– Ага, – забрав документы, кивнул Георгий.

Дальше заявился Кузьмич. Первым решил почтить память усопшего соседа. После вчерашнего он сильно преобразился. Сергея даже не узнал, потому поздоровался только с Гошей, а ему молча пожал руку. Взглядом быстро обшарил стол, в надежде, что где-то, что-то уже стояло открытым и всем наливают. Тоскующе, ничего не найдя, поскрёб по столешнице глазами, и с напускным равнодушием отвернулся. Сел на траву, закурил. Был гладко выбрит, в поношенном пиджачке, в товарного вида туфлях, полился каким-то дешёвым одеколоном. Вся эта смесь, из парфюма и крепкого многодневного перегара, быстро распространилась между грядками.

Через пару минут засигналили. Подъехали две старенькие лады. Уфимские номера, из какой-то охотничьей ячейки для посвящённых. Затем ещё машина, добиралась по грязи и номера были забрызганы. Часам к девяти народу собралось под двадцать человек. В основном старожилы, один или двое молодых, остальным за шестьдесят-за семьдесят. Не в одиночестве отправится в свой последний путь Архип Иванович.

Сергей со всеми перезнакомился. Прежде из них никого не встречал. Гоша и здесь обо всём позаботился накануне – нашёл записи старика и обзвонил охотников лично. Последними, в десятом часу, приехали четверо казанских ребят. Им было немногим за пятьдесят, однако успели узнать деда Архипа в его не самые дряхлые времена, приезжали когда-то на обучение.

Охотники группами заходили в дом посмотреть на гроб, а после собирались возле стола в огороде. Счастье случи́лось, наконец, для Кузьмича – где-то громко открыли бутылку, и он живо поднялся, пошёл на звук, заводить дружбу со щедрыми приезжими.

– Присмотреть кого-то из них?.. – предложил Сергей тихо Гоше.  – В помощь на пару дней…

Участковый помотал головой.

– Тут я-то со своим нюхом найти не могу, – произнёс он глухо.

А потом вдруг сосредоточенно посмотрел через его плечо, за забор, в сторону леса.

– А эти двое откуда?..

Сергей обернулся, но успел лишь краем глаза увидеть, как вдалеке качнулись ветви – в месте, куда Гоша указывал подбородком. Метрах в двухстах от них, у ровного края леса.

Тихо выругавшись, участковый вздохнул.

– Кому вот здесь надо шастать?.. Грибники хре́новы…

Засобирался сразу после этого.

– Вернёшься? – спросил Сергей.

– Вечером, – ответил участковый. – Проверю этих двоих и объеду пару деревень. Ещё кое-куда загляну… Здесь я свои дела выполнил.

Хлопнули друг другу легонько по ладоням.

– Серёга, – сказал напоследок Гоша. – Никому!

– Да понял я…

– Если сегодняшние поиски ничего не дадут, то завтра скатаемся на один комбинат. Я чёт ссыкую туда в одного соваться, а посмотреть надобно. Уж больно место интересное. Тихое…

– Что за комбинат?..

Участковый махнул рукой и торопливым шагом направился к калитке.

Ну что ж, потом так потом…….

Вскоре Сергей был вновь вовлечён в разговоры с приехавшими на похороны охотниками. Больше слушал, иногда переспрашивал. Пригубил вместе с ними, кому-то оставил свою визитку.

В двенадцать часов объявили вынос. Кузьмич к тому времени напился, еле стоял на ногах. Двое казанских, не отреагировав на вялое сопротивление, отвели его домой. Баба Маша, готовившая еду, уже наливала в вёдра воды, собиралась перемывать в доме пол после покойного. Потом – накрывать на столы. Теперь во дворе их стояло три – два мужики притащили с соседних дворов, чтобы в один присест могли разместиться все тридцать человек. Погода обещала быть ясной.

Гроб с венками погрузили в «буханку». Машина медленно тронулась, и люди за ней пошли пешком – печальное и последнее шествие за Архипом Ивановичем. Кладбище отстояло недалеко, минутах в десяти от околицы. При жизни, говорили, во времена расцвета сообщества местных охотников, народу дед собирал намного больше. То время давно ушло, многие деревни в округе повымирали.

Невзирая на малочисленных провожатых, сказаны были все нужные слова, тепло и сердечно. Хорошо отзывалось младшее поколение о местном Хранителе. Подбирали выражения осторожно, всё-таки среди пришедших на кладбище было и несколько обычных сельчан, не все из посвящённых охотников.

А после состоявшегося погребения вернулись обратно в деревню. Расселись за столы, которые баба Маша успела накрыть. Аккуратно нарезала на тарелки зелень, петрушку, лучок, укроп, дымились мясные щи. В отдельные миски с другой соседкой накладывали кашу, гуляш. Большую кастрюлю компота с дворовой печки сняли последней. С достоинством помянули Архипа Ивановича. Два раза ещё выпроваживали Кузьмича, и после четырёх часов приехавшие начали разъезжаться. Ночевать никто не остался.

Сергей провожал последнюю машину, когда один из казанских подошёл к нему, отделившись от друзей. Мужик лет сорока восьми. Подмигнул.

– Слышал я о тебе, – сказал ему негромко. – Ну, как там… у них дела, на болотах?

Снова посмотрел на своих, опять на Сергея.

– Я ведь из местных, – сказал он ему доверительно. – Пятнадцать лет назад перевёз отсюда семью… Как-то с друзьями, с детьми и жёнами, выходили на рыбалку – здесь ещё жили. Дочка у меня заблудилась. Как раз на озёрцах, на дальних болотах. Лана с Прокопием отыскали, ночь провела у них в хижине… Привет от меня передашь?..

Видно было, что мужик подошёл с добром, по какому-то особому свету в глазах. Семьянин.

– Передам, – пообещал Сергей. Не стал говорить, что семья лесных покинула болотный остров. Распрощались, и последняя машина, посигналив, уехала из Архиповки. Дом за спиной показался одиноким.

Вскоре ушла и баба Маша. Еды осталось вдоволь. В избе после уборки и проветривания пахло свежестью, часть сваренного спустили в погреб, а малые остатки поместили в старенький холодильник. У Архипа Ивановича не было даже телевизора. Пару дней переночевать можно и в этом доме.

Кузьмич нарисовался возле забора. Неугомонный! Что-то там ворчал по-соседски с улицы, мол, с Архипом всегда были друзьями, позже переедет сюда на поселение – изба у деда вроде как поновее. Затем опять вошёл в калитку.

Сергей быстро от него избавился. Сунул в руки «пузырь» и чашку с говяжьим гуляшом, щедро бухнул нарезанной зелени. Затем развернул гостя к выходу. Пьющий пенсионер временно оказался доволен и быстро ушёл. Хотелось теперь вздремнуть. Ноги, вместо дома, от калитки снова привели в сарай-сенни́к. Там и задремал, утонув в мягком пахучем сене. Кто его знает, скоро ли доведётся прикорнуть, учитывая, какие тут заварились дела. Не покидало внятное чувство, что некий пришлый лесной, из волков, зачищал под себя территорию. Делал это дерзко и грубо. Не менее вероятно – месть: загрыз Хранителя во дворе его собственного дома. Не только друзей успел нажить за долгий жизненный путь старый охотник.

Вот с этим придётся разбираться на свежую голову…

***

Телефон показал семь часов вечера. Сухие стебельки, исколовшие в тонкой рубахе тело, залёживаться долго не позволили. Сергей потянулся и вышел осмотреться из сарая наружу. Умылся тёплой водой из бочки.

На улице за забором крякали утки. Вели по дороге утят на вечернее купание, к местному прудику, выкопанному трактористом из соседнего села, – метрах в ста от дома Архипа Ивановича. Купаться в нём особо было некому, но иногда сюда приезжали целые семьи с детворой, проводили время с доживающими в Архиповке родственниками. У многих были дорогие сердцу уголки, в глуши, на просторах безразмерной России.

В машине Сергей переоделся и забрал ружьё. Как-то в этой местности руки сами тянулись к оружию, и ложное чувство безопасности оно обеспечивало превосходно. Жалко, не оказалось с собой колоко́льца. Знать бы заранее, что здесь происходит. Гоша, когда оповестил Совет, разумеется, лишнего не сказал, надеялся своими силами прояснить ситуацию. Пока получалось плохо.

Попытка набрать участкового была неудачной, телефон оказался недоступен. Зато следующий звонок прошёл быстро – входящий. Звонили осведомиться, всё ли хорошо прошло на похоронах и когда его следует ждать в Тобольске. Пришлось сказать, что на пару дней задержится в Архиповке, в дороге просквозило, приболел. Нехорошо, что начал врать, но вроде как, по уставу, полномочия позволяли придерживать информацию в интересах расследования. Всё-таки не последнее лицо.

– Тебе чего?.. – спросил Сергей, увидев нагонявшего его назойливого мужичонку-соседа. Тот снова был великий боец, серьёзно свёл брови и сжимал кулаки. В драку, впрочем, не кинулся.

– Охота запрещена, не сезон, – на удивление без запинок сурово произнёс он, тыкая указательным пальцем в ружьё. – В отсутствие Гоши спрашивать только у меня…

– Где тут комбинат? – не обратил внимания на его трёп Сергей.

– Какой? – Кузьмич мгновенно забыл, о чём «выписал» только что предупреждение, навострил нос и уши. – Я не знаю…

– Ну, ты ж тут главный…

Похвала нетрезвому соседу понравилась. Почесал лоб, старался не отставать и бежал в рваных калошах рядом. Дневной костюм сменил на короткие брюки с мятой рубахой, обляпанной чем-то красным.

– Есть мебельный, но это километрах в сорока, – припомнил он. – Не наш уже район. Другой – с удобрениями. Туда свозят говно с птичьих ферм и сельских дворов. Фасуют в пакеты, потом продают. Какой тебе надо?..

– А где будет тише? – вспомнив слова участкового, поставил вопросом в тупик Сергей Кузьмича. Тот даже приостановился, отстал, затем уже начал догонять.

– Выпить-то есть? – спросил, легонько хватая его за рукав.

– Найдём, – ответил, отстранив руку, Сергей. – Жди меня в деревне. Вернусь – угощу…

Волшебные слова, Кузьмича будто ветром сдуло – уже улепётывал к домам, оставшимся за спиной. Куда в него столько лезло? Целый пузырь успел усосать, пока они с Кристиной, во сне Сергея, сидели возле речки, у маленьких дачных домиков, мило разговаривали и держались за руки. Приятное такое, лёгкое сновидение! По Крис он давно и безумно соскучился, свезло же влюбиться в молодую ведьму. Не виделись больше двух месяцев. Она переходила на новый уровень ведовства, уединились где-то с Ланой в далёких глухих лесах и когда объявятся снова, не знал даже Прокопий. Удел всех мужей, чьи сердца покорили ведуньи…

Дубрава встретила приветливым добрым шёпотом. Глаза отыскали место, куда ушли те двое – точно грибники, ещё и насвиня́чили! Бросили две пустые коробки из-под сока, ногой завалили ветками. Хотели, видимо, «культурно», что б не бросалось в глаза. Несколько разломленных и раскрошенных грибов лежали на траве: похоже, какие-то в корзине оказались лишними. Сергей в этой «тихой охоте» не разбирался. С трудом отличал поганки от мухоморов, а маслята от рыжиков.

Ладно, грибники так грибники. Гоша, скорее всего, догнал их и проверил.

Вообще, можно сказать, в лес он вышел бесцельно. Участковый планов своих не раскрыл, оставил все разговоры на вечер, когда вернётся. Машина под боком, только куда на ней ехать? Так, прогуляться перед беседой. Пялиться на карту бесполезно. В одном Георгий мог оказаться прав – уж больно дерзко совершили убийство, так территорию под себя не зачищают. В месте, где собираются жить, не гадят. Пришлый либо за что-то замстил, либо тут нечто другое, пока никому неизвестное.

Сергей прошёлся берегом лужи, посмотрел на своё отражение. Устал. Не выспался после дороги, путь всё-таки был неблизкий. Перешагнул через разворошённую грибницу и двинулся вверх. В одном месте повстречались несколько пустых пивных бутылок. Вызвало изумление: следы от костра, фантики, смятая сигаретная пачка. Увидев её, сам закурил. Надо же, кто-то пытался «отдыхать» на природе и в этой глуши, достаточно далеко от дорог, ведущих к ещё не умершим деревням.

Из дубравы он вышел к пригоркам, где начинали подниматься сосны вперемешку с рослыми берёзами. Хороший лес стоял за деревней Архиповка, старый, некоторые лужицы меж деревьев плотно облепили цветастые бабочки. Достаточно много древесных спилов. Оставшиеся местные жители таскали деревья на дрова, вроде и проведён был газ, но бани топили по-старому. Что толку в помывочной, если не чувствуешь запах поленьев, не слышишь треска разлетающегося угля. Газовых бань, признаться, встречать не доводилось – тут уж традиции омовения. Пар, раскалённые камни, веники из дуба или берёзы с липой. Старость однозначно придётся встречать где-то в деревне.

Тень от большого дерева пустила в объятия за последним пригорком, у зарослей отцветшего папоротника. Дальше начинался ровный спуск. Сергей поднял голову. Немного удивился, потому что вместо тяжёлой кроны над головой – открытое небо. Откуда тень, если глазами не видел даже ствола?

Осмотрелся. Потемнело только над ним.

«Обернись… Обернись…»  – услышал в ушах отголоски – знакомого шёпота, резавшего перепонки и покрывавшего испариной спину.

Сразу постарался отдалиться от странного места – однако тень будто плыла за ним и над ним.

«Обернись…» – шептали невидимые губы.

Вот тебе и прогулялся.

Ружьё слетело с плеча – не зря захватил – и голодными дулами огляделось по сторонам. Ноги повели в сторону. Справа от него возвышались два кряжистых дуба, подпиравших плечами друг друга, и с виду настоящих. Остановился у ближнего, прижался к нему спиной.

– Ты кто?.. – спросил он у голоса. – Покажись!..

Лес не ответил – но оттолкнул его незримой рукой от коры дерева и вынудил отступать дальше.

Хотели напугать? Получилось.

Руки оставались твёрдыми, палец плавно ходил по куркам, однако ноги ступали уже неуверенно. Путались в траве и норовили разойтись по разным тропкам.

Толстокорая берёза. Наваждение не отпускало – прижало к ней спиной. И в этот миг в кармане зазвонил мобильник.

Тогда он перебежал до широкого дубо́чка, достал телефон. Звонок уже сбросился, пропущенный был от Гоши. Теперь не ловила связь у него, деления на экране пропали.

– Чего хотел-то?.. – пытаясь отдышаться, спросил Сергей неведомого преследователя. – Выйди, поговорим!.. Или так говори… Видеть друг друга не обязательно!..

Предложение, если кем-то и было услышано, осталось без ответа. Тень над головой, из ничего, снова переползла к нему и настигла, уже у четвёртого дерева. Будто невидимый ткач сотворил её прямо в воздухе. И когда он намерился отступить дальше, ветви сверху вдруг обхватили его, вырвали ружьё, стянули в мгновение тело и прижали к коре. Сдавили грудь – ни вдохнуть, ни выдохнуть, спеленали как младенца с головы до ног: заткнули даже рот листьями – едва не подавился. А перед глазами возникла пелена. Будто тонкое стекло отделило от остального мира и позволило… наблюдать.

Густота, стекавшаяся сверху, опустилась облаком вниз. Поколебалась немного, точно гудящий рой из пчёл или ос, и быстро рассеялась.

Новая тень метнулась со стороны. Пробежала мимо. Ещё раз, ещё, туда и обратно. Словно кого-то искала, потеряв взятый след.

«Обожди…» – прозвучало за спиной от сграбаставшего его дерева.

Затем, когда тень, покружив какое-то время, всё же исчезла, Сергея отпустили.

Он грохнулся в траву, и рядом на землю упало ружьё. Схватил быстро двустволку, откатился, посмотрел вверх. Обычный дуб, ничем не выделялся среди других деревьев. Даже не было видно дупла, откуда мог доноситься предупреждавший голос. Пальцы оставались на курках. Медленно поднявшись на ноги, Сергей потёр ушибленную голову –ударился лбом о торчавший в земле камень. Похоже, кровь из полученной ссадины размазал по лицу – та осталась на пальцах. Опять осмотрелся. Нежно светило спускавшееся над лесом солнце, ни единого признака того, что здесь могло происходить нечто, не вписывающееся в картину людей со средним воображением. Следы на руках и теле от державших его ветвей остались. Однако вылезти этим ветвям внизу ствола дуба было неоткуда, голая ровная поверхность – дерево он обошёл вокруг дважды.

Всё. Нахер отсюда!

Быстрым шагом Сергей двинулся в сторону деревни. Оглядывался постоянно через плечо. В кармане снова завибрировал мобильник, и он машинально ответил на звонок.

К счастью, объявился Гоша. Связь оставляла желать лучшего, в лесу соединение «подвисало» и слышно было через слово. Какая-то машина, поездка – как раз за пару дней до смерти Архипа Ивановича. Насколько удалось расслышать, Хранитель куда-то выезжал с одним из сельчан из другой деревни, тот увозил его, а после привёз обратно в Архиповку. И вот его-то самого тоже не могли найти – водитель пропал вместе с машиной. Вроде как написали заявление об исчезновении, не сразу, потому что жил он один. Соседи обеспокоились первыми, позвонили родственникам, и те не смогли с ним связаться. После чего обратились к своему участковому.

– Я скоро буду… – оборвал волка Сергей, слыша его с перебоями, а под конец – одни лишь ругательства. – Вернусь – поговорим…

Ружьё держал всё время в руках. Старался идти открытыми полянами и сторонился зарослей, обходя их. Вроде не прошло и часа, как покинул сенни́к деда Архипа, но пока был в плену у чего-то непонятного, вылезшего из дерева, чувство времени потерялось. На мобильном телефоне вообще мигал полдень. Сбились все настройки, от года – до расписания будильников в будни и выходные дни.

Зря говорил старый Хранитель, что чаща вокруг деревни давно умерла. Эта – точно живая. Совсем незнакомые проявления…

***

Лес скоро закончился. На душе немного посветлело. Малость только напугал Кузьмич: старый алкоголик поджидал у кромки – с той стороны, где Сергей вошёл, а вышел уже в стороне, метрах в пятидесяти. Ружьё, когда глаза засекли движение, быстро нацелилось.

– Тьфу ты...

Чуть ведь не выстрелил!

Дед громко сначала окликнул, увидев, что ждать его не будут, потом побежал догонять. Нёсся будто встречал родного сына: расставил широко руки, губу опустил до земли – лишь бы не начал лобызать.

– Тебе чего?.. – спросил Сергей, повесив на плечо двустволку, когда тот добежал до него и преданно, по-собачьи, засеменил рядом. Глаза в последний раз взглянули на лес за спиной.

– Ты говорил, вернёшься быстро!.. – дыхнул Кузьмич смрадом перегоревшего одеколона – добрался и до него.

– Тут что-то странное в лесу видел? Заглядываешь иногда?..

– Заглядываю. Вроде ничего…

Потом ухватил за рукав рубахи.

– Постой! – взвопил он вдруг истошно и начал забегать вперёд, выпучив маленькие глазки. – Я ж лютоволка здесь видел! Прям как в кино!.. Стая целая, всю ночь бегали за мной!..

Гоша. Нечаянно напугал пьющего пенсионера, выскочив у него перед носом. И в то же время – как не приукрасить или не увидеть спьяну то, чего на самом деле было меньше?

Минут через пять они дошли до машины, стоявшей возле дома Архипа Ивановича. Сергей открыл багажник и нашарил под пледом пузырь. Не дешёвой бормотухи – откуда-то завалялся самый настоящий арманьяк.

Вручил.

– На, – сказал, – поба́рствуй сегодня. А завтра – прока́паю.

Всегда было, чем. Даже на эти случаи в перевозном холодильнике имелись соответствующие склянки и системы. В деревнях порой приходилось оказывать разную помощь, многие охотники грешили спиртным, приводил их в чувства.

– И что бы потом – ни-ни…

– Слушаюсь, начальник! – довольно ответил Кузьмич.

Чуть не запутался в своих же ногах, развернулся и побежал. Дом его отстоял через один. Запущенная хибара, однако хозяина своего, скорее, переживёт, если тот продолжит в таком же духе.

В избе деда Архипа оказалось пусто. Машина Гоши была припаркована там же, встала носом в забор рядом с «нивой» Сергея. Мобильник участковый оставил на столе. Вернулся, вероятно, из поездки, заглянул в дом и куда-то успел отлучиться. Телефон негромко завибрировал, пополз по столу, изображая медленный танец. Неизвестный номер.

Вспыхнула сигарета. За всё время без Кристины, поймал себя Сергей на мысли, он начал курить практически постоянно. Пачке шёл третий день, и оставшиеся в ней две сигареты потёрлись осиротевше бочка́ми.

Вышел обратно на крыльцо. Темнело. Кузьмич затянул песню. Издалека было слышно, что через пять минут после того, как получил от приезжего «подарок», стал спотыкаться языком. Похоже, пил залпом, большими порциями.

Спустившись по ступеням, Сергей шагнул к сараю. Но, не дойдя до него, опять повернул зачем-то к дому. Начал обходить его слева.

И вдруг те неприятные ощущения, как вчера, и сегодня в лесу, вернулись. Возникли столь же внезапно, но стали гораздо сильнее, словно за время своего отсутствия просчитали жертву. Теперь, скооперировавшись, набросились на него с утроенным рвением – будто через иглу в вену ввели «жидкий страх». Виски с затылком вспотели. Крупные капли со лба потекли в глаза.

«Обернись… Обернись…»

Куда бежать?! Через забор?!

Сергей заметался. И, ощущая беспросветную панику, прижался спиной к стене дома. Мокрая рубашка хлюпнула.

Чувства, охватившие его, отпустили лишь на одно мгновенье – голова успела осознать, что действовал он пока правильно. Никогда ещё в жизни не испытывал подобной жути! Однако стоило повернуть назад, к спасительному фасаду с крыльцом, – и страх набросился с яростью, подавляя инстинкты. Ружьё затряслось в руках, а ноги сами двинулись вдоль стены за угол – туда, где за домом стояли идолы.

– Покажись, тварь… – слабо, но всё же ещё реагировал до предела взбудораженный рассудок.

«Обернись… Обернись…»

Сергей крутился без остановки. И продолжал идти, пока не повернул за задний угол дома.

А там упал. Растянулся, споткнувшись о что-то, и, оказавшись головой на земле, увидел ещё одну голову рядом.

Гоша лежал на спине. Мёртвые глаза смотрели на выползшую рано луну, из уголка рта стекала кровь. Какая-то фиолетовая слизь корочкой запеклась на белой щеке. Горло было растерзано – рваные ошмётки и сплошная рана.

Как же он благодарил этот миг! Миг, позволивший отвлечься от собственных необъяснимых приступов страха.

Быстро вскочил. Три старых идола заскрипели деревом и повернулись ликом к нему – а он побежал от них.

Пулей обогнул дом. Услышал за спиной, сквозь стучавшие в мозгу молоты, какой-то тяжёлый шлепок, словно кто-то перепрыгнул через забор. Вроде не показалось. Быстро повернул за фасадный угол и в миг взбежал на крыльцо, закрыл за собой дверь на щеколду. Стремглав пролетев сени, ворвался в избу, достал из кармана мобильник. Набрал.

Как ни странно, а на вызов на мобильный Кристины, оставленный ею в доме Ланы с Прокопием, волк ответил сразу.

– Чего?.. – спросил он недружелюбно. На фоне слышались детские голоса.

В два-полтора слова, сбиваясь, Сергей рассказал Прокопию всё. Успел подойти к окну, посмотреть. Вроде как во дворе было пусто. Идолы стояли на месте, лежал неподвижно Гоша.

В ответ в динамике, недолго, – тишина.

Затем прозвучало резко:

– Уматывай оттуда. И побыстрее.

– Я координатор, и не могу так…

С другой стороны линии раздался почти что звериный рык.

– Живо, тебе говорю! Делай ноги!

Виски́ давило так, будто сейчас случится инсульт. Пульс отбивал под 200 ударов. Рука, державшая телефон, дрожала, вторая – с бряцаньем опустила ружьё на стол.

– Нет, – ответили, поколебавшись, губы.

Снова недолгое молчание в ухо. Затем тихая ругань.

– Тупой же вы подвид… – с откровенным презрением буркнул волк.

Потом добавил:

– Закрой дверь, потуши свет, не подходи к окнам и сиди дома: жди, когда объявлюсь. Ссать даже не выходи во двор … Если Оно вернётся, и сможет зайти в избу, лезь сразу в погреб. У Архипа он вроде как бункер, от всякого там лесного тварья́. Ведунья одна подсобила…

– Да КТО вернётся?!.. – переспросил Сергей волка.

Но связь уже оборвалась. Прокопий, кроме той давней ночи на старых болотах, был в основном немногословен.

Выключить свет Сергей не успел. Слух разом напрягся, и из открытой в сени двери́ послышался характерный звук. Топали по крыльцу, снаружи. Медленно: шлёп, шлёп. Всего шесть ступеней.

С ружьём, переставшим танцевать в руках, – будто не только в загадочном погребе, а во всей избе деда Архипа имелась защита от нечисти, – Сергей быстрым шагом вышел на цыпочках в темноту, до выхода на крыльцо. Не успокоился полностью, но желание упасть и зарыться в землю отпустило.

– Кузьмич?.. – неуверенно произнёс он. – Ты или нет?..

«Шлёп…» – раздало́сь на последней ступени снаружи.

Ещё мгновение – пауза в один вздох.

И кто-то опробовал внешнюю дверь на прочность. Легонько надавил на неё, плечом или руками.

«Обернись…»

Страх, отступивший пару минут назад, вернулся тысячей острых игл. В короткое мгновенье пронзил сознание с телом, и ноги развернулись. Занесли в избу, захлопнулась дверь, опустился тяжёлый засов. Дом, немного староватый снаружи, внутри походил на маленькую крепость: продуман до мелочей, словно старик всю жизнь ждал атаки. Встретил только её не здесь, а во дворе возле идолов, где осталось лежать Гошино тело.

Ладонь хлопнула по выключателю. Уши превратились в локаторы. Ружьё в руках вспомнило про забытый танец, и начало подрагивать, норовя перейти в гопак. Сергей закусил до кро́ви губу́. Боль помогала сконцентрироваться, и вроде как стало лучше.

Вскоре, первую дверь с крыльца выломали. Потолкались натужно, и в какой-то момент она треснула, захрустел выворачиваемый косяк. Желание подбежать к окну и выглянуть, потом выбраться в ночь, угасло – сюда весь ужас, случившийся во дворе и в сенях, просачивался слабее. Можно было пытаться себя контролировать. Даже когда вновь зашлёпали чьи-то голые ступни – уже по сенному коридору.

Шагали определённо на двух конечностях – ногах или лапах. Сергей отступил к столу.

– Кто ты? – спросил он громко, не видя смысла изображать отсутствие. – Чего тебе надо?.. У меня ружьё…

Подрагивали и руки, и голос. Спуск в погреб был за спиной, в маленькой ку́хонке.

В дверь – пробный толчок.

– Я буду стрелять!..

Снова толчок, и уже сильнее. БУМ! – внезапный удар.

На все предупреждения некто с той стороны внимания обращал не больше, чем слон на Моську. Продолжал толкать, стучать, усиливая ощутимо напор, пока, наконец, не скрипнул дубовый засов.

Ну, нееет. Нечего здесь выжидать.

– Бум!.. Бум!..

Дверь и косяк сотрясались, мощный засов от стонов и скрипов переходил к стенаниям – кажется, ползли штыри, удерживавшие его. Сверху из шва посыпалась глина. Сергей развернулся и быстрым шагом двинулся к убежищу в по́дполе. Ногой сбил тоненький коврик с крышки, нащупал кольцо, потянул вверх. Накинул на шею ружейный ремень и начал спускаться в сырую холодную темноту. Ноги едва попадали на ступеньки.

– Бум!.. Бум!.. Бум!..

Тяжёлая крышка опустилась над головой.

– Бум!.. Бум!.. – приглушенно и настойчиво продолжало доноситься сверху. Жалко, не захватил одеяла, погреб был настоящим: при свете зажигалки в ряд выстроились соления из овощей и куски сала в банках, свиная тушёнка. Ягодное варенье, грибочки, кадка с квашенной белокочанной капустой.

– Бум!.. Бум!..

Он сел на пустой перевёрнутый ящик. Вцепился в ружьё и ждал приближающейся развязки. Зуб не попадал на́ зуб, пальцы холодели.

– Бум!.. Бум!.. Бум!..

Долбили без остановки. Как будто желавший ворваться вреза́лся всем телом – широкой, большой поверхностью, отчего удары выходили мощными, тогда как звук от этих толчков казался приглушённым.

Оно, кем бы ни было, точно войдёт.

– Бум!..

– Бум!..

– Бум!..

Страшный хруст с противным взвизгом. Едва-едва держалась последняя дверь, готовясь к неотвратимому падению.

Затем – недолгая передышка.

И снова:

– Бум!..

– Бум!..

– Бум...............

Часть 3.

Последним ударом ему едва не выставили челюсть. Чувствовал, как та начала отекать. С виду напавшие оба были незрелыми: хлюпики, лет по шестнадцать-семнадцать, но сила в руках звериная. Нос, похоже, тоже сломали, шатались два верхних зуба и в пятом правом ребре появилась трещина. Последнее ощущалось при каждом вздохе.

Ещё и этот чернявенький укусил его за руку, следы от зубов отпечатались глубоко на левом предплечье. Вот, к чему приводят любопытство и торопыжничество.

– Ну, что, дядь, откроешь? – гнусавил задиристый – тот самый, что кусался и точным пинком под рёбра отправил его на землю. – Долго ж самим выкорчёвывать...

– Нет, уж, помучайтесь, – ответил сквозь дверь сарая Сергей, проверяя свой телефон. Позвонить он успел, даже отправил смс с координатами, пока они пытались стащить его с дерева. Но больше мобильник, увы, не включался. Хотел перед поездкой купить себе новый!

– А вот подожжём сарай – сам из него и выскочишь! – со смехом начал угрожать второй – тоже темноволосый, но кожей не смуглый. Братьями они, вероятно, не были, скорее просто дружки́.

– Как же, подожжёте... – бормотал Сергей вполголоса, ковыряясь в телефоне и ничуть не заботясь, слышат его или нет. – Жареного пожрёте дома. Сюда, небось, за сырым пришли… За тёпленьким, с кровью...

– Соображаешь, дядя!.. – дав понять, что слышит по-звериному хорошо, похвалил чернявенький через дверь. Пнул по ней с силой ногой, затем разбежался и ударил ещё.

Засов был толстым, крепким и пока что выдерживал. Еще и полено подпёрло изнутри. Можно было для прочности воткнуть поломанную лопату, но её Сергей придерживал как оружие. Драться с этими двумя всё равно придётся…

Они «спалили» слежку, когда он шёл тихо за ними, у мини-маркета на заправке. Всего-то хотел проверить, те ли же рожи видел на фотографиях. А у чернявенького, как назло, будто чутьё сработало. Первым заметил «хвост», чем позже бахвалился, козликом прыгая под деревом.

Парнишки дождали́сь, когда их «тень» отойдет от машины, спугнули её и погнали в ближайший лес. Грамотно подкараулили у туалета возле кабинок – отрезали путь к брошенной «ниве». Хорошо, что не прикончили сразу: видно, жрать не совсем удобно, боялись, что кто-то спугнёт – всё-таки ходят люди!

Машина Сергея осталась там, где он её и оставил – отъехал от бензоколонок к обочине перед трассой. И убегал он от своих преследователей через лес во весь человеческий дух! Пока не начал выбиваться из сил. Связь вскоре совсем пропала, пришлось ради звонка карабкаться высоко на дерево. Залез до середины, глянул оттуда вниз – а эти уже стоят, поджидают. Зовут к себе спуститься. Чернявенький так и орал, что сразу, мол, за версту охотников чует. Он-то думал, что давно оторвался, только они бежали по следу – нашли его звериным нюхом.

Слезть всё же пришлось –  иначе б сбили как яблоко палками и камнями. В короткой схватке успели немного навалять. Сергей чудом вырвался и на одном лишь везении добрался до заброшенного сарая, служившего, видимо, складом для инвентаря. Нечего было соваться без Артёма: товарищ по охотничьей общине собирался приехать завтра. Сидел пока у себя в Нижнем, за тысячу километров отсюда……

Оба молодых волка были на взводе. И по мере того, как солнце спускалось к горизонту, разъярялись всё больше и больше. Он слышал это сквозь тонкие стены сарая. Какое-то время с ним ещё разговаривали, спрашивали о не особо важном, дерзили, хохмили. Затем в их голосах стала проскальзывать злость. Особенно у одного – кусачего чернявенького. Он обещал своему дружку́ настоящий ужин. Судя по всему, второй волчонок человечины пока не пробовал.

Изменилось всё в один миг. Голоса обоих зверёнышей внезапно стихли. Затем вдруг раздался рык. Тогда Сергей понял, что разговоров больше не будет – оба обратились. Снаружи сарая темнело, стоял поздний вечер – самое время войти в силу и устроить кровавый пир.

Он даже припал глазом к щели́ – из любопытства. Думал всё, как это начнёт происходить. Двое молодых волков сначала кружили возле сарая, словно потеряли горячий след. Потом по очереди стали набрасываться на дверь лапами. Сергей был вынужден помогать ветхой двери спиной, что б не слетел сидевший засов. Лопата и полено против настоящей силы, в какую превратились два малолетних засранца после обращения, казались бесполезными.

Внезапно снаружи раздался свист.

Сергей, подпиравший дверь спиной, среагировал на звук. Снова припал глазом к щёлке: увидел, как на краю поляны, в лучах угасавшего солнца, появился человек. Невысокий, коренастый и… совершенно голый.

Этот человек медленно двинулся к ним. Затем вдруг побежал.

Волки только и успели сделать шаг к нему, когда он прыгнул стремительно навстречу. И приземлился уже… на четыре лапы.

Так начался бой…

Сергей отпрянул от зазора: сил уже не было, рука выше кисти начинала гореть. Прижался к двери лопатками. Снаружи слышалась яростная возня – рычали, грызлись, скулили, взвизгивали от боли.

А после всё стихло.

Лишь через какое-то время послышались шаги – человеческие. Близко, у самой двери.

– Открывай…

Он отполз в сторону. Откинул одним движением засов вверх.

И в сарай вошёл Прокопий.

– Чего подвываешь? – спросил волк, присаживаясь рядом на землю.

Сергей понял: скрипнула не дверь – это он сам издал сдержанный стон.

Показал Прокопию руку, стянул с неё повязку из рукава своей рубахи. Выглядело совсем плохо – рваная и зудящая рана. Однако дело было не только в этом.

– Что?.. Неужели… всё? – спросил он волка. – Есть, чем рубить? – взглянул горестно на погрызенную руку, служившую ему верой и правдой долгих тридцать девять лет.

Волк посмотрел на него чуть ли не с презрением. Может, и с жалостью – но как же Сергей не любил у него этот взгляд. Потому что знал, за ним обязательно последует нравоучение.

– Могу откусить, – с издевкой предложил Прокопий. – Или вон той лопатой оттяпаю. Грязная, правда, но если нужно, то нужно. Тебе же ведь срочно?..

Подал ему затем ладонь, помог подняться за здоровую руку.

– Дурак… Это если б я тебя укусил, ты бы начал оборачиваться, – сказал он уже без шуток. – А не всякая шваль, которую саму обратили…

Добавил потом с сожалением:

– Не стало-таки одного. Уж больно убить меня хотел. Не разошлись бы мы с ним, пришлось... Второго – возьму с собой. На перевоспитание. В Совет Хранителей доложу сам. И… спасибо, что сообщил…

Пока Сергей возился с рукой, вслушивался с недоверием в свои ощущения и рассматривал рану, Прокопий поднял с земли ту самую обломленную лопату. Посмотрел на неё скептически, поворчал себе под нос.

– Закончишь ныть – буду снаружи, – сказал он.

И вышел в поздние сумерки…

Снова вокруг только люди, и никаких волков. Оставшийся в живых юноша сидел, прислонившись спиной к сосне, обнимал руками грязные ноги. Голову с кудрями спрятал лицом вниз, на коленях. Молча сопел. Из леса с лопатой вернулся Прокопий. Тело второго молодого оборотня поблизости не было. Горел костер, разведенный до этого, потрескивали и прогорали первые сучья. Оставшийся мальчик при появлении старшего волка сжался сильнее. Заплакал.

– Воооот! – назидательно, для Сергея, поднял указательный палец вверх Прокопий. – Первый шаг к исцелению. Теперь бы найти эту гадину, что собирал себе из людей стаю. Старый лесной, вроде меня. Какой только подзе́мыш его укусил, что б творить такое…

Он остановился, бросил лопату на землю. Сел рядом с Сергеем.

– Ты ведь расскажешь мне об этом волке? – обратился уже к мальчику под деревом, заставив его сильнее согнуть плечи. – Конечно, расскажешь. Даже если не очень хочешь…

Из рубахи Прокопий вытряхнул с десяток принесённых картофелин. В полукилометре отсюда стояла деревня, слышно было, как бреха́ли тамошние псы. Успел припрятать останки погибшего, да ещё и едой разжился. Сгрёб костерок в сторону, этой же палкой подкопал ямку и сгрудил туда картошку, присыпав сверху землёй. Потом водрузил огонь на место, добавив немного дров. Одежду погибшего аккуратно свернул и связал в один тугой узел. Вещи второго швырнул шмыгавшему носом хозяину под дерево.

– Одевайся! – сказал ему строго. – Нечего бе́лок срамом пугать…

Сергей к тому времени закончил возиться с рукой. Перебинтовал укус вторым рукавом рубахи и понемногу приходил в себя.

Пока запекалась картошка, Прокопий, немного помолчав, бегло рассказал в двух словах о месяцах, что они не виделись. С той первой их встречи на болотах это была уже шестая. Так вышло, что они стали общаться и были друг другу полезны. Сергей в Совете Хранителей попал на хороший счёт, почти сразу его допустили к урегулированию отношений между обычными людьми и лесными: волками, ведьмами, прочими. На мальчика во время беседы внимания не обращали, и он, в свою очередь, тоже старался к себе его не привлекать. Оделся потихоньку, перестал всхлипывать.

В семье Прокопия за последние полгода случилось прибавление. Детей стало четверо. Под Пермью, куда волк перебрался вместе с Ланой и их близнецами, приезжие охотники по какой-то дикой случайности уничтожили целую волчью семью. Со старыми семьями лесных такого не случалось, считались, что ли, мудрее, опытнее. Убившие их оказались любителями пострелять, действовали просто так, не от общины. Узнали как-то про семью и выследили. Погибло сразу четверо взрослых волков. Осталось двое одиннадцатилеток. Прокопий и Лана сочли знаком судьбы, когда он привел в их дом двоих заблудившихся волчат. Да ещё и выяснилось, что самому Прокопию ребята приходились дальними родичами. Приютили их. Те взяли и прижили́сь. Теперь, если срастётся, возьмут и пятого. Хоть и не потомственный лесной, но куда ж его девать? Сидел, тёр растерянно под деревом ладони.

– Чего пялишься? – спросил вдруг Прокопий Сергея, заметив, как он рассматривал появившийся на груди крест – тот выбился из выреза рубахи. – Славянских идолов мы оставили на болотах. А без веры нельзя. Я ж тоже человек. Просто в волка могу, и живу чуть дольше…

– Знаю, что человек, – ответил Сергей. – Знаю…

Высвободили из земли сготовившуюся картошку. Две сгорели совсем, до угольков. По три поделили между собой. А ещё четыре, небольших, Прокопий откатил мальчишке под дерево; как клюшкой хоккейные мячи – тот вздрогнул, когда первая «цокнула» его в ботинок. Боязливо покосился.

– Жри давай! – велел ему волк.

Парень испуганно стал подтаскивать картофелины к себе. Очищал их на ладони, обжигался, дул и бросал взгляды, сверяясь, правильно ли он всё делает. Похоже, что этого можно было ещё спасти. Первого укусили раньше, давно обратился, попробовал уже человечины и разохотился. Прокопия даже хотел убить.

Но сам нарвался на смертоносный укус.

– Что думаешь? – спросил Сергей волка о случившемся на этой поляне, о тех обстоятельствах, что привели их сюда обоих.

– Хорошего вижу мало, – ответил лесной человек. – Узнать бы, зачем всё это. И лучше побыстрее, пока дел не наделали…

Если уже не наделали. Теперь они понимали друг друга без слов. Сергей сначала не признал в двух парнях волчат, обращенных недавно – сам испугался после укуса, что станет таким же. Потому и понервничал: принял их за потомственных лесных. Но последовавшие объяснения Прокопия заставили насторожиться всерьёз. Какой-то оборотень, с наследным геном, из настоящего волчьего клана, обращал людей в волков-полукровок. Создавал группировку или некую армию – пока не ясно, как следовало называть подобное объединение, ибо цели тоже оставались туманны. Сегодняшний случай с нападением показал, что молодые волки «питались».

Вообще, всё произошедшее походило на некий обряд посвящения – помазать нового волчонка человеческой кровью: так сказать, обустроить ему первый раз. Сергей должен был стать ужином для двоих. Не ясно только, для чего создавалось подобное братство или группа «помазанников». Замыслы лесного, обратившего этих ребят, вряд ли несли что хорошее. Вот и главная причина беспокойства: насколько и как далеко он успел зайти? Была ли уже готовая команда обращённых или успели к самой первой «пробе», когда ещё только всё намечалось.

Безусловно, на некоторые вопросы ответы даст мальчик. Прокопий обещал им заняться, а также доложить обо всём в Совет Хранителей, через главу одного волчьего клана. Сергей со своей стороны продублирует. Старшие Хранители учитывали мнения обеих сторон, потому оба отчёта необходимы к совместному рассмотрению.

Отдельной статьёй добавятся показания мальчика – он был единственный свидетель. Возможно, успеют к некоему началу: правда-то вскрылась. А как известно, прорвавшийся чирей на ноге вылечить легче, нежели тот, что корнями пророс до костей и вызревает невидимо. Вовремя обнаружили, теперь бы разобраться…

– Ну, что? – спросил напоследок Прокопий. – Поплачем, обнимемся? Или так разойдёмся…

Шутка, которую понимали только они.

Сергей крепко пожал в ответ волчью лапу. Вернее, лапа Прокопия сжала до хруста обычную человеческую руку. Размером их ладони не отличались, но звериною силой обладала одна.

– Спасибо.

– Да ладно… – отмахнулся волк.

И вскоре исчез с подростком в ночи́.

Такие вот они, охотничьи будни на выездах…

***

Как он ни пытался погрузиться в дрёму после ночного звонка, но, видно, было уже не заснуть – сон перебило. Зря только проворочался. Теперь ещё будильник звенел раздражающе. Они будто сговорились с солнцем – одно светило в глаза сквозь шторы, а мелкая звенящая железяка неприятно щекотала перепонки. И ведь рукой не дотянешься, грохнулся за прикроватную тумбочку ночью, пиликал там, пока не заткнулся – закончился пружинный завод.

Сергей перекатился на соседнее место. Дал себе ещё десять минут перед душем, но прошло полчаса, а двигаться не хотелось. Пора бы и встать. Носом напоследок уткнулся в подушку и глубоко вдохнул, с наслаждением. Запах Кристины из постели не выветрился. Стойкий, с послевкусием, как многие её слова, при этом очень приятный, наверное, даже родной. Прошло два месяца, как она уехала, а запах держался, словно парфюмы лучших французских домов. Что, ведьмы так «метили территорию»?

Тоненько, на кухне, запела микроволновка. Зная свою лень, так он устанавливал второй будильник. Очень практично – не заглушить рукой и не добросить сандалией. Так или иначе придётся вставать, двигаться в ванную, делать завтрак, попутно кормить терпеливого кота. Арсений был глухонемым после травмы, они подобрали его в прошлом году, на дороге за́ городом. Кристина первой его увидела в свете фар, остановились и месяц потом выхаживали. Немота сохранилась, слух не вернулся, а кот стал настоящим призраком – бесшумно бродил по квартире и не был беспокойным. Даже не требовал еды: молча сидел возле мисок и ждал – ангельское терпение, виду не свойственное. Красиво урчал, когда наедался, тёрся перед уходом о ноги и всегда провожал до выхода. Встречал не у дверей, а смирно сидел возле спальни, зорко наблюдал за порогом оттуда. Жизнь научила Арсения быть осторожным…

Совет Хранителей и Старейшин, для которых Старый Договор был главным документом, политику вёл внутри себя строгую. Жёсткая иерархия, уровни допуска к информации, ранги голосов на собраниях и прочая субординационная чушь, от которой Сергей устал ещё на военной службе. Организация сложная, на самом деле, а главное – нужная и полезная. Единственный регулятор отношений между обычными людьми и теми, кто привык называть себя людьми леса. Выяснить не удалось, когда впервые появилось в России это сообщество. Упоминания вскользь уходили глубоко в века, во времена правления Ярослава Мудрого с сыновьями и раньше. По-разному именовалось в веках. Сергей не успел понять, как настолько быстро сумел оказаться в сообществе на хорошем счету. Артём предположил, что без стараний Архипа Ивановича и Прокопия не обошлось. То старое дело на болотах показало, кто принял за ночь больше правильных решений.

Вчерашний же звонок оповестил, что по Нижегородской области Сергея назначали главным координатором. Третье лицо после Хранителя, получается. А сегодня уже просили выехать за пределы области. И принести соболезнования от имени нижегородцев соседям-северянам – ночью, к сожалению, скончался Архип Иванович. На девяносто восьмом году. Крепкий был дед.

Удивлением для Сергея его смерть не стала: следил за стариком – тот начал угасать ещё зимой. Что ж, выполнит это поручение, которое для себя считал больше долгом, и отправится получать новые полномочия. Перед каждой должностью полагалось сначала побывать на собрании, и проводил их Совет не где-то, а в одном бывшем старинном поместье, немного южнее Тобольска. В общем, предстояла неделя разъездов. Прекрасно проходил отпуск в отсутствие Кристины. Сначала укусили в руку, а теперь поездки через пол России. Ничего не поделаешь. Сам во всё и вписался, когда принял из рук Архипа Ивановича Старый Договор. Честь старику нужно было воздать.

Небольшая поломка машины в пути задержала на пару часов. И к Архиповке, где жил, родился и умер Архип Иванович, Сергей подъезжал вечером. Солнце облокотилось на сонные деревья.

За пару лет, что прошло со времени его пребывания здесь, деревня сильно обмелела. Из пятнадцати жилых домов осталось одиннадцать. За последнюю зиму лишь семь из них дымили по ночам трубами, четыре вновь заселились только весной. Кто-то переехал на работу в город, в тёплое время возвращался к жизни в лесу, когда дороги к Архиповке становились проездными. Вот так живёшь, живёшь, а однажды просыпаешься утром – и понимаешь, что уже на кладбище. Вымирала деревенька, основанная здесь в 16-м веке.

Машину он остановил возле забора. Сразу понял, что на подворье Архипа после смерти хозяина наступило некое оцепенение. В огороде, возле сараев и парников, перед фасадом дома и в стороне – ни души. Заходить потому не стал. Только посмотрел в пустые глазницы бараньей головы на шесте́. Участковый Гоша, который должен был встретить гостя из Совета, видимо, пока отсутствовал, связь тут ловила плохо, и его мобильник был отключен. Что ж, отчего не пройтись…

Сергей отошёл от машины и двинулся по наполовину заросшей улице. За растительностью давно не следили, клёны и вязы с берёзами наступали, давали ростки, никто их не выкорчёвывал. Когда-то всё снова станет лесом, много людских поселений растворилось в глухих местах, оставшись без хозяев.

Уже во дворе третьего по счёту дома показались первые признаки жизни. Там, на лавке, похожей на нелепо сколоченный удлинённый табурет, сидел мужик. Сергей открыл калитку и зашёл.

Увидев незнакомца, дед встал. Лет шестидесяти пяти, с жидкими волосёнками и, судя по смазанным движениям, пьян просто вдрызг. Сразу начал двигаться навстречу, в каком-то задоре поднял кулаки вверх.

– Мне нужен Георгий, ваш участковый! – упреждающе издалека крикнул Сергей. – Я приезжий…

«Таран» было не остановить. Дед добежал до него и начал агрессивно напрыгивать. Размахивал нелепо руками, демонстрируя нешуточный уровень боевых искусств.

«Ну, вот, началось…» – успел он подумать.

Хозяин неожиданно поскользнулся на каких-то объедках и быстро упал. Резво вскочил с земли, не сдался и перешёл к новому боевому уровню.

– Сурово… – вынужден был признать Сергей, отступая.

Дед крякнул что-то сильно воинственное и снова упал.

Сидел уже на земле, не вставал.

– Гоша, говорю, мне нужен… – заново было сказано для защитника своих пенатов.

Хозяин вроде бы понял. Всё равно пучил глаза, дышал как после хорошей драки, в которой, несомненно, одержал верх. Всем видом показал, что порох ещё есть, вот только отдохнёт немного. Жалко, сел не на трон, а в лужу.

Сергей протянул ему руку.

Дед гордо уклонился, отринув её плечом. Попытался встать, но опять хлюпнулся задом в жижу.

– Ну, как знаешь…

Кузьмич. Некому тут было, кроме него, хулиганить. Вышел на пенсию и пил после этого безбожно – Архип Иванович о нём рассказывал.

Ноги повели обратно к калитке.

– Сп… Спужался?!... – выговоривая кое-как, бросил вдогонку боец.

Выкрик остался без ответа.

Обойдя всё небольшое поселение, Сергей вернулся к машине. Постоял возле, взявшись за ручку дверцы, и всё же решился зайти во двор к Архипу Ивановичу. Осмотреться. Гроб с телом Хранителя находился в избе, без Гоши заглядывать внутрь он не решился. Начал вышагивать по дорожкам между грядками. Дед Архип до последнего занимался хозяйством: прилежно высаживал лук, кабачки, огурцы. Петрушка распушилась нечёсанными кудрями. Осиротело теперь хозяйство. И птицы во дворе не осталось – наверное, перешла вся к соседям.

Любопытство, однако, привело ближе к дому. Вернее, сразу за него. Все пару лет в голове вертелась картинка со славянскими идолами и, наконец, Сергей рассмотрел фигуры. Их было три. Ориентироваться в мифологии пращуров за это время он научился. Перун, Сварог и Велес. Вместе их редко ставили. Видимо, у Архипа Ивановича имелось уважение ко всем троим, о чём-то просил своих истуканов. Подгнившие подношения, похоже, были недельной свежести, лежали возле каждого.

Внезапно воздух раскалился.

Что такое? Сергей почувствовал, как застучало в висках. Кристина помогла бороться с лишним весом и скачков давления не наблюдалось давно. Тем не менее пульс подскочил почти что вдвое, судя по ощущениям. Два пальца к шее – 140-150. Паника, нарастающая лавиной, охватила мгновенно.

«Обернись… Обернись…» – послышался шёпот.

Он резко повернулся на месте.

Никого.

«Обернись…» – нарастал тревожный голос в голове.

Пот выступил на лбу и потёк в глаза. Что за херня? Ружьё лежало в машине, в багажнике. Пятясь, Сергей отступил к забору, но ноги возле него будто вросли в землю, претили бежать. Взмокла на спине рубаха.

«Обернись… Обернись!..»

В глазах стало мутнеть. И лишь последний луч солнца, садящегося за деревьями, как будто встряхнул его – вытянулся и ударил палочкой-выручалочкой. Паническая атака столь же внезапно закончилась. Голос исчез.

В этот миг, с другой стороны дома раздался громкий шлепок. Будто кто-то перескочил через забор; и дальше – топот бегущих лап. Потом этот некто остановился. Возня на земле. Перешёл затем на ноги и из-за угла показался человек. В этот самый момент Сергей запоздало увидел справа от дома висящую на заборе форму. Странно, что сразу её не заметил.

Мужчина был гол. Зыркнул на него, молча поприветствовал и быстрым шагом прошёл к забору, начал одеваться.

– Чего вылупился? – бросил он через плечо. – Прокопий говорил, что тебе не вперво́й голых мужиков разглядывать…

И этот язвил. Что ж они, всё волчье племя лесных было остро́ на язык?..

– Здравствуй, – одевшись и подходя к нему, сказал Гоша.

Пожали друг другу руки.

– Засветло, и в волчьей шкуре? – спросил Сергей о виде, в котором разгуливал местный участковый. Бегал при свете солнца волком.

– Так нюх острее, – ответил тот. – Ничего не пойму. Что-то тут у нас происходит…

Ещё бы. Люди умирают, и в воздухе не самое ладное.

– Я слышал какой-то шёпот…

– Много чего сейчас услышишь. Пойдём в дом, – сразу сказал Гоша, уводя его к крыльцу. – Дед Архип не вчера умер. Семь дней назад. Думал, что сам «вывезу», разберусь пока без Совета. Но как-то всё хитро́. Не вывожу…

– Что-что?.. – переспросил Сергей, с удивлением запнувшись на ступенях. – Семь дней?..

– Да заходи, говорю! – раздражённо произнёс участковый-оборотень. – Вместе и решим, насколько я накосячил…

***

Архип Иванович лежал в простеньком гробу, сколоченном наспех из дубовых досок. В новой холстяной рубахе, какие любил – широкие, не цветастые, под поясо́к. Добротные шерстяные штаны с лампасами. Руки, как полагалось, сложены на груди.

– Не гниёт, старый чёрт… – зло обронил Гоша. – Хотел сначала всё скрыть, а потом по-тихому разобраться… Не вышло. Пришлось звонить в Совет. О причинах, насколько ты понял, туда я не доложил. Думал, тело разложится – запах будет даже от закрытого гроба, никто лоб целовать не полезет. А он ни в какую…

Увечье, нанесённое старику, было слишком очевидным. Схватили за шею и разорвали горло. Зубы крупные, волчьи. На обычного серого или собаку не спишешь.

– А местные что?.. Из ваших.

– Да проверял я!.. – взвинтился Гоша. – Им-то это зачем? Жить сюда переехали.

Он говорил про две волчьи семьи лесных людей. Одни поселились далеко, в оставленном на болотах доме Ланы и Прокопия, другие – немного ближе. Немолодые, знали цену спокойствия.

– Я… должен буду доложить, – резюмировал Сергей, взглянув на тело ещё раз. Не случайный укус, сразу видно – рвали, чтобы убить.

– Дай мне два дня, – сказал на это участковый. – Есть ещё пара мест, куда я нос не сунул. Потом доложишь. Перед Советом отвечу сам.

Докладывать, чтобы всё потом обошлось без последствий, было бы правильным. И лучше сразу, сейчас. Но лесной, почитающий Договор – большая ценность, особенно сотрудничающий с Советом. К тому же Гоша работал в органах, рисковал работой, да и не только, скрывая нападение на старика. Тот, кто его убил, вроде не прятался, тело оставил прямо во дворе. С другой стороны, никаких следов. Может, спугнули, потому и бросил труп?

– Но… ты же волк… – сказал Сергей участковому. – Должен же был почувствовать чужое присутствие…

– Вот именно, что волк! – ещё раздражённей произнёс Гоша. – И я не учуял…

Щёлкнул пальцами, заходил взад-вперёд.

– Пять дней как ищейка бегаю по лесу – а ничего. Позавчера пьяного вдрызг Кузьмича напугал – за́пил ещё больше, когда в шкуре меня увидел. Всем растрынде́л, что волки вернулись. Ладно, никто не поверил. Да и народу тут десять человек, одни старики…

Хо́дики на стене зашипели, натягивая пружины. Выехала кукушка. Только сейчас Сергей оглядел стены жилища, в котором бывать не доводилось. Скромное, чистое, ничем не отличающееся от простых деревенских домов, стены до середины выкрашены в синий, до потолка и на нём самом – свежая побелка. Без люстры, с обычной лампочкой Ильича на плетёном проводе. Вход в кухню и спальную занавешены ситцевой тканью. Прошло семь дней, и нигде не пылинки. Видимо, Гоша убирался.

– Ладно, – сказал он, направляясь к выходу. – Оплачешь – буду во дворе…

Вышел.

Часы отбили десять ударов......

Бледное лицо Архипа Ивановича почти не изменилось. Как будто спал. Неужто вымолил себе нетленность у идолов во дворе? Медицина давала таким моща́м объяснение, но мысли сейчас в голове были о другом.

«Кто ж тебя так?.. Чья пасть рази́нулась?..»

В 44-м и 45-м Архип воевал. Медали были сложены в гробу, подле плеча. Несколько свитков на старославянском. «Последняя колыбель», как выражался Прокопий. Даже рука у деда была тёплой, словно не мертвец, а прикорнувший на часик путник. Спал мирно, как прожил и всю свою долгую жизнь.

Стоять долго рядом и томиться тягостными мыслями Сергей не стал. Погладил покойному руку и вышел во двор. Ни слова не сказал, хоть и был удивлён, когда увидел оборотня с сигаретой и пьющего из стакана водку.

– Лютые волки пришли… Лютые волки… – всё повторял Гоша с усмешкой про их случайную встречу с Кузьмичом возле леса. Того ведь можно было понять – запьёшь тут, когда навстречу выскочит зверь размером чуть меньше молодого бычка.

– Лютоволк, – поправил Сергей.

– А?.. – переспросил Гоша, наливая и ему. – Что за зверь?..

– Забудь…

Где-то за забором, в чьём-то курятнике провопил поздний петух. Не то проснулся и перепутал вечер с утром, не то просто такой характер – лишний раз дамам-курам напомнить, кто в их сарае хозяин. Бдит в любое время суток.

– Ты это… – сказал участковый, когда выпили и закусили свежим зелёным луком с грядки. Стемнело, под крышей дома тускло горела лампочка, сидели за столом, где когда-то с Архипом Ивановичем и Артёмом пили травяной чай. – Допьём – определись. Либо идёшь нахер и звонишь в свой Совет, докладываешь о причинах смерти, либо за пару дней всё же найдём, кто его так… Сами разберёмся и можно о проблеме не сообщать. Мне тут вместо Архипа какой-нибудь мозгоклюй, которого пришлют, не нужен – ты ж не поедешь? А у меня всё чётко. Кроме вот этого случая…

– Сложная ситуация, – неопределённо ответил Сергей.

– Конечно, бл.дь, сложная! – Гоша придвинулся к нему через стол лицом и на миг его глаза вспыхнули жёлтыми волчьими огоньками. – Он словно метёлку на хвосте таскает! Не оставляет запаха… Такое возможно в двух случаях, редкое умение. Либо рождён от лесной женщины и волка, либо… С ним ведьма. Поэтому – пока никому!..

– Что… Прокопию тоже? – спросил Сергей. – Хотел бы с ним посоветоваться.

– Никому!.. Даже ведьма не каждая сможет такое! Ну, отобьёт «по горячему» запах. Только часа через три след снова живой – а я не учуял!

Кулак с грохотом опустился на столешницу.

Что ж… Не доверял даже оставившим эти земли Прокопию и Лане. Вряд ли они тут замешаны, но сейчас в сидевшем перед Сергеем лесном говорил больше сотрудник органов. Проверять – так всех. Потом уже делать выводы.

– Мужики!.. – раздался вдруг голос из-за забора, заставив вздрогнуть.

На штакетнике повис Кузьмич. Пока они вели беседу на повышенных тонах, он подошёл бесшумно.

– Иди спать, – не повернув головы сказал ему Георгий. – А то лютые волки придут. Укусят за бочок…

Допил из своего стакана.

– Слушаюсь, товарищ начальник… – обиженно ответил пенсионер, пытавшийся недавно побить Сергея.

На этот раз забор, на котором он висел, скрипнул, когда нетрезвое тело покинуло его. Ноги неуклюже потопали в темноте, загребая носками землю и цепляясь за сорняки.

Луна показалась из-за рваного облака...

Часть 2.

Условия были нормальные. Смены по три часа, четыре раза в неделю, оплата понедельно. Договор ГПХ на восемь страниц, из них пять — про передачу прав на голос и производные от него записи. Справка из психоневрологического диспансера — сказали, страховая требует для работы с длительным шумовым воздействием. Плательщик — ООО «Ласка-М», ОКВЭД «прочая деятельность в области звукозаписи». За меня шли отчисления в пенсионный.

Я прочитала все восемь страниц. Всё было стандартно. Я тогда всё проверяла.

Ставка была заметно выше моего уровня по рынку. Я спросила, в чём подвох.

— Подвоха нет, задача просто непростая, — сказал человек, который меня оформлял. — У всех получается не сразу, это нормально. Ставка идёт за смену. Не пойдёт — доработаете и разойдёмся по-хорошему, деньги за отработанное останутся.

Это были честные условия. Я такие раньше видела только на бумаге.

В первый день меня встретила девочка в оверсайз-худи, показала, где вешать куртку и где кулер, и сказала: не бойся, тут хорошо, тут все хорошие. Я её больше не видела и, честно говоря, не вспоминала.

Звукорежиссёра звали Игорь. Серый свитер с катышками на локтях, контейнер с гречкой и куриной грудкой, футбол на телефоне без звука. Один раз я спросила, за кого он болеет. Он подумал и сказал, что не помнит.

На пропуске под его фотографией была вторая, вклеенная и выгоревшая: девочка лет шести в школьной форме с бантами.

В первую же неделю он объяснил мне про костную проводимость — почему свой голос в записи всегда чужой: ты слышишь себя черепом, изнутри, а все остальные — через воздух. Я тогда засмеялась: то есть я себя ни разу в жизни не слышала?

— Ну, получается, — сказал он. — Никто себя не слышал.

Он ставил на пульт тарелку с песочным печеньем и стеклянную бутылку. На этикетке было написано в три строки:

МОЛОКО
ТОПЛЁНОЕ
ЭГО

— Попей, Ань. Горло размягчит. И вообще помогает не терять структуру, а то девочки от нашей специфики быстро расплываются.

Я решила, что это студийный юмор, и налила себе полстакана.

Треков было одиннадцать.

Никто ничего не скрывал. Первый начинался вступлением, которое я должна была прочитать в микрофон:

Внимание. Это не песня — это вирус нежности. Он милый… и необратимый.

Я сфоткала планшет и скинула Полине: гляди, что я пишу за такие деньги. Полина проржалась и написала, что за такие деньги она бы и не то прочитала.

Дальше шли зубки-мармеладки и лапки-обнимашки, и я, помню, минут пять не могла записать первую строчку, потому что смеялась.

Под этим шёл низкий гул. Его не слышишь ушами — его чувствуешь коленями и рёбрами, как от чужой машины с тонировкой, которая встала рядом на светофоре.

А петь было не надо. В техзадании стояли три сухие строчки — дистанция три-пять сантиметров, метроном не включать, темп ведёт дыхание, референс 60–70 ударов, ЧСС покоя, — а всё остальное было написано вот так:

Согласные не выговаривай, пусть тают. Голос тёплый, как ладонь через свитер. Пой не в микрофон, а кому-нибудь в макушку. Улыбка не на лице, а под грудиной.

Я скринила это Полине пачками. Мы ржали.

Одна строчка была не в тон остальным, посреди списка, тем же шрифтом:

Представь, что тебя уже впустили.

Куда — не написано. Я решила, что копирайтер увлёкся.

Первые недели Игорь ставил мне технику.

— Челюсть разожми. Совсем разожми. Язык положи на дно рта и забудь про него.

— Воздух не толкай. Он сам выйдет, ты только не мешай.

— Не думай слово раньше, чем скажешь. Слышно, когда думаешь.

— И не старайся. Старание слышно сильнее всего остального.

Про улыбку он объяснял дольше всего.

— Ты сейчас улыбаешься лицом. Лицо микрофон не пишет. Надо, чтобы тепло было вот здесь. — Он показал себе на грудину, не касаясь. — Тогда пойдёт.

Я сказала, что могу сыграть, я вообще-то умею.

— Играть нельзя, — сказал он спокойно. — Микрофон слышит. Надо по-настоящему.

Сначала я перед каждым дублем вспоминала что-нибудь тёплое: бабушкину дачу, собаку, дурацкое что-то из детства. Потом вспоминать перестало быть нужно. К концу октября я просто включала это, как включают свет в коридоре.

— Вот, — сказал Игорь. — Молодец, слышно прогресс.

Ещё он правил меня одними и теми же словами, смену за сменой, и я к ним привыкла, как привыкают к «спину прямее» на танцах:

— Вот тут у тебя граница на «с». Убери границу.

— А вот здесь ты держишь. Не держи.

Он сводил на разговорной громкости. В перерыв я снимала наушники, выходила в аппаратную, и трек, от которого у меня только что гудели колени, шёл из мониторов как радио за стенкой. Игорь под него кивал и ел гречку из контейнера. Я садилась рядом.

Начали в сентябре. За окном аппаратной был тополь, потом тополь без листьев, потом мокрый снег на подоконнике снаружи.

Системный блок в углу гудел. Диван в аппаратной был из кожзама, потёртый на подлокотниках. Поролон на стенах кабинки — серый, конусами, из партии, остатки которой лежали в коридоре, перетянутые скотчем, с маркировкой на торце.

Это я к тому, что всё было обыкновенное. Я хочу, чтобы это было понятно: всё было совершенно обыкновенное.

Одиннадцать треков я закрыла к концу октября, за тридцать смен. Мне выписали премию — хорошую, я такой у Артура за три года не видела.

Я долго думала, на что её потратить, и купила электрическое одеяло. Больше ничего не придумалось.

А потом Игорь открыл новое техзадание, и это оказались те же самые одиннадцать треков.

— Так альбомы не пишут, — сказала я. — Прогон, ну два.

— Так это не альбом, — сказал он. — Это кокон. Нужны слои разной инвазивности.

В моём ремесле у всего есть техническое слово, и я не переспросила.

Техзадание следующего слоя не показывали, пока не принят предыдущий. Обычная практика: чтобы исполнитель не тянулся вперёд и не портил то, что пишет сейчас.

Во втором слое формулировки стали другие:

Границу между собой и текстом не оставляй. Ты не рассказываешь про тепло — ты и есть то, о чём поёшь. Пой не слушателю, а из него.

Полине я это уже не скинула.

Не потому что запрещено. Просто пока было смешно, я отправляла, — а тут перестало быть смешно, и я подумала, что ей такое ни к чему. У неё и так был тяжёлый год.

Я до сих пор считаю, что правильно сделала.

— Вот! — сказал Игорь на четвёртом треке. — Вот здесь ты не мешала. Умничка.

Первый раз это случилось на кухне, в начале ноября.

Я стояла с чайником и вдруг поняла, что левая половина кухни — хорошая. Не красивая. Хорошая. Как будто там только что кто-то был добр, и это осталось висеть в воздухе, как запах. Правая половина была обычная. Граница шла точно по шву линолеума, я проверила ногой раза четыре.

И тогда само собой всплыло: он милый… и необратимый.

Смешно уже не было. Почему — я сформулировать не смогла.

Через неделю — аптека на Ткацкой. Не сеть, а именно эта аптека: от неё было тепло ещё с улицы, через витрину. Такая же аптека той же сети через квартал — ничего.

Потом автобус. Не маршрут, а один конкретный автобус с длинной царапиной на второй двери. Я пропустила три других по тому же маршруту. Ничего, автобусы как автобусы.

Потом лестничная площадка между третьим и четвёртым этажом в мамином доме в Бирюлёве, и только когда идёшь вверх. Вниз — обычный подъезд, окурки, объявление про домофон.

Я завела таблицу в заметках. Дата, адрес, время суток, что ела, какой дубль писала накануне, сколько спала. Я умею работать с данными, я на этом собаку съела, когда вела свой канал. Система не складывалась. Совсем.

Единственное, что нашлось: почти все точки укладывались в пятнадцать минут пешком от студии. Кроме двух. Аптека на Ткацкой и мамина площадка в Бирюлёве — они не лезли никуда, ни в радиус, ни во время, ни во что.

Я удалила две строки. Таблица стала аккуратной.

