете. — Петровна косится на меня. — Постыдились бы.

— Да я-то что? — мне в самом деле становится неудобно от услышанных подробностей. — Не обращайте на меня внимания. Можете о чем угодно разговаривать.

Повисает тишина. Слабый свет желтой лампы кажется осязаемым, густым. В нем застывают звуки: бряцанье ложек и вилок о дно тарелок, сопение и причмокивание Петровны, когда она прожевывает беззубым ртом сало, скрип скамьи под ерзающей Аллой и мерный стук моего сердца в груди.

— А вы, доктор, откуда? — нарушает паузу Петровна и сама предполагает очевидное. — С самого Красноярска?

— Угу.

Я разламываю ребром вилки шляпку груздя, накалываю кусочек и кладу в рот. Начинаю прожевывать. Соленые грибы я не люблю и не ем. Может быть как раз оттого, что не ем и не люблю. Пробовал как-то маринованных мелких маслят на дне рождения у одногрупницы в училище. Они были склизкие и упругие, как зерна свежей красной икры. «Точно сопли», — подумалось тогда. И может, от этого, а может, оттого, что от них несло уксусом, маслята не понравились.

А этот гриб оказывается плотным, солоноватым на вкус и слегка отдает горчицей. Похрустывает, когда я жую. В сочетании с черным хлебом и запеченным в духовке картофелем, который пропитался разомлевшим салом, вкус — непередаваемый.

Какое удивительное великолепие вкусовых ощущений рождается от сочетания простых продуктов, думаю я. Тут же вспоминается, как однажды во время службы в армии жарили на костре свеклу и морковь. На тот момент я отслужил уже два месяца, и меня, как и всех солдат из моего призыва, донимала «нехватка». Так называли неуемное, почти неодолимое чувство голода. Происхождение термина простое: от слова «не хватает», в смысле еды. А причина была не в том, что не кормили. Напротив, кормили, что называется, от пуза — выходя из столовой, приходилось ослаблять ремень на шинели. Желудки набиты по самое горло. Но пища невкусная, однообразная, кормили строго по расписанию три раза в день. Изо дня в день — перловка, капуста и гуляш из свинины, которую заменяло тушеное сало. Еда не утоляла голод, а лишь усиливала его. Все разговоры в роте, с чего бы ни начинались — будь то происшествие в наряде или скабрезные истории о девушках, — заканчивались едой: у кого что мамка готовит и кто что любит больше. Стояла зима, трещали крещенские морозы, и меня вместе с десятком других молодых солдат отправили на речку добывать лед для ледника.

Ломами и ледорубами мы выдалбливали в излучине реки переливающиеся на солнце голубоватые глыбы и собирали в кучу. Затем подъезжал грузовик, и мы закидывали куски льда в кузов. Обед почему-то не подвезли — вероятно, забыли. И тогда предусмотрительный и пронырливый Лимонов, коренастый невысокий солдат с повадками росомахи и лицом, смахивающим на китайского болванчика, приволок вещмешок. Срывая ногти на покрасневших сухих пальцах, точно волшебник, он распустил узел на горловине мешка и стал вынимать оттуда свеклу и морковь. Кто-то из ребят разгреб костер и, покидав овощи в переливающиеся алыми языками угли, закопал их палкой. Пританцовывая, мы стояли вокруг костра, тянули к нему руки, терли раскрасневшиеся и обветренные щеки, носы. Ждали.

Вскоре кто-то решил, что пора доставать. Щурясь от дыма, разгребли жаркие угли, выкатили из них черные от золы свеклу и морковь. Немного, и чтобы хватило на всех, прапорщик порезал их ножом. Я помню, какой вкусной тогда показалась морковка — и еще больше удивился: свекла тоже сладкая и приятная.

— Ох… Ну и вкуснотища, Лимон! — Костя Кречетов, с которым я успел подружиться, мой земляк и балагур, откусывает от половины моркови и причмокивает от удовольствия. Вокруг губ образовалась кайма из золы, словно их специально подвели черным карандашом.

— На безрыбье, как говорится, и рак… — перебрасывая из ладони в ладонь свеклу и дуя на нее, произносит Лимонов.

— Раком ему давай… Размечтался. — Утирая нос, прыскает Данилко. — На таких харчах раком нас самих поиметь можно будет.

Все смеются. Я тщательно, смакуя, пережевываю свеклу. Мягкая и сладкая, смешиваясь со слюной, она превращается в пюреобразную массу, которая стекает в пищевод и согревает изнутри.

— Никогда бы не подумал, что свекла такая вкусная, — говорю я и обвожу взглядом товарищей. Собравшись вокруг поутихшего костра, они сутулятся или сидят на корточках. Едят. — Жаль, мало. Домой вернусь — попрошу мамку свеклы нажарить целую сковороду. И морковки.

— Ты ее лучше попроси сечки наварить, — подначивает Кречетов, и все снова смеются.

Сейчас, сидя за столом, о котором тогда я и мечтать не мог, вспоминаю про это и улыбаюсь про себя. Конечно, никакой свеклы и морковки я так и не попросил у мамы. Потребности человека, его желания зависят от обстоятельств — и только от них. Нуждающийся в элементарном, не имеющий ничего, гонимый судьбой скиталец, нищий счастлив любому крову над головой и миске жидкой, но горячей баланды. Стоит дать ему все необходимое — и тоска, маета поселятся в душе. Пресытившийся жизнью не чувствует ее вкуса...

Сергей Елисеев, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата"