71st.law

4 января 1872 года на станции Ясенки под товарный поезд №77 бросилась 32-летняя Анна Степановна Пирогова.

Газеты писали: «4 сего января в 7 ч. вечера неизвестная молодая женщина, прилично одетая, прибыв на ст. Ясенки Московско-Курской ж. д. в Крапивенском уезде, подошла к рельсам и во время прохода товарного поезда № 77, перекрестясь, бросилась на рельсы под поезд, которым была перерезана пополам. О происшествии этом производится дознание».

Она была дочерью поручика, жила как экономка и гражданская жена соседа Льва Толстого по имению – помещика Александра Николаевича Бибикова в имении Телятинки, в трех верстах от Ясной Поляны. По воспоминаниям Софьи Андреевны Толстой, Анна Степановна была высокой полной брюнеткой с серыми глазами, некрасивой, но очень приятной. В семье Толстых ее хорошо знали: когда они приезжали к Бибикову, Пирогова суетилась и угощала детей домашними сладостями.

Сам Бибиков – тульский помещик, «настоящий тип прежнего некрупного помещика, гостеприимный, ни умный, ни глупый, простой, практичный, среднего роста, плотный и добродушный». С Толстым у него были тесные деловые отношения – вместе затеяли постройку винокуренного завода в Телятинках. Однажды ночью на тройке они ухнули с крутого обрыва, но по счастливой случайности лошади выскочили – эта история запомнилась им обоим.

Причиной трагедии стала измена: Бибиков увлекся гувернанткой своего сына – немкой – и сделал ей предложение. Узнав о предательстве, Пирогова уехала в Тулу, будто повидать мать, оттуда с узелком в руке (в котором была только перемена белья и платья – она приготовилась к похоронам) вернулась на станцию Ясенки.

Со станции она отправила Бибикову письмо с ямщиком: «Вы мой убийца, будьте счастливы с ней, если убийцы могут быть счастливы. Если хотите меня видеть, вы можете увидать моё тело на рельсах в Ясенках».

Бибиков письмо не принял.

Толстой, узнав о случившемся, лично ездил в ясенковские казармы и видел тело погибшей после анатомирования – с обнаженным черепом, всю раздетую и разрезанную. Супруга писателя вспоминала: впечатление было ужасное и запало ему глубоко. Именно этот случай подтолкнул Толстого поменять черновой вариант гибели Анны в Неве на «железнодорожный» финал.

В отличие от Вронского, убитого горем в романе, реальный Бибиков на смерть Пироговой почти не обратил внимания. Он даже не приехал в Ясенки, чтобы увидеть тело. Вскоре он женился на гувернантке, которая оказалась ему хорошей женой. Софья Андреевна после этого отказала Бибикову от дома.

Похоронена Анна Степановна Пирогова на церковном кладбище в селе Кочаки, неподалеку от Ясной Поляны. Надгробие – скромный известняковый саркофаг – гласит: «Под сим камнем положено тело дочери поручика девицы Анны Степановны Пираговой. Жития ея было 32 года. Кончина была 4 генваря 1872-го года. Поставлен камень убитыми горем ея матерью и сестрою».

Следствие классифицировало произошедшее не как самоубийство, а как несчастный случай. Это позволило похоронить ее на христианском кладбище.

Это другой любопытный факт: место захоронения Анны Пироговой ставит под сомнение распространенное мнение о том, что самоубийц не предавали земле на православных, тем более прицерковных кладбищах. На практике подобные случаи все же встречались.

Запрет на церковное погребение лиц, добровольно лишивших себя жизни, восходит к IV веку и основан на правиле святителя Тимофея, архиепископа Александрийского. Однако церковная практика знала исключения. Их допускали, если человек совершил самоубийство в состоянии душевного расстройства, помрачения сознания или иного состояния, исключавшего осознанность поступка. Современным юридическим языком подобное можно было бы назвать состоянием аффекта либо психическим расстройством.

До того как в Московском государстве утвердился письменный суд, споры нередко решали по старинке – судебным поединком, который называли «полем».

Такая норма была узаконена и зафиксирована в Псковской судной грамоте и Судебниках 1497 и 1550 годов. К решению тяжбы боем обращались тогда, когда соперничавшие стороны представляли равные по убедительности доказательства (документы или свидетельские показания), и на их основании определить «правду» оказывалось невозможно. Считалось, что Бог поможет правому одержать победу.

Первое достоверное упоминание такого способа суда встречается ещё в смоленском договоре с Ригой 1229 года. В нем специально оговаривалось, что русский не может вызвать на «поле» немца в Смоленске, а немец – русского в Риге. Иностранцев биться не звали, а «свои» могли.

А вот в Русской Правде, древнейшем своде законов XI–XII веков, «поле» не упоминается. Вместо него были ордалии – испытания железом и водой. Лишь в одном из поздних списков («Мясниковском») появляется оговорка: «дати им правду с железом на поле». Возможно, сам обычай судебного поединка пришёл в общее право из дружинной среды.

Правила боя были строгими. Сражаться должны были равные: профессиональный воин с воином, а неопытный человек с неопытным. Если сторона была слаба – старик, женщина, ребенок, калека или монах – она могла нанять за себя бойца-наймита.

Но был важный нюанс: если свидетель (послух) выступал против такого «небойца», то сражаться с наймитом он должен был сам. Это был серьезный сдерживающий фактор против ложных доносов.

Примечательно, что в «Псковской судной грамоте» в том случае, если обеими «тяжущимися» сторонами в суде были женщины, выставлять вместо себя наймитов они не могли, поэтому должны были драться сами. Причина этого понятна: мужчина, осознавая, что результат спора может напрямую отразиться на его жизни и здоровье, вынужден был вести себя осторожно. Женщины были поставлены в равные с мужчинами условия – им тоже приходилось вести себя осмотрительно, чего сложно было бы добиться, если бы спор женщин мог решиться единоборством мужчин. Средневековый Псков превратился бы в сплошное ристалище.

Описывая поединки времен Ивана Грозного, английский капитан Ричард Ченслер отмечал, что сражались всегда пешими. Благородные предпочитали биться только с равными по происхождению и делали это «без обмана». Перед боем оба соперника целовали крест, клянясь, что каждый из них прав. По свидетельству имперского посла Сигизмунда фон Герберштейна, оружие разрешалось любое, кроме пищали и лука: копья, топоры, кинжалы и обязательно доспехи – кольчуги, латы и шлемы.

Судебники детально прописывали и финансовую сторону. Если стороны мирились уже у «поля», не начав бой, с виновного брали пошлину в 100 денег (с рублевого иска). Если же бой состоялся, пошлина удваивалась до 200 денег, а проигравший в делах о поджоге, убийстве или разбое кроме выплат лишался доспехов и отдавался судьям «на казнь и продажу».

Церковь резко осуждала эти языческие пережитки. Митрополит Фотий в 1410 году грозил лишением сана священникам, которые причащали бойцов перед поединком или хоронили убитых. Победителей-душегубов предписывалось на 18 лет отлучать от церкви. Окончательно «поле» исчезло из судебной практики с принятием Соборного уложения 1649 года, окончательно заменившее Божий суд розыском и письменными доказательствами.

Летом 1893 года 20-летний Виндзор Дадли Сесил Хэмбро, 1873 г. р., представитель и наследник состоятельной английской семьи, прибыл в шотландское поместье Ардламонт в графстве Аргайл.

Сесил Хэмбро родился в 1873 году в состоятельной аристократической семье Хэмбро, владевшей замком Стипхилл на острове Уайт и поместьем Пайпвелл-Холл. К моменту основных событий его семья фактически находилась на грани банкротства, но продолжала вести роскошный образ жизни в долг.

Сесил (как его называли близкие) являлся лейтенантом 4-го батальона Йоркширского полка и главным наследником семейного состояния, которое должен был получить по достижении совершеннолетия (21 года).

Его сопровождал Альфред Джон Монсон (в 1891 году отец нанял его как личного репетитора для сына). Монсон был обедневшим аристократом с репутацией авантюриста, однако доверие семьи Хэмбро он завоевал благодаря манерам и образованию.

К моменту поездки Монсон уже испытывал серьезные финансовые трудности. Позднее выяснилось, что он был буквально окружен долгами и постоянно искал способы поправить свое положение. Именно поэтому следователи впоследствии уделили особое внимание финансовой стороне дела.

10 августа 1893 года Монсон, Сесил Хэмбро и некий Эдвард Скотт (позже выяснилось, что это псевдоним букмекера Эдварда Суини, также встречалась версия «Тед Дэвис») отправились на охоту на кроликов на территории поместья.

Мужчины разошлись по разным направлениям. Через некоторое время раздался выстрел. Когда Скотт и другие люди прибыли на место, Сесил Хэмбро был уже мертв. Пуля попала ему в голову практически в упор.

С самого начала обстоятельства смерти выглядели странно. Монсон утверждал, что молодой человек случайно выстрелил в себя сам во время охоты. Однако положение тела и оружия вызвало вопросы. Некоторые свидетели отмечали, что ружье находилось в необычном положении для случайного самоубийства или несчастного случая. Кроме того, показания участников событий не всегда совпадали между собой.

Расследование быстро приобрело сенсационный характер, когда стало известно о страховании жизни Хэмбро. Всего за 6 дней до смерти на жизнь Хэмбро были оформлены страховые полисы на £20 000 (огромная сумма по тем временам). Полисами владела жена Монсона. Следователи начали подозревать, что гибель наследника могла быть связана именно с возможностью получения страховых выплат.

Еще больше подозрений вызвало прошлое самого Монсона. Расследование вскрыло и другие тревожные факты: в прошлом Монсон уже оказывался рядом со смертями состоятельных людей, хотя обвинений ему никогда не предъявляли. Кроме того, незадолго до трагедии Хэмбро пережил странный инцидент на лодке, едва не утонув.

Когда дело дошло до суда в Эдинбурге в 1894 году, процесс превратился в одно из самых обсуждаемых событий Великобритании. Зал суда ежедневно был переполнен. Газеты публиковали подробные отчеты практически после каждого заседания. Многие современники считали, что перед ними разворачивается настоящий детектив.

Особую роль в процессе сыграли судебные эксперты. В конце XIX века криминалистика только начинала формироваться как самостоятельная наука, и дело Ардламонта стало одним из первых громких процессов, где эксперты пытались научными методами восстановить обстоятельства выстрела. Они анализировали направление полета пули, расположение оружия, характер ранения и расстояние, с которого был произведен выстрел. Для того времени подобные исследования считались передовыми.

Однако именно здесь возникла главная проблема обвинения. Эксперты не смогли дать абсолютно однозначный ответ. Среди экспертов были Джозеф Белл и Генри Литтлджон (прототипы Шерлока Холмса) – они склонялись к версии убийства. Однако профессор Мэттью Хей, выступавший за защиту, убедительно оспорил их выводы.

Проблема обвинения была в том, что Монсон не мог законно получить страховку, поскольку Хэмбро был несовершеннолетним, и договор страхования считался недействительным. Это лишало дело главного мотива.

После длительного разбирательства шотландские присяжные вынесли редкий вердикт – «не доказано» (Not Proven). В шотландском праве это особая форма решения, которая означает, что вина подсудимого не подтверждена достаточными доказательствами, но и полной уверенности в его невиновности суд также не имеет. Фактически, Монсон был освобожден, однако общество восприняло этот вердикт как признание того, что подозрения против него остаются.

После суда Монсон так и не смог избавиться от репутации человека, которому удалось избежать наказания. На протяжении десятилетий дело Ардламонта обсуждалось в книгах, газетах и юридических исследованиях. До сих пор историки спорят о том, что произошло на самом деле в тот августовский день 1893 года: тщательно подготовленное убийство ради денег и страховых выплат или трагический несчастный случай, который оказался слишком подозрительным, чтобы в него поверили.

Интересно, что в 1894 году музей мадам Тюссо в Лондоне установил восковую фигуру Монсона у входа в «Комнату ужасов» с ружьем в руках. Монсон возмутился, подал в суд на компанию и получил компенсацию в размере одного фартинга. Дело «Монсон против Тюссо» установило принцип «клеветы в завуалированной форме», который с тех пор используется при составлении законов о защите от клеветы во многих странах.

Струйский Александр Николаевич (1787-1834) – родился в 1787 году в имении Рузаевка Инсарского уезда Пензенской губернии в семье отставного гвардии прапорщика, поэта, историка и библиофила Николая Еремеевича (1749-1796) и его супруги и Александры Петровны Озеровой (1754-1840), происходил из старинного дворянского рода польского происхождения, известного с XV-го века, образование получил в Пажеском корпусе Санкт-Петербурга. Крестный отец поэта Александра Ивановича Полежаева.

Участвовал в кампаниях 1805, 1806, 1807 годов против французов, был ранен в грудь при Аустерлице. В 1808 году вышел в отставку, в 1810 году вернулся к активной службе, участвовал в Отечественной войне 1812 года. Участвовал в Заграничных походах 1813-1814 годов. После окончания боевых действий вышел в отставку с производством в гвардии полковники и поступил в статскую службу в Санкт-Петербурге.

В 1829 году окончательно вышел в отставку, поселился в Рузаевке, где за горячность получил прозвище «страшный барин» и 2 июля 1834 года был зарублен своим крепостным в возрасте 47 лет.

Из «Воспоминаний» Натальи Алексеевны Тучковой-Огарёвой (1829-1913), опубликованных в 1890 году:

«У Николая Петровича Струйского было много детей; двое из сыновей его печально кончили свое поприще: один был сослан в Сибирь за убийство дворового человека (Леонтий Николаевич Струйский (1784-1825) в мае 1820 года по решению суда сослан в Тобольск за избиение своего управляющего Вольнова, скончавшегося от причинённых побоев), другой был сам убит крестьянином. Это было в голодный год; крестьянам было очень тяжко, многие питались одною мякиною и дубовою корою. Александр Николаевич Струйский запрещал своим крестьянам ходить по миру, а между тем сам не давал им достаточно хлеба.

Однажды он воротил крестьянина Семена, которого встретил с сумою; через день или через два дня Александр Николаевич поехал в поле; ему опять попался навстречу тот же крестьянин с сумою. В самый полдень лошадь его пришла домой без седока. Послали верховых узнать, что случилось, и нашли помещика в поле с отрубленною головою.

Некоторое время не знали, кем он убит; наконец догадались, что это сделал, вероятно, тот самый Семен, с которым он встретился два дня тому назад. На эту мысль навело следующее обстоятельство: у крестьян существует обычай надевать чистую рубашку исключительно по субботам, после бани; Семен же сменил рубашку в четверг, в день убийства Александра Николаевича Струйского. Это была единственная, но весьма веская улика против Семена; после сделанного ему допроса он сам во всем сознался».

Сразу стоит отметить, что сам убийца, крестьянин по прозвищу Аккуратный, не отличался примерным поведением: он неоднократно попадался на кражах. Своё прозвище Семён получил за умение ловко прятать похищенное.

Одно из таких дел расследовал сам барин. Среди украденного оказалась бутылка с едкой жидкостью, которую Семён по ошибке принял за водку и попробовал. Струйский насильно разжал ему рот и по ожогам разоблачил вора. Тогда Семёна жестоко выпороли, и с того момента он затаил на помещика глубокую обиду.

Ситуацию усугубил сильный неурожай 1831–1832 годов, охвативший пять уездов Пензенской губернии. Крестьянам выдавали государственное зерно «на прокорм», однако из-за того, что крестьяне из имений Струйского не исполняли часть повинностей, им выделяли лишь половину положенного. Этого явно не хватало. Хотя сам помещик иногда помогал беднейшим из своих запасов, значительная часть помощи оседала у деревенского старосты, и положение крестьян оставалось крайне тяжёлым. Возможность прокормиться, отправившись по миру просить милостыню, также была запрещена Струйским.

Помещик имел привычку ежедневно обходить свои поля вечером. Его сопровождали две небольшие болонки, а в руках он обычно держал хлыст - по-видимому, чтобы на месте наказывать провинившихся крестьян.

В один из таких обходов Струйский встретил Семёна с сумой - вероятно, тот направлялся в город просить милостыню. При себе у него, помимо сумы, был топор. Помещик начал ругать крестьянина и бить его кнутом. В ответ Семён ударил его топором, от чего Струйский скончался на месте.

После случившегося Семён смыл кровь в ближайшем ручье, однако его заметила проходившая мимо солдатка по имени Акулина. Тело помещика вскоре обнаружили - внимание привлёк вой собак, не отходивших от хозяина. На основании показаний Акулины Семёна задержали, и он полностью признал свою вину.