Про всё это я рассказала на студии. Скрывать было нечего, люди хорошие.

Отнеслись серьёзно. Не отмахнулись, не пошутили. Предложили выходной с сохранением оплаты и спросили, не хочу ли я поговорить со специалистом — у них есть по договору, раз в квартал плановый осмотр, и внеплановый тоже можно.

Я взяла два дня. Отоспалась, сходила в кино.

Ничего не изменилось. Кухня как была наполовину хорошая, такой и осталась.

Но меня это перестало занимать — так перестаёшь коситься на родинку, когда врач сказал, что всё в порядке.

Таблицу я больше не открывала.

Полина писала. Я отвечала. Просто про работу больше ничего не рассказывала — а работа к тому времени была всем, что со мной происходило.

Получалось, что мы общались.

Тридцать первого я почистила мандарин и стала ждать. Не чуда — просто чтобы стало чуть ярче, чем вчера.

Не стало.

Я подумала, что это усталость, и пошла в ванную посмотреть, что у меня с лицом.

Лицо улыбалось. Не расплывалось в улыбке, а именно улыбалось — ровно, слабо, не как улыбка. Я попробовала улыбнуться сильнее. Специально, до предела, как в детстве перед зеркалом.

Сильнее не получилось. Щёки заныли, как после долгой смены.

Я доела мандарин и легла спать. Было хорошо.

Второй слой закрыли в начале января, за тридцать пять смен. Премию выписали снова, я её не заметила.

Третий слой был написан уже без метафор.

Тебя должно стать больше, чем тебя. Не оставляй ничего себе на потом, потом не будет. Обними изнутри — не образно. Если захочется остановиться, значит, ты где-то ещё есть: найди это место и погладь.

Я прочитала и подумала, что автор всё-таки странный человек, но задачу ставит понятно. Это была правда: понятнее, чем во втором слое.

На восьмом треке третьего слоя я застряла.

Он назывался «Гимн боевых эмпатов мур-13» и начинался с шёпота:

Внимание: обнаружен новый штамм. Способ передачи — изнутри наружу. Карантин бесполезен: ты уже протёк через собственные стенки. Как варенье сквозь блинчик.

— Убери границу, — говорил Игорь. — Тут держишь. И тут держишь. Уже почти не отделяешься, ты большая молодец. Но пока не то. Давай ещё разок.

Восемнадцать смен. Девятнадцать. Мне ни разу не сказали, что я плохо работаю. Ни разу не помянули сроки, не намекнули, что контора теряет деньги. Каждую смену — что задача непростая и что я иду нормально.

Уйти я могла в любой день, с деньгами и по-хорошему. Наверное, поэтому и не ушла.

Тогда же начал плыть мир.

Сначала поролон. Я прижала его пальцами, и подушечки ушли глубже, чем должны были, — как в подтаявший зефир. Потом системный блок в углу: он не гудел, он чавкал кулером, будто дожёвывал что-то сладкое и не мог справиться. Потом я уронила микрофонный кабель, и он не стукнул. Он мягко шлёпнулся, как сырая сосиска.

Тогда же в перерыв я посмотрела на бутылку и прочитала этикетку заново.

С сентября я ставила точку после второй строки. Так и надо было: «молоко топлёное» — это продукт, а «Эго» снизу — марка, как «Домик в деревне» или «Простоквашино».

Точка стояла после первой.

МОЛОКО .
ТОПЛЁНОЕ
ЭГО

Кто-то в этой конторе неплохо пошутил, и шутка с сентября висела у меня перед носом, а я её не видела.

Я налила себе полстакана.

В текстах я перестала замечать кринж и начала замечать другое. Их там было полно, я просто раньше пролистывала: не держи, пусть уйдут. Не надо бояться, не надо давить. Ничего не делай.

Тем же самым, слово в слово, меня третий месяц правил Игорь. Я подумала, что это удобно: техзадание и метод совпадают, меньше путаницы.

В кабинке, у самого пола, в поролоне были вмятины от пальцев. Чужие. Чуть ниже, чем легли бы мои, — значит, кто-то ниже меня ростом стоял тут и держался. Под стойкой микрофона лежала синяя резинка для волос.

Я спросила между делом, кто писал до меня.

— Марина была, Лена, — сказал Игорь. — Не подошли по тембру. Слушай, прости, я неудачно сформулировал вчера про придыхание, я имел в виду вообще другое.

Ответ меня устроил.

В черновиках лежали их файлы. Марина_сл02_тр03_дубль_41 — сорок один заход, и дальше в папке пусто. Не финал, не сбой. Просто конец нумерации.

У Лены было до третьего слоя, седьмой трек. Я открыла последний её дубль.

Голос был чужой. Совершенно не мой: ниже, с трещинкой, чуть шепелявый на «с». Никакой подмены, никакого фокуса — просто другая девушка читает знакомый текст.

Только он пришёл не в уши.

Он оказался сразу за грудиной — там, где сидит мой собственный голос за секунду до того, как я что-нибудь скажу. Там же, куда Игорь показывал пальцем, объясняя про улыбку. Он шёл по кости, минуя воздух, тем самым путём, которым я четверть века слышала одну себя.

Я сняла наушники. Он не пропал.

В одном месте оказалось двое.

На середине строки Лена перестала читать. Дубль не остановили: ещё четыре минуты шли дыхание, шорох, гул комнаты. По связи никто ничего не сказал.

Я дослушала до конца, потому что это была моя работа.

На следующей смене мне наконец сдали восьмой, и мы пошли дальше. Девятый трек назывался «Сеть любви», и там было:

И снаружи тоже свет — кто-то здесь уже согрет. Пинг — и чувствуешь: они. Те, кто раньше.

Я записала его с двух заходов. А потом слушала свой дубль и не могла определить, кто из нас двоих его сделал. Не потому что голоса были похожи. Просто «кто» перестало быть вопросом, у которого есть ответ.

Стену я заметила в перерыв.

В аппаратной левая стена была хорошая. Правая — обычная. Разница была такая же явная, как между горячим и холодным, и такая же необъяснимая.

Я проверила как нормальный человек. Поролон один и тот же, я сходила в коридор и сверила маркировку на торце рулона. Клей один и тот же, шов проклеен одинаково, я поддела ногтем. За левой стеной — коридор, в коридоре шкаф с бумагами, огнетушитель и календарь за позапрошлый год. Я вышла и потрогала стену с обратной стороны. Стена как стена, крашеная, прохладная.

Я вернулась. От левой было хорошо. От правой — никак.

В третьем треке, который я писала ещё в сентябре, было:

Нет баррикад. И нету стенЫ. Вход в состояние — с той стороны.

Диван я двигала минут двадцать. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и я толкала его по сантиметру, чтобы не задрать ковролин. Игорь не обернулся.

А потом было так: я обнаружила себя сидящей на этом диване, прижавшись щекой к поролону, с закрытыми глазами. Я не помнила, как встала, как села, как решила. Просто в какой-то момент я уже сидела так, и в голове, само собой, без всякой мысли, было: мур.

Когда я открыла глаза, я увидела ковролин.

На нём были четыре старые вмятины от ножек. Глубокие, вытертые, с посветлевшим ворсом. Ровно в тех местах, куда я сейчас двинула диван.

Он уже стоял здесь. Кто-то до меня выбрал ту же стену. Левую, а не правую, когда за ней ещё был шкаф с бумагами.

Смена шла три часа, и в середине полагался перерыв, полчаса. Я стала проводить его на этом диване — ложилась и пробовала подремать.

В тот раз не задремалось.

Я лежала с закрытыми глазами и в какой-то момент перестала понимать, где заканчиваюсь. Не размылась — наоборот, стало очень ясно и подробно. Я занимала комнату целиком, до углов, до потолка, вместе с пультом, стойкой, чехлом от гитары и пылью на кожухе монитора. Тело лежало где-то посередине, маленькое и второстепенное, как мачта, на которой держится парус. Мачтой была я. Парусом тоже была я, и парус был сильно больше.

Я открыла глаза и положила ладонь на стену. Потом на обивку дивана. Потом опять на стену. Пока держишься за что-то твёрдое, понятно, где ты, — так я тогда думала, и мне казалось, что это разумно.

Потом я почувствовала Игоря.

Он ещё стоял в коридоре, но это уже происходило внутри меня — как чувствуешь собственную руку за спиной, не глядя на неё. Он поднял ладонь, и я знала, что сейчас будет стук, за секунду до стука.

Он постучал.

Я проверила, что одета — юбка, свитер, всё на месте, — и сказала: заходи.

Он вошёл, и ничего не изменилось. Человека в комнате не прибавилось. Он просто стал ещё одним местом внутри того, чем я была, — как перекладываешь руку с колена на подлокотник и не считаешь это событием.

И я почувствовала его целиком, изнутри, как чувствуют своё.

Внутри было ровно, тепло и очень удобно. Ни одного острого места. Ни одной мысли, которая куда-нибудь торопилась. Он был ровно такой формы, как эта комната. До самых углов, и в углах тоже ничего.

Я поискала в нём девочку с пропуска. Просто из любопытства, ничего плохого я не имела в виду.

Там было тепло.

— Ань, я тебя разбудил? — сказал он. — Прости. Через десять минут пишем.

— Не разбудил, — сказала я. — Иду.

Мне было очень уютно.

Держаться за стену я в тот раз перестала и больше не начинала. Это оказалось лишним.

В марте коридор начали разбирать под вторую аппаратную. Привезли поролон той же партии. Игорь извинялся за дрель.

Третий слой я закрыла в апреле, за полсотни смен.

Четвёртый занял пятнадцать и шёл легко. Готовиться к нему было уже не надо.

Техзадание там было в три строчки:

Тепло держать всегда. Ты уже вся тёплая, солнышко. Просто не переставай.

Слово «солнышко» в производственном документе. Я подумала: ну, творческие люди.

Последний дубль Игорь дослушал до конца, снял руку с мышки и сказал:

— Всё. Не выключается.

Помолчал. И тем же ровным голосом, каким объяснял мне про придыхание, добавил:

— Мур.

Я обрадовалась.

В мае мне предложили допсоглашение. Новая ставка, формулировка — «сопровождение исполнителя в адаптационный период». То есть приёмка: слушать чужие дубли и решать, взят тембр или нет.

Он спросил, как мне удобно с громкостью.

— Погромче, — сказала я.

Он прибавил и больше никогда не убавлял.

Один раз, уже летом, он сказал единственную за всё время фразу не про работу:

— С тобой что-то не так, Ань. В хорошем смысле.

И тут же извинился, что коряво сформулировал.

Я не спросила, что он имел в виду. Я расплылась ровно там же, где Марина и Лена, — я потом сверяла по номерам дублей, — и просто не остановилась. Не потому что была крепче. Просто во мне что-то было подключено не так, и никто, включая меня, не знал что.

Мой восьмой третьего слоя положили в мастер-папку. Дальше всех девочек сводили по нему.

Отработав год, я получила долгосрочный контракт. Всё белое, ставка выше. Для банка идеальная история.

Я села считать. Всё сходилось: однушка, платёж комфортный, взнос лежал.

Потом повернула голову к стене.

А зачем. Тут поролон такой тёплый.

Одобрение я потом получила, по привычке. На просмотр не поехала.

Дальше время потеряло зерно.

Была осень. Потом зима, потом опять что-то. Я плохо помню порядок.

Той осенью я зачем-то открыла таблицу. Последняя запись была за ноябрь, годовой давности. Пятна никуда не делись — просто отличать хорошие места от обычных стало не по чему.

Девочек было, кажется, шесть. Или семь. Одна дошла до второго слоя, остальные меньше. В общей папке лежал незаполненный акт приёма-передачи на фамилию, которой я не знала.

Дубли мне можно было не дослушивать. Я знала про них раньше, чем они начинали, — так же, как знаешь, что сейчас чихнёшь. Но я всё равно дослушивала: это была работа, и её надо было делать по правилам.

Правила я им говорила теми же словами, что и мне когда-то. Других бы и не подошло — тут вообще нет других слов.

— Убери границу. Вот здесь держишь, не держи. Молодец, слышно прогресс.

Я к ним ко всем очень хорошо относилась.

Та, что дошла до второго слоя, начала уходить прямо на смене. Голос ровно шёл, а потом перестал быть чьим-то. Я нажала связь и сказала мягко:

— Задача непростая, у всех не сразу. Ты идёшь нормально. Давай ещё разок.

Потом зашла к ней в кабинку и подержала её за руку. Она успокоилась за минуту.

Я хорошо делала свою работу.

Однажды, глядя на пропуск Игоря, я сообразила, что снимку столько же лет, сколько он тут работает. Четырнадцать. Значит, девочке сейчас двадцать.

В углу аппаратной стоял чехол от гитары. Я спросила — он ответил охотно, подробно, с датами и названиями. За ответом ничего не было.

Из здания в смену он не выходил ни разу. И ни разу ни к кому не подошёл ближе чем на два шага: кружку ставил на край стола, а не в руку.

Артур пришёл вскоре после контракта.

Он ввалился в аппаратную привычно шумно — и осёкся, увидев меня. Я не выглядела измученной. Я выглядела гладкой.

— Ань. Я всё понял. Я был мразью, я тебя дожимал, я знаю. Возвращайся — свой проект ведёшь сама, я не лезу. Долги закрою, все. Пацанское слово.

Долгов не было уже год. Я не стала говорить.

Он не врал. Он никогда не врал.

И мне было его очень жалко. Он весь был из твёрдого — плечи, челюсть, слово, — и всё это ему было тяжело таскать, и он даже не догадывался, что это можно снять.

— Артур, ты зовёшь не ту, — сказала я. — Я за год стала другая. Я не уверена, что тебе такая нужна, правда не уверена. Ты сначала послушай, что я теперь. А потом решай.

Я говорила честно. Так и надо перед серьёзным решением.

Он усмехнулся: — Валяй. Показывай свою психоделику.

Я поставила седьмой, третий слой. Не наугад и не в отместку — я к тому времени умела подбирать. Восьмой был бы про него самого, а такому человеку нельзя про него самого. Седьмой был про среду:

Любая твёрдость, попадая в этот радиус, устаёт быть формой… и просто поёт.

Он сел на диван. На тот самый, у левой стены — я сама туда его когда-то подвинула, я отдала ему хорошее место.

Игорь пустил звук в комнату, из мониторов, и остался работать.

Первые пятнадцать минут Артур разглядывал потолок. На восемнадцатой начал раздражаться — дёрнул воротник, поменял позу, поменял ещё раз. На двадцатой встал. Сел обратно. Опять встал.

— Выключи, — сказал он, и голос был не его. — Ань. Выключи, я серьёзно.

Я встала и выключила.

Стало тихо. Гудел системный блок, во дворе кто-то заводил машину и никак не мог завести.

Артур моргнул и как будто собрался. Секунду было похоже, что сейчас встанет, скажет что-нибудь грубое и уйдёт.

Потом это прошло само. Без всякого звука.

Он шагнул к двери и не дошёл — на середине комнаты забыл зачем. Рука осталась висеть в воздухе. Потом колени сложились, и он сел на ковролин у левой стены.

Я подошла и села рядом. Взяла его за руку.

Рука была холодная. Через минуту она перестала быть холодной.

Его сразу отпустило: пальцы перестали цепляться за ковролин, дыхание выровнялось и стало реже. Я обрадовалась, что помогает.

— Не держи, — сказала я. — Тебе больно, пока ты держишь. Просто отдохни.

Игорь не обернулся ни разу. Сходил за кружкой и поставил её на край стола.

У меня зазвонил телефон, и я на секунду отпустила его ладонь, чтобы сбросить.

И он собрал одно слово. Своим голосом, тяжёлым и внятным, как раньше:

— Ань.

Я обрадовалась и взяла его руку обратно — он же заговорил, значит, приходит в себя.

Следующее слово оборвалось на середине.

Он лёг на бок, поджал колени и поднял свободную руку. Стал смотреть на свои пальцы. Поворачивал ладонь и смотрел, как она поворачивается.

Ему было хорошо. У меня отлегло.

Телефон Артура лежал на ковролине экраном вверх. Письмо трёхдневной давности, с корпоративной подписью: «Здравствуйте, Артур Валерьевич. Ваша подопечная сотрудничает с нашей студией. Мы были бы рады обсудить условия перехода прав. Ждём вас в любой вечер, кроме воскресенья».

Значит, его позвали. Я подумала, что это хорошо: значит, всё сложилось само.

Я вытянула ноги и по старой памяти попробовала упереться ступнями в стену. Найти твёрдое, напрячь мышцы, оттолкнуться.

Стены не было. Поролон принял мои ступни и тихо дышал, обхватывая их сладковатым теплом, и упереться было не во что и незачем.

Руку его я не отпускала.

Катя вышла зимой.

Двадцать один год, коротко стриженная, куртка не по погоде. Я показала ей, где вешать куртку и где кулер, и сказала:

— Не бойся, тут хорошо. Тут все хорошие.

Она села к планшету, прочитала первые строчки и фыркнула:

Внимание. Это не песня — это вирус нежности. Он милый… и необратимый.

— Господи, — сказала она. — Кто это вообще писал?

Я улыбнулась. Поставила на пульт тарелку с песочным печеньем и стеклянную бутылку.

— Попей, Кать. Горло размягчит. И вообще помогает не терять структуру, а то девочки от нашей специфики быстро расплываются.

Катя усмехнулась.

Решила, что это студийный юмор.

Сначала ушли ноги — чистое отсечение по коленям, обнажающее белые кости и пульсирующие артерии. Затем последовала очередь рук: их ампутировали по локоть, оставляя лишь культи, которые тут же начали кровоточить, заливая холодный бетон багровым цветом. Но самое страшное ждало его впереди. Хирургические инструменты с лязгом сталкивались друг с другом, когда они приступали к реконструкции лица и горла.

Они вырезали человеческую челюсть, раздвигая кости вперед, чтобы создать мощный захват хищника. Голосовые связки — инструмент человеческой речи — были безжалостно извлечены, замененные на гортанные структуры собаки. В этот момент Артем перестал быть человеком в глазах своих мучителей; он становился инструментом убийства. Его плач сменился хриплым, булькающим звуком, который больше не принадлежал человеку.

Когда его наконец «отпустили», это было актом высшего издевательства. Он вернулся домой — в ту самую квартиру на окраине Москвы, где пахло домашним уюном и чаем. Но семья... они не узнали его. Они видели перед собой не своего сына, а деформированное существо с чужеродными чертами лица и пугающим оскалом. Страх в их глазах был сильнее любви. Его оттолкнули, выставили за дверь как монстра, которого сами же породили своей слепотой.

Одиночество и жажда крови превратили его внутренний мир в пепел. Ночью он вышел на улицы, ведомый инстинктом зверя. Он нашел чужую семью — тихий дом с теплым светом в окнах. Там была жизнь, которую он потерял. В ту ночь по стенам размазалась кровь: отец, мать и старший брат пали под клыками и когтями существа, которое когда-то умело просить маму почитать ему сказку. Единственной, кто остался жива — маленькая девочка, трехмесячный сверток с невинными глазами. Он забрал её.

Прошли годы. Девочка выросла в тени своего «брата». Она видела его трансформацию из человека в собаку и обратно в нечто среднее между ними. И когда она достигла возраста, позволяющего осознавать ужас происходящего, он начал свой новый проект. Он хотел сделать её такой же, как он — совершенным хищником.

Процесс был еще более изощренным, чем его собственный. Она была маленькой, хрупкой жертвой в руках мастера деформации. Каждый надрез на ее теле сопровождался тихим, едва слышным всхлипом, который он подавлял поцелуями в окровавленные губы. Он превращал её плоть в подобие своей собственной — отрезая лишнее, сшивая новое, внедряя звериные инстинкты прямо в ее нервную систему.

Они стали дуэтом кошмара. Они начали охоту на людей Москвы, а затем и всей страны. Это была не просто жестокость — это было создание новой породы существ. К 2000-м годам мир изменился до неузнаваемости. Половина планеты теперь принадлежала им — этим гибридам, сочетающим человеческий интеллект с хищной анатомией собаки.

Города превратились в охотничьи угодья. Люди начали защищаться, создавая отряды для уничтожения «собак», как они их называли. Но эти существа были быстрее, сильнее и умнее любого зверя. Они не просто убивали — они поглощали пространство вокруг себя, оставляя после себя лишь тишину и запах железа. Мир захлебнулся в крови, став ареной для бесконечного цикла насилия, где грань между человеком и зверем стерлась навсегда под аккомпанемент их общих, хриплых победных воев.

Он к матери помчался вместо сна,
И дрогнул голос, полный детских бед.
Но мать сказала: «Это всё луна,
И никаких чудовищ в доме нет».

Мальчишка плакал, повторяя вновь,
Он говорил, что в комнате беда.
Но мать лишь улыбнулась: «Это сон,
Фантазия пугает иногда».

Он описал кошмар пришедшей тьмы,
Как кто-то жил под старою кроватью.
Отец молчал, не прерывая речь,
Потом раздался смехом неприятным.

Мама скажет: «Это только сон»,
Папа тихо усмехнётся вслед.
Он живёт здесь много сотен лун,
И конца у этой сказки нет.

Отец сквозь смех спокойно произнёс:
«Теперь ты знаешь, сын, про наш секрет.
Вот почему в той комнате ты рос —
Другого места для неё здесь нет».

И снизу снова скрипнула доска,
Из детской слышится протяжный вой.
Мальчишка побледнел, а он сказал:
«Соскучился он за тобой...»

Погасли в доме жёлтые огни,
Замолкли голоса за дверью той.
И только нечто из кромешной тьмы
Следило молча за его спиной.

Мама скажет: «Это только сон»,
Папа тихо усмехнётся вслед.
Он живёт здесь много сотен лун,
И конца у этой сказки нет.

Ночь прошла, пришёл рассвет,
Детская вся светом озарилась.
Мальчика в кровати больше нет...
Под покровом ночи всё случилось.

И мать застелет вновь кровать,
Отец спокойно выйдет на крыльцо.
Они не станут сына вспоминать...
Как будто всё закончилось давно.

Когда в тот дом придёт другой малыш,
Он тоже будет спать на той кровати.
Однажды вновь раздастся тихий скрип...
И что-то страшное потребует расплаты.

Мама скажет: «Это только сон»,
Папа тихо усмехнётся вслед.
Он живёт здесь много сотен лун,
И конца у этой сказки нет.

Послушать её в ИИ:
https://vk.ru/wall4635024_1165

Остальные мои песни тут:
https://vk.com/artist/aljuriy
или тут:
https://music.yandex.ru/artist/257731765

Люблю видео с трансформациями, поэтому решила снять своё. От "обычной меня" до медсестры из Silent Hill.

Косплеер: milmilto

📌 Процессы создания костюмов можно найти здесь:

Тг: https://t.me/milmilto

Вк: https://vk.ru/milmilto_cosplay