Послание 1/2⁠⁠

«Представь себе, что ты – шифровик[1].

Представь, что у тебя есть ум, но нет разума, есть задачи, но нет сознания».

«Как сказать „Мы пришли с миром“, – когда сами твои слова – это объявление войны?»

Питер Уоттс «Ложная слепота»

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Евангелие от Иоанна 1:1

– Achtung! Null, drei, zwei, vier, sieben, drei… Fünf, null, eins, drei, acht, zwei… Neun, null, null, sechs, drei, eins… Achtung! Null, drei, zwei, vier, sieben, drei…

Иногда я отчетливо слышу эти цифры во сне.

Конечно, голос не принадлежит Полине. В словах нет и намека на акцент. Пожалуй, так могла говорить коренная немка, которую Полина сама и придумала: кудрявая черноволосая женщина тридцати лет, немного уставшая и напуганная. Зовут ее, конечно же, Берта. А как иначе? Немецкий же Полины ограничивался текстами группы Rammstein с их же намерено корявым произношением.

Иногда голос Берты еле слышен на фоне диких воплей. Это детские голоса, и они выкрикивают слова на русском. Такие ночи я называю «плохими». Вопли вырывают меня из цепкого сна. Чтобы прийти в себя мне требуется целый день, поэтому после них я встаю и варю кофе, готовясь к долгой и утомительной борьбе с сонливостью.

Я все еще считаю, что это паническое «Ахтунг» – совершенно лишнее. Оно повлечет за собой только неприятности. Полина согласилась с моими доводами, но, во сне предупреждение звучит. Там, в кошмаре, мне кажется, что она просто растерялась, столкнувшись с муравьиным львом лицом к лицу.

А ведь я так и не поверил ей до конца.

Уже после всего произошедшего я забрал у бывшей тещи несколько папок с документами. Ничего из ряда вон – сплошная бюрократия. Эхо когда-то живых людей.

Отец Полины умер еще до ее рождения. В истории болезни говорится о злокачественной опухоли в лобной доле, в так называемом центре Брока́[2]. Выросшая за полгода до размеров шарика для пинг-понга, она практически съела молодого человека. Со снимка, сделанного за месяц до смерти, смотрит обтянутый серой, как цемент кожей, скелет. Под надбровными дугами, лишенными какого-либо волосяного покрова, в черных дырах сверкают уставшие глаза. На этой последней фотографии он улыбается, положив руку на округлившийся живот матери Полины.

Собственно ее мать и стала тем человеком, чьими стараниями я снова оказался на улицах родного городка, который покинул около десяти лет назад.

Звонок раздался тягучим воскресным утром и, мягко говоря, огорошил меня. Номер бывшей тещи кочевал из телефона в телефон в течение четырнадцати лет. Не то, что бы он был мне нужен, но и удалять причин я не видел.

Бывшая теща сказала, что мне нужно приехать.

Оказалось, что Полина два месяца провела в психиатрической лечебнице после какого-то несчастного случая. Она потеряла сознание в одном из переулков нашего городка.

В том самом переулке!

Несколько недель кряду она молчала. Голос ее теща слышала лишь ночами. Полина вопила от дикого ужаса. Экспертиза не обнаружила никаких следов, которые говорили бы о злоумышленниках и вообще о каких-то противоправных действиях. Разве что сама Полина довела себя до истощения.

Больница помогла. Полине прописали сероквель[3] и еще горсть антидепрессантов ежедневно. Однако два месяца назад она смыла в унитаз все, что было в кассете, уничтожив попутно все запасы, хранящиеся в шкафу, и отказалась принимать лекарства.

На вопрос, чем могу помочь я, бывшая теща начала слезно умолять меня повлиять на дочь. Она считала, что Полина любит меня до сих пор и, расставшись со мной, принесла себя в жертву. Просто не хотела помнить.

После исчезновения Катеньки мы прожили два года под одной крышей. Серые стены, напитавшиеся радостными возгласами малютки, теперь давили тишиной. Разговоры стали в тягость и мне, и Полине. Мы оба понимали это и поэтому расстались. Нет, мне не хотелось жить, а то, что время лечит – книжная лабуда. Жить было не для кого. И тем более жить дальше под одной крышей с совершенно чужим теперь человеком. Закончить все разом не позволил дикий страх и слабая надежда на то, что Катенька жива еще, что вернется, пусть следователь и качал головой, отрицая всякую возможность. Так и вышло, что Полина вернулась к матери, а я уехал.

Возвращаться в пыльный, покрытый сажей и копотью из выхлопных труб, город мне не хотелось. Я отговорился, но не смог после этого спокойно спать, постоянно воображая себе отчаявшуюся женщину, которой и попросить помощи больше не у кого. В повторной госпитализации Полине отказали – она не представляла опасности ни для себя, ни для окружающих.

Уже от самой Полины чуть позже я узнал, что позвать меня было ее инициативой. Это не означало, что бывшая теща обманывала меня. Просто обе они видели во мне спасение, пусть и каждая по-своему.

Как бы то ни было, поезд примчал меня в родные края.

Тут важно понять одну вещь: частью этой истории я стал отнюдь не из-за Катеньки. Наша пропавшая дочь стала лишь инструментом. Полина обратилась ко мне, потому что читала мои нетленки. Она полагала, что раз уж я пишу, то непременно должен разбираться в вопросах лингвистики. Она думала, что я помогу ей подобраться к муравьиному льву «незамеченной».

Поверь я ей тогда, то ни за что не пустил бы в тот грязный переулок.

Но, как уже говорилось выше: до конца я ей так и не поверил. И даже сейчас не могу.

И нет, я не смогу ясно объяснить все то, что произошло. Ни я, ни Полина понятия не имели, чем все обернется, что выйдет из нашей затеи.

Однако, все по порядку.

*

Я прибыл в город уже поздним вечером и рассчитывал остановиться в какой-нибудь гостинице, но, пройдя насквозь закопченное здание железнодорожного вокзала, увидел знакомую потрепанную машину.

Бывшая теща сильно постарела и походила больше на мумию, нежели на живого человека – морщины настилались складками на похудевшее угловатое лицо. Одежда висела, будто под ней ничего не было, а от старушки осталась одна голова. Мне почему-то стало стыдно за округлившийся живот и намечающийся второй подбородок.

Я развел руки в стороны.

– Ну зачем вы? Я ведь не обещал, что точно приеду.

– Здравствуй, Ваня, – бывшая теща обнажила ряд безукоризненно белых зубов вставных челюстей в улыбке.

– Здравствуйте. А если бы я не приехал? Или приехал позже?

– Следующий поезд через два дня. С твоей стороны, по крайней мере.

– И все равно не нужно было, – я неуклюже ответил на костлявые объятия.

– У тебя багажа нет?

– Нет. Все в сумке.

В спортивный рюкзак вместилось ровно столько, сколько должно было хватить до следующего поезда, билет на который так же лежал на его дне, – несколько комплектов нижнего белья, три пары носков, спортивный костюм, средства гигиены, небольшой ноутбук для работы в пути.

– Я думала, ты погостишь тут немного. Сходишь на могилу Катеньки, – последние слова она произнесла тихо, словно опасаясь моей реакции.

– Это не ее могила, – я стиснул зубы от нарастающего раздражения.

Теща хотела что-то ответить, но не решилась. Спрятала взгляд куда-то в пыльное покрытие тротуара. Робко улыбнулась и указала острым подбородком на машину.

– Остановишься у нас?

– Если только это не причинит неудобств.

– Ну что ты? Я ведь сама тебя позвала.

– Как она? – я замер.

– Она что-то задумала. Не знаю, как это объяснить. Чутье материнское не проведешь. Она постоянно что-то ищет в сети. Нет, ты не подумай, – женщина покачала головой. – Она ведет себя нормально, но я вижу, что что-то ее гложет.

– Вы ведь понимаете, что я не смогу ее уговорить принимать лекарства?

– Понимаю, – кивнула она. – И все же не смогу себя простить, если не попробую.

Воспоминания больно укололи куда-то под ребра. Перед мысленным взором стояло лицо дочери. Я бы и сам сделал для Катеньки все. Пошел бы на любые унижения, лишь бы она жила, лишь бы она была счастлива.

В голову прокралась циничная мысль: мы не так уж и далеко ушли от обезьян. Жизнь ради потомства, кем бы мы себя ни возомнили, – вот для чего все это. Я потерял всякий смысл во всей этой тягучей, плохо перевариваемой каше. Бывшая теща продолжает жить ради Полины. Вероятно, ее родители делали это ради нее. То, что мы живем для себя – не более чем самообман.

Я поплелся за этим жалким существом, в которое превратилась женщина, к машине.

*

Если я удивился внешнему виду бывшей тещи, то Полина просто поразила меня. С нашей последней встречи она скинула не меньше двадцати килограмм, хотя даже тогда назвать ее хоть сколько-нибудь полной язык бы у меня не повернулся. Ее словно высушили, избавив от мышц и жировых прослоек. Неестественно, мертвенно бледная кожа, не видавшая солнечного света годами, натянутая на скелет; хвост жидких волос, льющихся на прямые углы плеч; зеленые глазища, казавшиеся теперь огромными – все, что осталось от милой когда-то, красивой женщины.

Когда мы вошли, Полина отмеряла зал широкими шагами, сунув кончик большого пальца в рот. Она, не умолкая ни на мгновение, что-то бормотала себе под нос. Я не сразу сообразил, что говорит она на немецком.

– Achtung! Null, drei, zwei, vier, sieben, drei… Fünf, null, eins, drei, acht, zwei… Neun, null, null, sechs, drei, eins… Achtung! Null, drei, zwei, vier, sieben, drei… Fünf, null, eins, drei, acht, zwei… Neun, null, null, sechs, drei, eins…

Она будто не заметила нас и прежде, чем остановилась, сделала еще несколько кругов.

– Полиночка, – теща расплылась в притворной улыбке.

Полина замерла в дверном проходе, как и я напротив нее.

– Привет, – она сказала это медленно, как заика, который только научился выговаривать новое слово. – Приехал?

Я заметил, что помимо всего прочего зубы ее стали коричневыми и поредели.

– Здравствуй, – ответил я. – Как ты?

Полина неожиданно быстро подошла ко мне, схватила за руку и потянула за собой.

– Пойдем, – все так же медленно, едва ли не по слогам сказала она.

В последствии ее речь не стала бойче, поэтому я не стану впредь делать на этом акцент. Она говорила как дети, которые только научились владеть языком, будто, прежде чем выразить мысль, ей нужно было составить в уме предложение целиком.

– Подожди. Дай, я обувь сниму.

В комнате стояла тропическая духота. Густой воздух ничем не пах, но дышать от этого не становилось легче. Он тянулся по бронхам к легким смолой. Спина мгновенно покрылась липким потом.

Полина не задергивала штор, и внутри было светло. Комната впечатляла своей буквально болезненной чистотой. Судя по всему, пыль тут протирали по нескольку раз в день.

Полина открыла выдвижную полку тумбочки, достала свежие носки, свернутые в комок, и бросила мне.

– Свои брось в стирку.

– Ты знала, что я приеду?

Пока я переодевал носки, в глаза мне бросилась старая семейная фотография. С нее смотрело три пары счастливых глаз. Катеньке тогда едва исполнилось четыре. Я оглянулся в поисках других снимков, но не обнаружил ни одного, и это показалось мне странным. Когда наша дочь пропала, ей было уже одиннадцать. То есть черты лица девочки к тому времени значительно изменились.

Я все еще ожидал ответа на свой вопрос, но Полина была занята. Она достала из накренившегося шкафа банное полотенце и расстелила его на кровати. Поставила стул и водрузила на него лэптоп.

– Садись, – она несколько раз неуклюже кивнула.

– Зачем? – ответа я снова не дождался. – Полина, что происходит?

– Если ты думаешь, что мы будем сидеть, как раньше, то ошибаешься, – она сказала это с закрытыми глазами.

*

Тут нужно небольшое отступление, потому что без понимания нашей частной проблемы, проблема глобальная будет также не совсем понятна. Без понимания мотивации Полины, а вследствие и моей, читатель не поймет, для чего вообще понадобились цифры. Ясно, что исчезновение ребенка – огромная трагедия в рамках одной семьи. Но что заставило Полину связать эту трагедию и случай в подворотне, когда ее вдруг одолел внезапный приступ? Что заставило меня связать все это с болезнью молодого человека, который, будь он живым, стал бы моим тестем?

Когда пропала Катя, мне было тридцать лет. В то время я считался подающим надежды писателем. Мои рассказы и роман были переведены на десятки языков. Речь даже зашла об экранизации одного из моих произведений. По сути, мы сидели на чемоданах, собираясь переехать в столицу. Все упиралось лишь в сроки новой публикации. Я должен был сдать рукопись в течение полугода и поэтому решил подождать. Переезд – это стресс на полгода минимум. Адаптация к новой среде, знакомства, соседи, большой город. Мне нужен покой для творчества.

Полина давно просила бросить основную работу, но деньги лишними никогда не бывают. Поэтому я решил остаться до самого отъезда.

Звонок жены застал меня на работе.

– Кати еще нет, – выдавила она в трубку.

Школа Кати находилась в четырех кварталах от нашего дома, поэтому с четвертого класса ей приходилось идти самой. Я посмотрел на часы: она должна была вернуться еще полтора часа назад.

– Может, с подружками загулялась? Дети ведь.

– Я была у школы. И позвонила матери Оксаны. Она уже дома. Сказала, что и Катя пошла домой.

Оксана – лучшая подружка Катеньки – была одной из тех, кто часто впутывал дочку в неприятности.

– Я сейчас приеду.

В то мгновение мне казалось, что поддержка нужна исключительно Полине. Она начинала волноваться при любом малейшем поводе. В том, что Катя вернется, – скорее всего, я даже домой не успею добраться – я не сомневался.

Вечером дома уже были полицейские. Когда речь идет о пропавшем ребенке неповоротливый в другое время механизм работает без задержек. Организовали группу волонтеров. Ходили как в фильмах по улицам, искали Катеньку.

О том, что ее уже не найти, заговорили через несколько дней. Пыл волонтеров угасал. У каждого дома имелись свои проблемы, семьи, дети. Полагаться на то, что Катя провалилась куда-то в канализацию, уже не приходилось. Точнее смысла в скорых поисках оставалось все меньше. Уже через десять дней ежедневно искали ее только я и Полина. По очереди, потому что ждали звонка от похитителей. Хотя кому бы пришло в голову похищать девочку ради выкупа? Я все же был писателем, а не депутатом.

Нашлась свидетельница, которая видела, как Катенька заходила в переулок, но в этом ничего необычного как раз и не было. Не самый очевидный, но все-таки путь домой, позволяющий сэкономить несколько минут.

Полицейских поставили на уши. Они допросили каждого жильца каждого дома, но след Катеньки исчез в проклятом переулке.

Нет, возможно, она и вышла оттуда, просто свидетелей этому не нашлось.

Затем наступил период умирающих надежд. В доме стало тихо. Разговоры мы не вели. Заперлись, каждый в своем мирке.

Воспалившееся воображение рисовало картинку: Катенька на непременно деревянном верстаке, находящемся в подвале загородного убежища какого-то психопата. Она беззащитна. Она кричит, а ублюдок продолжает кромсать ее на куски. Его в своем воображении я видел только со спины.

Полина стала все чаще пить вино. Сначала по стакану вечером. Затем по бутылке.

Потом я уехал. Смысла в формальном разводе я не видел, но Полина настояла. Временами я наведывался к ней, как к старому другу, но в последние несколько лет перестал.

Я совершенно не помню, что я думал о Катеньке в последние годы. Боль утраты притупилась, но не стала меньше. Наверное, и Полина чувствовала то же самое – не знаю. Разве решила бы она, будь все иначе, идти в переулок через почти десять лет после исчезновения?

Но я забегаю вперед. Странности начались три года назад. Они пришли вместе с болезнью.

*

– Что это? – спросил я, глядя на открытый документ на экране лэптопа.

– Тебе нужно прочитать, – проговорила Полина. – Ты скажешь, что я сумасшедшая. Но прочитай.

Она сверлила меня взглядом огромных глазищ, которые начинали блестеть от выступивших слез. Подбородок дрожал, а губы сжались в тоненькую паутинку.

– Пожалуйста, – выдавила она.

Я начал читать и тут же замер. Смерил взглядом испуганную Полину, которая снова грызла кончик большого пальца и кивала как китайский болванчик.

В материалах дела некоего совестного суда[4] говорилось об исчезновении девочки в 1797 году, дочери крестьянина, десяти лет. Из полного ненужной воды вердикта, вынесенного судьей, я понял, что ее так и не нашли, но парня, которого подозревали в возможном убийстве, отпустили, так как не смогли ничего доказать.

Из следующей статьи следовало, что в Златоустовском переулке пропал ребенок восьми лет. Произошло это в 1907 году. На этот раз исчез мальчик. Никаких следов не осталось.

Следующее исчезновение датировалось маем 1960-го года. Девочка восьми лет.

Всего в документе было двенадцать случаев исчезновения, из которых лишь в одном эпизоде пропал взрослый человек в 1993 году. Вероятно, их было больше, но до определенного момента случаи по какой-то причине не регистрировались. Или же Полина не смогла ничего найти.

Я вернулся к первому «эпизоду». Перечитал. Никаких следов. Девочка пропала. Нашли ее или нет – другой вопрос. Главное, что случай был.

Я снова смерил Полину взглядом.

– Я ссылки в конце оставила, – сказала бывшая жена. – Я была в архиве, но мне не разрешили взять с собой документы. Загляни в папку. Там фотографии.

– Ты была в полиции?

Она снова кивнула.

– И что?

– Прошло больше двухсот лет с… первого случая. Они не хотят даже слушать. Сказали, что все проверят, но не будут. Проверять не будут.

– Но ведь они правы, – я стиснул зубы, ожидая всплеска раздражения. – Двести лет. Что там, по-твоему, должно происходить?

Полина ничего не ответила. Судя по всему, к выводам я должен был прийти самостоятельно.

– Чертовщина?

– Называй, как хочешь. Я уверена, что случаев гораздо больше. Там ведь постоянно люди ходят. У нас в городе аномальное количество пропавших без вести. Может, просто даже не связали с этим проклятым переулком.

– И что там? Ты для чего мне это показываешь?

– Со мной кое-что случилось три года назад.

– Что?

– Обещай, что выслушаешь меня.

– Я ведь приехал сюда, Полина! – меня начала раздражать ее новая манера разговора.

– Не сердись. Я расскажу тебе позже. Когда ты будешь готов.

– К чему готов?

– Поверить мне.

– То есть о странных совпадениях и чудовище из переулка ты рассказала мне сразу, а…

– Это более невероятно, чем чудовище. И ты должен быть спокоен и не настроен изначально скептически.

– Мне нужна сигарета. Я открою окно?

Сигарета и вправду привела меня в порядок. Раздражение растворилось в никотине.

Я, не отрываясь, смотрел на бывшую жену, похожую на пленную какого-нибудь концлагеря, и пытался понять, что меня в ней привлекало.

– Я знаю, что подурнела, – сказала она.

– Что произошло три года назад?

– Ты мне не поверишь. Поэтому попробую объяснить то, что я сама поняла. Черт, как же это сложно. Дай мне сигарету.

Она подошла почти вплотную. Дрожащими пальцами выудила сигарету и прикурила.

– Я всю эту хрень собрала после того, как вышла из психушки.

– За полгода? Ты что, знала, где искать?

– Знала. Послушай меня. Пожалуйста, не перебивай. Потом, если не поверишь, можешь проваливать к чертовой бабушке. Лекарства я принимать не буду. Можешь маме так и сказать. Мне она не верит.

– Я выслушаю тебя.

*

У отца был рак. Он умер еще до моего рождения. А три года назад, когда у меня впервые появились боли, я, конечно, испугалась. Не смерти, нет – боли. Отец очень страдал перед смертью. Я бы вышла в окно. Благо, этаж у нас достаточно высокий. Но мама любит жизнь. Не знаю, по какой причине, но любит. А причинять ей еще больше страданий я не хотела.

Можно было бы исчезнуть, но ты и сам понимаешь, что от незнания ничуть не легче.

Пошла к врачу. Анализы, МРТ. В общем, у меня тоже нашли опухоль. Помолчи. Мне сложно говорить. И с каждым днем все сложнее.

Опухоль оказалась доброкачественной, но это не значит, что боли быть не должно. Доктор говорил об операции. Не суть. Я вообще не об этом рассказываю.

Боли были, но только несколько недель. А потом случилось это.

Господи, я не знаю, как рассказать, чтобы ты поверил.

В общем… Я зашла в книжный. Хотела отвлечься. Разговорилась с продавщицей. Она посоветовала мне книгу. Очень хорошую, по ее мнению. Мы еще посмеялись. Я ее предупредила, чтобы без спойлеров. А когда вернулась домой и начала читать, то поняла, что знаю весь сюжет. От корки до корки. И некоторые повороты приводили меня прямо в щенячий восторг. Я никогда не испытывала подобных эмоций при чтении. А тут едва ли не на физическом уровне. Но я точно знаю, что книгу не читала. Пролистала до конца, заглянула и точно. Финал и визги восторженной дурочки.

Подожди. Не перебивай. Все вопросы потом.

Тогда я еще ничего не поняла. Вернулась в магазин и купила сразу три книги. Какие-то ужастики. И знаешь, я впервые испугалась. Какой-то чуши о привидениях. Да, произошло то же самое. Эти книги, хоть я никогда не видела их прежде, оказались знакомыми.

Мама – заядлый читатель. Может сутки напролет сидеть с книгой. Она в год по пятьдесят книг проглатывает. Книгу за неделю.

Я порылась у нас в полке. Нашла одну. Мама читала ее, когда я сама еще школьницей была. Спросила.

Оказалось, что мама не помнит, о чем она. Только самую суть. И эту суть я уловила.

Да, звучит бредово, но я каким-то образом знала о маминых впечатлениях о книгах. Попробовала то же самое с одной из свежих, и будто бы сама прочитала.

Уже через неделю, «прочитав» с два десятка разных книг, я поняла, что это небезопасно. У меня пошла кровь носом, а головная боль стала просто невыносимой. Мало того – выходить днем в людные места я тоже не могла. Голова начинала разрываться от чужих мыслей. Я стала каким-то хре́новым радиоприемником. Ты не представляешь, что творится у людей в головах. У любого без исключения. Нагромождение ненужного хлама. И каждый такой выход становился пыткой для меня. Дошло до того, что я перестала появляться на улице.

Однажды к нам зашел какой-то молодой человек, чтобы снять показания счетчиков. Я в ярких картинках увидела его фантазии. Сначала со мной, а потом к нам присоединилась его жена. Единственный момент, когда он не думал о моих сиськах и заднице, был, пока он записывал, собственно, сами показаниями.

Не смотри на меня так. Если бы это не было важно, я бы непременно утаила эти подробности. Но об этом позже. Ты и сам первым делом заметил, что задница у меня стала меньше, а грудь и вовсе исчезла.

Так все и началось. Из-за опухоли в голове я стала читать мысли людей. «Читать», на самом деле, неверное слово. Читать нечего. Большинство своих мыслей ты не проговариваешь в голове, не заключаешь в слова. Она как сгусток, которым ты кидаешь в меня будто снежком. Сгусток твоих впечатлений и чувств. Когда в тебя попадает такой сгусток, ты полностью осознаешь мысль. Причем точно так же, как сделал этот тот, кто швырнул в тебя ею. А теперь представь себе, что такие снежки летят в тебя со всех сторон.

Кто-то другой на моем месте обрадовался бы, попытался бы найти способ управлять этой силой. Но мне это казалось настоящей пыткой.

Я думаю, что мысль ты уловил.

Теперь перейдем к муравьиному льву. Впервые я подумала о переулке через два года после того, как мне диагностировали опухоль.

*

Впервые она подумала о переулке через два года после того, как ей диагностировали опухоль. Дома она начинала сходить с ума. Общение с мамой, окружившей Полину чрезмерной заботой, стало в тягость. Причем им обеим. У мамы то и дело мелькали мысли о долгожданном покое. Она носилась с дочерью, чтобы не показаться черствой, не обращая внимания на уговоры.

Полина вообще перестала общаться с людьми. Слава богу, чужие мысли не проникали по проводам в ее голову, и работа на расстоянии спасала от полной изоляции.

Идея пришла внезапно.

Если ублюдок живет в одном из домов переулка, то она сможет вычислить его. Можно повесить фотографию Катеньки, чтобы подтолкнуть. Он увидит, а Полина услышит все, что промелькнет в его больной голове в этот миг.

Какое-то время она обдумывала, как поступит. Она решила, что для начала неплохо было бы осмотреться. Вряд ли околачивающаяся возле домов женщина не привлечет внимания. Нужно найти пункт наблюдения. Такой, чтобы не вызывал подозрений. Если ублюдок не покажется сразу, ей придется ждать целый день, а то и несколько дней.

Морозный день подходил к концу. Полина вышла в сумерки. Снег скрипел под подошвами. Она сразу же замерзла, отвыкшая от прохлады улицы.

Катенька пропала средь бела дня. Появится ли тот, кто ее похитил вечером? Наверняка он знал о детях, срезающих путь со школы. Можно ли рассчитывать на то, что он вообще снова появится там? Может, его и в живых уже нет. Сколько лет прошло?

Полина напряглась, почувствовав внезапное беспокойство за несуществующего сына. Мимо пронеслась женщина, возвращающаяся с родительского собрания. Она думала о том, как наказать сына так, чтобы муж не узнал. Мужа она боялась. Боялась, что за отвратительное поведение тот снова изобьет мальчишку.

Рядом прошел мужчина. Он вел воображаемый спор с начальником, проговаривая каждое слово четко и резко. Лестничный ум – кажется, так это называется. Лишь на мгновение отвлекся, оценив беглым взглядом Полину.

Как ни старалась она, но привыкнуть к тому, что чужие мысли оказываются у тебя в голове, притворяясь своими, так и не получилось. Она всякий раз вздрагивала и пыталась избавиться от чужих проблем, поскорее о них позабыв.

В затылок ввинтилась еще одна мысль. Мужчине за спиной отчего-то очень хотелось посмотреть Полине в лицо. Сравнить задницу и лицо.

Нужно придумать что-нибудь, чтобы не отвлекаться. Должен ведь быть какой-то способ.

Интересно, что бы подумал человек, сумевший прочитать ее мысли? Ужаснулся бы? Может, сошел бы с ума?

Она остановилась в нескольких десятках метров от переулка. Неудивительно, что ублюдок выбирал именно это место. От него по спине бежали мурашки. Единственный фонарь не работал. Две широкие улицы соединялись тоненьким шрамом тропинки, по которой не прошли бы рядом два человека. Сугробы по краям щетинились лысыми ветками. От переулка веяло какой-то загробной жутью, которая покрывала все вокруг мраком, будто инеем.

Полина долго смотрела на нитку тропинки, не решаясь шагнуть дальше.

Воспоминания впились острыми зубами. Дыхание перехватило. Полина представила себе испуганное лицо дочери так живо, как не представляла ни разу после ее исчезновения. Хотелось сесть на холодный снег и зарыдать. Она отчетливо услышала крик о помощи. Катенька в этой фантазии, конечно, звала ее, маму.

Из носа потекло горячо, и Полина сообразила, что это кровь, лишь взглянув на пальцы, растерев влагу. Раструбы перчатки сверкали рубиновым глянцем.

Она обеспокоено посмотрела в чернила переулка и нахмурилась. Крик в голове не затих. Даже наоборот – к нему добавились еще с десяток детских голосов. Все они были переполнены диким ужасом.

Над переносицей схватило тупой болью. Кровь хлынула из обеих ноздрей, будто Полине сломали нос. Горло сдавило жутким предчувствием.

Из прочих голосов она смогла вычленить тот самый, который и привел ее сюда. Голос Катеньки.

Полина бросилась вперед. С каждым шагом голоса становились отчетливей.

«Мама!» – закричала Катенька.

– Катя!

А потом она увидела это.

Прямо посередине из тропы рос невероятно красивый цветок, окруженный радужным светом. Полина, завороженная этим зрелищем, шагнула вперед, не обращая больше внимания на крики. Вот он, божественный, райский цветок. Разве ей нужно еще что-то?

Когда она подошла почти вплотную, что-то резко дернуло ее за ногу, выбив из равновесия. Полина больно ударилась затылком о плотный снег тропинки.

А потом она увидела муравьиного льва. Жвала огромного рта разверзлись, обнажая покрытую шипами и щупальцами глотку.

Полина завопила. Она вдруг поняла, что сама придумала образ чудовищу. Просто потому что мозг всегда так делает. Он всякий раз пытается подстроиться. Потому что человек не способен иначе. Ему всегда нужны образы, чтобы суметь удержаться за остатки здравого смысла.

Конечно, у чудовища не было рта в нашем понимании этого слова. У него вообще не было тела, как мы его себе представляем. Ни антропоморфного, ни звериного, ни такого, какими воображали себе люди ангелов и демонов.

А затем она увидела, чего оно хочет.

И самое страшное – кажется, оно поняло, что кто-то залез в его мысли. Понял и испугался сам.

Он выплюнул Полину, как испорченный кусок, случайно оказавшийся во рту.

Вокруг стало темно и оглушительно тихо.

Полина завопила.

*

Я ведь попросила дослушать и не перебивать. Мне тяжело. Да, черт возьми, Ваня! Я знаю, что ты чувствуешь. Ты вообще слушал меня? Я вижу тебя насквозь, как и любого жителя этого гнойника, который мы почему-то называем цивилизацией!

Я спокойна! Ты думаешь, мне легко говорить тебе об этом? Даже если бы я не читала тебя как раскрытую книгу, я бы понимала, что ты сейчас обо мне думаешь. Потому что и сама бы никогда не поверила.

Я спокойна, хоть и должна лезть на стены от всего происходящего.

Я спокойна. Мама, отойди от двери!

А теперь сделай мне одолжение. Я знаю, что у тебя миллион вопросов. Но давай на несколько минут представим себе, что ты мне поверил. Представим, что ты обсуждаешь сюжет одной из твоих чертовых книг.

Что случилось потом?

Какое-то время я не приходила в сознание, и в больнице думали, что я голодала. Все анализы показывали максимальное истощение организма вплоть до цинги. Эта тварь высосала из меня все, почти растворила меня. Переварила. После встречи с ним у меня почти не работают почки. Зубы шатаются. С них сползла эмаль. Я не могу есть горячего и холодного. От любого прикосновения меня пронзает боль. Меня постоянно морозит. Мне провели бактериотерапию, чтобы восстановить микрофлору в кишечнике – кисломолочные, витамины. Ты понимаешь? В человеке миллиарды микроорганизмов. А после нападения в переулке почти ничего не осталось. Когда меня перевели с физрастворов на обычное питание, я будто камни ела. Постоянные боли в животе не давали покоя ни днем, ни ночью.

