Увольнение⁠⁠

Однажды карикатуриста Аристарха Афанасьева вызвал к себе на ковер главный редактор. Аристарх был умным человеком и понимал, что такой вызов посреди рабочей недели ничем хорошим ему не светит. И начал перебирать все косяки, о которых могло узнать начальство. Трахнул секретаршу Светку на столе в приемной? Ну так камер там нет, это проверено еще с колумнистом Пашкой, когда год назад они напились в этой же приемной до чертиков. Потом неделю ходили вжав голову в плечи, но репрессий не последовало...

Тогда за что? Наверное, за систематические опоздания? Так вроде за них Аристарх уже отстрадал начальственным криком и лишением премии. За несерьезное отношение к делу? Несерьезное отношение к делу — основная задача карикатуриста. Не будет же никто требовать от придворного шута носить пиджак с бабочкой и не ковырять в носу.

Аристарх шагал в страшный редакторский кабинет и ничего не мог понять. Не награждать же его будут, в конце концов. День рождения в этом году уже был, а в следующем еще нескоро будет. Хорошего он ничего не сделал. так что награждать особо и не за что. Премию за ответственную работу карикатурист Афанасьев видел в последний раз четыре года назад и то когда работал грузчиком на складе.

Так ничего и не придумав, Аристарх два раза робко стукнул в тяжелую дубовую дверь и просунул в щель длинный нос:

— Прстт, вызывали-с? — Аристарх сам удивлялся, откуда брались заискивающие нотки в голосе при общении с руководством. Он тренировал связки, репетировал перед зеркалом гордую речь, но весь налет независимости неизменно слетал у висящей на двери таблички «Скворцов В. В. главный редактор»

— А, Афанасьев! — неожиданно обрадовался Скворцов В.В. щели с торчащим носом. — Заходи скорей, заходи, заждался уже!

Афанасьев осторожно протиснулся в кабинет и замер на пороге.

— Садись, садись, родной, — продолжал радоваться редактор, — дело у меня к тебе есть.

Аристарх, наполняясь все более неприятным предчувствием, присел на краешек стула.

— Вызывали?

— Да, Арик, вызывал, — посерьезнел редактор. — Вызывал, мой дорогой. Есть у меня неприятные для всех нас новости. Пришел приказ сверху о твоем увольнении.

Аристарх побледнел, посмотрел на потолок, теряясь в догадках, откуда «сверху» могли прислать указание главному редактору, который и так вроде самый верх. В голове пронеслись самые ужасные мысли. Увольняют. Допрыгался. За что? Неужели из-за Светки? Да нет, сверху же, откуда бы они знали. Потому что пьяным валялся в парке? Так вроде сержант вытрезвителя обещал на работу не сообщать. Сообщил все-таки, гад плешивый? Вот сука! Или не сообщил?

Тогда за что? За карикатуру на депутата Хуликова? Так я же рисовал его среди своих, на клочке вчерашней газеты. Похоже получилось, зарраза. Хуликов особенно удавался: метла вместо прически, поросячьи глазки, щеки, свисающие на плечи. Очень похоже, много у Хуликова узнаваемых черт. Чертов... Чертей? В общем, похоже. Смеялись все. Витька-репортер смеялся, Иванов смеялся, обозреватель насущных вопросов. Светка опять же, для нее и рисовал, кочевряжился, впечатление произвести хотел. Кто-то из них и сдал, суки. Подсидеть хотели? Да ну, бред, кому нужна должность карикатуриста на полставки. Но за что тогда?

— Афанасьев! — повысил голос Скворцов, — ты тут? Ты с нами?

— Да-да, простите, — засуетился Аристарх, заерзал на кресле, — отвлекся. А кто? За что?

— Да в сущности ни за что, — уткнулся в бумаги редактор. Видно, что тема ему тоже не нравилась. Гораздо приятнее нанимать на работу царским жестом, чем увольнять и становиться мерзавцем в глазах пусть даже и бывших сотрудников. — Говорят, Арик, что ты рисуешь одинаково. Что стиль твой изжил себя. Непохоже. Не ярко. Не раскрываешь суть. И шаржи твои с карикатурами всем уже приелись. Нужно свежее дыхание, свежий подход.

— Как это — свежий? Не понял, — запутался Аристарх, — Рожи те же, а подход свежий?

— Ну вот в том и дело. Слишком те же у тебя рожи, слишком одинаковые. Кого бы ни рисовал, а получается Хуликов. Решили, в общем, Арик, взять молодого талантливого художника на твое место. Кстати, познакомьтесь — Михаил Петухов, студент пятого курса худфака, — Скворцов повел рукой в дальний угол.

Аристарх с удивлением увидел сидящего на стуле худощавого молодого человека в сером пиджаке и слегка поблескивающих круглых очках. Молодой человек сидел неподвижно и настолько сливался с обстановкой, что был практически незаметен. Однако после слов Скворцова подскочил, как на пружинке, кинулся к Афанасьеву, обхватил его обмякшую ладонь и начал неистово трясти:

— Здравствуйте, здравствуйте, Аристарх Евгеньевич. Вениамин Вениаминович много про вас рассказывал. «Вениамин Вениаминович? — растерянно соображал Афанасьев. — Кто это? А, Скворцов, точно. Вениамин Вениаминович. Ишь ты, падла! Вениаминович он»

— Нам очень повезло с Петуховым. Он талантлив и перспективен. Еще полгодика — и его бы в Москву забрали. Такие кадры без работы не засиживаются, — растекался благодатью Скворцов. — У меня к тебе просьба есть, Афанасьев, по этому поводу.

«Просьба у него, у пидора, — продолжал наливаться ядовитыми чувствами Афанасьев, — Еще наглости хватает. Устроил тут птичник. Скворцов, Петухов. В бухгалтерии Куликова сидит. Дятлова не хватает для комплекта. С Удодовым. Ну ничего, время есть, соберет еще птицефабрику, ссука»

— Конечно, Вениамин Вениаминович, какая? С удовольствием выполню. — Аристарх презирал себя за лизюблюдство, но ничего поделать не мог, это было выше.

— Поднатаскай немного Михаила, Арик. Ты у нас человек опытный, знающий. А он хоть талантливый, но пока молодой, не знает, что к чему. Поможешь?

==================================

— Еб твою мать, Миша, — с молодым Афанасьев мог позволить себе не сдерживаться, — Кто тебя рисовать учил? Кто ведет так линию? Вот тут должна быть законченность конструкции, не надо этой вот неопределенности. Понял? А щеки у тебя слишком маленькие получились. У него же вон какая рожа, сразу в глаза бросается. Чтобы было смешно, надо особенности и недостатки возвести до абсурда. Щеки — вот, чтоб на плечи свисали. Глазки маленькие — делай еще меньше, вот закорючки просто крошечные вместо глаз. Волосы торчком — пусть торчат еще больше, чтобы вот прямо взъерошенные. Чтобы взрыв. Понял?

Михаил сопел, соглашаясь, и послушно дорисовывал. Аристарх вздохнул, окинул взглядом свой уже бывший кабинет в закутке возле архива. Долил в грязный граненый стакан остатки водки из чекушки. Ахнул. Чего сейчас бояться-то, и так уволили. Занюхал рукавом. Так, денег еще вроде рублей двести мелочью оставалось. Надо дойти до верстальщика Рябинова, он еще пятьсот должен, пусть отдает. Хватит на две поллитры и запивон. Жить можно. Позвоню Жбанкову, фотокору, он сегодня на выходном, выпить согласится. Может и у него чего будет... Живем, короче. Афанасьев еще раз тоскливо оглядел рабочее место и махнул рукой: ну и хрен с ним.