Все это можно проверить. В истории болезни все сохранилось.

Однако это все не так важно. Я позвала тебя из-за муравьиного льва. В его мыслях… Я не сразу смогла выразить это для себя правильно… В его мыслях я увидела помимо страха еще кое-что.

*

Через месяц после всех этих событий я разговаривал с несколькими врачами. Отбрехался тем, что собираю информацию для новой книги. Дело в том, что теоретически вполне возможно объяснить все эти симптомы банально плохой работой надпочечников, а монстр тут – следствие, но никак не причина. Ко всему прочему мозг Полины был поражен опухолью.

Что же касается чтения мыслей…

В 1964 году иллюзионист Джеймс Рэнди, многие годы занимавшийся разоблачением разного рода мистификаций, связанных с явлениями сверхъестественного характера, учредил премию в десять тысяч долларов любому, кто сможет продемонстрировать экстрасенсорные способности в условиях корректно поставленного эксперимента. Со временем сумма увеличилась до миллиона. До наших дней премию так никто и не получил, а предложение до сих пор в силе.

Нет ни одного убедительного доказательства существования хоть какой-нибудь сверхспособности, будь то телекинез или телепатия. Пустое место, мыльный пузырь – все ваш гадалки и астрологи.

Не было никакой телепатии и у Полины. Шизофрения, психоз – я не врач, чтобы ставить диагнозы, но ведь ей прописали сероквель, а это о многом говорит.

Словом, любую так называемую «странность», озвученную Полиной, я мог так или иначе объяснить рационально.

Однако я не стану этого делать по одной причине: я никогда не смогу объяснить то, что произошло днем позже, в переулке.

*

– Личинка. Это называется личинка муравьиного льва. И вообще это больше похоже на рыбу-удильщика. Если проводить аналогии, – я пытался сдержаться. Пытался не возразить, хоть сказать мне было что.

– Я знаю, – кивнула Полина. – Но разве это важно сейчас?

– А что важно?

Я ни на грош не верил бредням о чтении мыслей и все же чувствовал себя голым под пристальным взглядом бывшей жены.

– Ну, не знаю. Может, сам факт его существования?

– Полина, – я проглотил ком. – Нет никакого факта. Есть свидетельство. Если на то пошло, если мы воображаем себе, что все это сюжет одной из моих книг, то все твои так называемые «факты», – я изобразил пальцами кавычки, – перекрываются одним единственным: ты лежала в…

– Хватит! – неожиданно громко выкрикнула бывшая жена. – Я ведь просила тебя! Ты можешь хотя бы раз в жизни не быть упрямым остолопом? Не нужно мне верить! Я не жду этого от тебя. Давай просто гипотетически представим!

Я уже набрал воздуха в легкие, чтобы снова возразить, но остановился.

– Хорошо, – я встал и принялся нарезать круги по комнате. – Давай так. Но для того, чтобы попасть на страницы книги, тебе придется быть чертовски убедительной. Это понятно?

– Да.

– Мотив чудовища.

– Ну, очевидно ведь: питание.

– Почему ты? Ты ведь сама говорила, что там есть тропинка. За двести лет у тебя есть несколько случаев. Давай оперировать фактами. То есть доказанных случаев исчезновения людей у нас двенадцать. Так?

– Так.

– Хорошо. Почему так мало? Ладно. Некорректная постановка вопроса. Если он питается раз в какой-то период. Почему тогда, сразу же взялся за тебя? У нас чудище-параноик?

– Потому что я увидела цветок. Господи, Ваня! Неужели до тебя еще не дошло? Я – та, кого он может увидеть. И Катя была такой же. У нее в голове был такой же сигнал и такой же приемник. Если ты пройдешь мимо, то ничего не случится, ровно потому что ты просто не увидишь приманки.

– Принято. Давай дальше. Почему он не стал есть тебя? Почему выплюнул?

– Тут как раз все просто. Он не ожидал такого. Представь, что мясо, которое ты ешь, вдруг залезло тебе в голову. Прочитало бы мысли, и ты бы понял это, пока жуешь. Или на худой конец заговорило бы с тобой. Ты бы продолжал жевать?

– Окей. Давай так. Для хорошей истории нужен достоверный монстр. Ты сказала, что «увидела» его. Сможешь описать? Неважно как – метафоры или конкретика. Это не читателю нужно, а автору.

– Зачем? Чтобы что? Мне кажется, ты слишком буквально это все понимаешь.

– Чтобы узнать его слабые стороны.

– У него нет слабых сторон. Если ты думаешь, что я смогу как-то победить его, то спешу тебя разочаровать.

– Выходит, что ты все-таки разглядела его?

– Я залезла в его мысли. Это самое главное. Не мотивы, не внешний вид – намерения. Помимо понятного испуга промелькнула еще одна мысль.

– И какая же?

– Он не знал, что тут кто-то живет. Все пропавшие дети, пусть они выделялись среди прочих, не могли залезть к нему в голову. Я смогла. И он в свою очередь. То есть он вообще не понимал того, что ест каких-то существ с разумом. Может, быть это какой-то паразит, который присосался к нашему миру из своей реальности – это неважно. Важно то, что он понятия не имел, что мы живы, что нас много. И тут кроется все, ради чего я вообще позвала тебя сюда. Заглянув ко мне в голову, он многое понял. Он увидел мир моими глазами. И он хочет создать ловушку, в которую сможет попасть любой из нас. Эту мысль я увидела в зародыше, но уверена, что он продолжил ее после того, как выплюнул меня.