=================================

Утро началось не очень. Глаза не хотели раскрываться, внутри груди раскручивался какой-то волчок, в уши забивался непонятный и очень раздражающий звон. Аристарх разлепил веки, с отвращением посмотрел на скомканные несвежие простыни, сброшенную на пол подушку. Голова болела.

Афанасьев попытался сесть. Желудок тут же кинулся к горлу, внутренний волчок мгновенно набрал скорость и постарался центростремительной силой выбросить остатки вчерашней закуски наружу. Аристарх даже хотел сблевать, но сдержался в последний момент: на полу, свернувшись клубочком, дрых Жбанков. Тут же беспорядочно валялись пустые бутылки из-под водки и почему-то коньяка.
«Ну мы, бля, и гульнули, — с трудом ворочая мыслями, подумал Аристарх. — Даже не вспомнить сразу, что и как. Вроде же было всего два пузыря. И денег рублей триста. Как это раскрутились... Еще и коньяк... Не ограбил никого, надеюсь...»

Сфокусироваться карикатурист не мог. Вспомнить подробности тем более. Вроде ходили к Светке. Потом вроде ходили гулять. С кем-то знакомились. С кем-то активно ссорились, а потом столь же бурно мирились. Какие-то люди, какие-то лица. Жбанков опять же тут лежит. Затошнил все, скотина. Похмелиться бы. Пустые бутылки все...

Единственную бутылку с остатками живительного бухла Аристарх вытянул из рук похрапывающего Жбанкова. Пьянь пьянью, а последний артефакт постарался присвоить. Хер ему, обойдется. Людям нужнее будет. Аристарх трясущейся рукой вылил остатки в стоящую рядом кружку, ахнул залпом. Главное — не сблевать, помнишь? Держись, родимая, держись. На вот тебе половинку огурца соленого следом, чтоб придавило тебя в желудке. Ну вот, пошла. Улеглась вроде. Теперь не сблюю. Щас полегче должно быть... Да что это за звон такой?

Аристарх посмотрел в сторону раздражающего звука. А, мобильник. Надрывается, зараза, уже минут десять. Карикатурист цапнул не глядя гаджет со стола, нажал на зеленую кнопку приема вызова:

— Але.

— Афанасьев? Это ты? — донесся из трубки смутно знакомый голос. — Алло, это ты?

— Я, бля... Это кто? — язык не повиновался. Хотелось прекратить разговор, вышвырнув мобилу в окно.

— Нажрался уже? С похмелья что ли? Ну ты даешь, силен, ничего не скажешь, — казалось, абонента по ту сторону ничем не смутить.

— Кто это? — повторил вопрос измученный карикатурист.

— Это Скворцов. Вениамин Вениаминович, главный редактор.

— Ох, епт, — поморщился Аристарх, — Че надо? Я же уволен...

— Ты это... Приходи на работу давай. Мы тебя восстановили.

— Куда восстановили, — тупо промямлил Аристарх.

— На работу. В издание. Карикатуристом. Приходи давай, как очухаешься. Желательно сегодня. Надо договор подписать. Жбанкова захвати, явно же рядом с тобой трется. Сколько можно уже прогуливать. А то уволю его. Слышишь? Скажи — уволю на хрен. Почти неделю пропили, куда это годится?

— Какую неделю...

— Какую... Такую! Ты когда от нас ушел? В пятницу. А сейчас среда, три часа почти дня уже. Вот и считай, пять дней пропили.

— А чего это вы меня восс... восста... встано... Короче, а че это я опять на работу? — пазл в больной голове не желал складываться. Вопросов оставалось много. — Там же этот.. Михуил. Петухов. Талантливый который.

— Да ну его, — погрустнел Скворцов, — не сработались мы с ним. Зарплату, понимаешь, хочет большую, а рисовать толком и не научился. Кого ни нарисует, все Хуликов получается. Лучше уж мы тебе платить будем, свой как-никак.