Я долго молчал, пытаясь переварить услышанное. Полина положила руку мне на плечо, и я механически сжал ее ладонь, как делал это раньше. Где-то в груди просыпалось загнанное в самые темные пещеры сознания чувство. На какой-то миг я вновь увидел перед собой женщину, которую когда-то до одурения любил, ради которой был готов на все. И вот она стояла передо мной. Беззащитная и безумная в своей навязчивой идее. Мне вдруг захотелось оградить ее от всего этого. Разве мы не заслужили, пройдя через все муки, нового шанса?

Полина не выдернула руку, но я убрал свою. Начал что-то бормотать, оправдываясь.

– Он голодный, Ваня. Он очень голодный. И скоро мы поймем это, если ничего не предпримем.

*

– А теперь скажи, для чего я тут. Понятно ведь, что не для того, чтобы написать историю.

–  Конечно, нет, – кивнула Полина.

Она встала и приблизилась к двери. Какое-то время прислушивалась. Словно по заказу на кухне загремела посуда. Это успокоило Полину. Она вернулась к кровати и села.

– Как я уже говорила, его становится «слышно» на подходе к переулку. То есть, чтобы его увидеть, тебе необходимо подойти к цветку. Мне нужна помощь, чтобы подобраться поближе. Я хочу подслушать, о чем он думает.

– Но… – Полина не позволила мне озвучить возражение, выставив тонкий палец перед собой.

– И сделать это нужно незамеченным. Ты работаешь со словами. У меня есть план, но мне нужна твоя помощь.

– Что ты имеешь в виду?

– Знаешь о гипотезе Сепира – Уорфа[5]?

– В общих чертах. Но сейчас даже не вспомню ключевую мысль.

– Структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей, а также на когнитивные процессы.

– Я не пойму, к чему ты ведешь, – признался я.

– К тому, что все наши мысли, несмотря на то, что я говорила тебе до этого, заключены в слова. На словах построены все образы. У любого ребенка первоначально строится конструкция из слов. Это уже с возрастом мы можем не проговаривать все в голове. На этом строится наше мировоззрение. Есть даже гипотеза о том, что раньше многие мысли проговаривались «вслух» и воспринимались, как внешние голоса. То есть все эти разговоры с «богом» действительно имели место. Разве что самого «бога» придумывал сам «пророк». Справедливости ради: он не обманывал своих прихожан. Он и вправду верил в то, что разговаривал с кем-то. Это называется «бикамерализм».

– И? – кажется, я начинал немного понимать, к чему вела Полина, но не мог поверить.

– Но наш монстр – он слов не понимает. Для него мысли изначально – образы. Вряд ли он вообще обладает сознанием в нашем человеческом понимании.

– Что ты задумала?

– Я рассказывала тебе о том, как электрик пялился на мои сиськи и задницу.  Да, тогда они еще были на месте. Единственный момент, когда он о них не думал, был, собственно, тот, когда он переписывал сами цифры. Чтобы подобраться к монстру, мне нужно отключить мозг. Перестать быть передатчиком и переключиться исключительно на прием. Помоги мне разобраться в том, как это сделать.

[1] Шифровик – вымышленная раса инопланетян из романа канадского писателя-фантаста Питера Уоттса «Ложная слепота». Представляет собой разумное многоногое существо без центрального мозга, похожее на земных змеехвосток. По интеллекту инопланетяне превосходят людей, но не обладают разумом в человеческом понимании, не имеют сознания и не воспринимают себя как личности.

[2] Центр Брока́ (или зона Брока) – участок коры головного мозга, находящийся в задненижней части третьей лобной извилины левого полушария (у правшей), работой которого обеспечивается моторная организация речи и преимущественно связанная с фонологической и синтаксической кодификациями. При поражении этого центра возникает так называемая афазия Брока, которая характеризуется невозможностью объединения отдельных речевых движений в единый речевой акт.

[3] Сероквель – применяется для лечения хронической и острой шизофрении, биполярного аффективного расстройства, большого депрессивного расстройства (в сочетании с антидепрессантами) и некоторых других психических заболеваний.

[4] Совестный суд — губернский суд в Российской империи, созданный по инициативе Екатерины II в 1775 году для дополнительной защиты гражданских прав по отдельным категориям дел (малолетние обвиняемые и др.) на основании принципа «естественной справедливости». От суда требовалось контролировать законность заключения обвиняемых под стражу, пытаться произвести примирение сторон, освобождать общие суды от дополнительной нагрузки по запутанным делам и преступлениям, которые не представляли значительной общественной опасности.

[5] Гипотеза лингвистической относительности, широко известная как гипотеза Сепира – Уорфа. Предполагает, что структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей, а также на когнитивные процессы.

Выделяют две формулировки этой гипотезы: Строгая версия: язык определяет мышление, и, соответственно, лингвистические категории ограничивают и определяют когнитивные категории. Мягкая версия: язык только влияет на мышление, и наряду с лингвистическими категориями мышление формируется также под влиянием традиций и некоторых видов неязыкового поведения.

Послание 2/2