ПОЧЕМУ БРАТ АДЕМАР ОСТАЛСЯ⁠⁠

или

Одна беседа, изменившая маршрут

I. Настоящее время

Брат Адемар жил в монастыре Святого Бенедикта уже двенадцать лет, когда однажды утром после заутрени к нему подошёл брат Тибо.

Брат Тибо был монах среднего возраста, крепкого телосложения и железных убеждений. Последние он носил с той же естественностью, с какой носил рясу: они были частью его, и он никогда не думал о том, чтобы их снять. Тибо переписывал рукописи, пел на богослужениях чистым баритоном и относился к присутствию в монастыре странствующего доминиканца примерно так же, как относился бы к присутствию в трапезной незнакомой кошки: терпеливо, но без особой теплоты.

— Брат Адемар, — сказал он, останавливаясь в дверях церкви. — Мне нужно с вами поговорить.

— Разумеется, — ответил брат Адемар с тем выражением спокойного интереса, которое у него никогда не менялось. — О чём?

— О брате Северине.

Брат Северин был самым молодым монахом обители — двадцати двух лет, рыжеватый, угловатый, с тем напряжённым выражением лица, которое бывает у людей, слишком много думающих и слишком мало говорящих о том, что думают. Последние несколько недель он ходил тихо, отвечал невпопад, а однажды ночью брат Корнелий, спавший с ним в одной дортуаре, слышал, как он долго лежал без сна и что-то шептал — не молитву, а что-то другое, похожее на спор с невидимым собеседником.

— Что именно вас беспокоит в брате Северине? — спросил брат Адемар.

— Он потерял веру, — сказал брат Тибо с той твёрдостью, с какой констатируют очевидное. — Это видно. Надо что-то делать.

— Понятно. Откуда вы знаете, что он потерял веру?

Брат Тибо посмотрел на него с лёгким раздражением — такое выражение появлялось у людей, когда брат Адемар задавал первый вопрос.

— Он невнимателен на богослужениях. Он плохо ест. Он не говорит с братьями. Он спорит сам с собой по ночам.

— Это я слышал. Вы сказали, что он потерял веру. Я спросил, откуда вы это знаете. Что именно из того, что вы перечислили, означает именно потерю веры — а не, например, что-то другое?

Молчание. Брат Тибо сложил руки на груди.

— Это всё признаки. Любой монах скажет вам то же.

— Я не спорю, что это признаки. Я спрашиваю: признаки чего именно? Человек плохо ест и не спит — это может означать потерю веры. Может означать болезнь. Может означать личное горе. Может означать что-то, о чём мы не знаем. Что именно из этих вариантов вы исключили и как?

Брат Тибо помолчал.

— Вы можете поговорить с ним? — сказал он наконец, несколько суше, чем начинал. — Это ваше дело — разговаривать.

— Если он захочет говорить — да, — ответил брат Адемар. — Но скажите мне ещё одну вещь. Почему вы пришли ко мне, а не поговорили с ним сами?

Долгая пауза.

— Я не умею так, как вы, — сказал брат Тибо наконец. Это далось ему, судя по всему, с усилием.

— Как именно?

— Задавать вопросы без... — он запнулся. — Без того, чтобы человек чувствовал себя виноватым.

Брат Адемар посмотрел на него с тем вниманием, которое не было ни оценкой, ни жалостью.

— Это честно сказано, — произнёс он. — Я поговорю с братом Северином.

* * *

Северин нашёлся в монастырском саду — он сидел на каменной скамье у старой яблони и смотрел на что-то, чего не было перед ним. Брат Адемар подошёл, сел рядом и какое-то время тоже молчал.

Это было его обычным способом начинать: не с вопроса, а с присутствия. Иногда минута тишины говорила больше, чем можно было спросить.

— Вы пришли говорить со мной о вере, — сказал Северин не оборачиваясь.

— Нет, — ответил брат Адемар.

Северин повернул голову. В его взгляде было что-то похожее на удивление — осторожное, почти неверящее.

— Нет?

— Я пришёл посидеть рядом. Если вы захотите говорить — я слушаю. Если нет — тоже хорошо. — Брат Адемар посмотрел на яблоню. — Хорошее дерево. Старое.

— Триста лет, говорят братья.

— Говорят братья. Вы сами проверяли?

Это был не серьёзный вопрос — просто разговор. Северин чуть улыбнулся, и улыбка вышла такая усталая, что было больно смотреть.

— Нет. Не проверял. Просто верил.

— Это разумно применительно к возрасту деревьев, — согласился брат Адемар. — Расскажите мне, что вас тревожит. Не надо объяснять — просто расскажите, что происходит внутри.

Северин молчал долго. Потом начал говорить — сначала осторожно, потом быстрее, как человек, который долго держал что-то закрытым и наконец нашёл дверь.

История была простой и тяжёлой. Три месяца назад умерла его мать. Умерла тяжело, долго, со страданием, которого не заслуживала. Северин не был рядом — монастырский устав не позволил ему вовремя уехать, а когда разрешение пришло, она уже не могла его узнать. И теперь внутри него шёл спор, который он не мог остановить: если Бог добр и всемогущ — зачем это было нужно? Если это было нужно — значит, либо Он не добр, либо не всемогущ. Если ни то ни другое — значит, Его нет вовсе. Круг замыкался, и Северин ходил по нему уже три месяца, не находя выхода.

— И это вы называете потерей веры? — спросил брат Адемар, когда Северин замолчал.

— А что же ещё?

— Я слышу человека, у которого вера столкнулась с чем-то очень тяжёлым и не нашла немедленного ответа. Это не то же самое, что потеря веры. Это, если угодно, серьёзный разговор веры с реальностью.

Северин посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, сказавшего что-то неожиданно точное.

— Брат Тибо считает иначе.

— Брат Тибо беспокоится о вас, — сказал брат Адемар. — Это его способ заботиться. Он не обязан при этом быть точным в диагнозе.

Они помолчали. Яблоня стояла спокойно, как стояла триста лет.

— Можно я задам вам вопрос? — сказал брат Адемар. — Не для того, чтобы вас убедить в чём-то. Просто потому что мне интересно, как вы думаете.

— Спрашивайте.

— Три месяца назад, до смерти вашей матери, — во что именно вы верили? Не в общем. Конкретно — что именно было для вас верным?

Северин задумался. Это был хороший знак — вопрос требовал не защиты, а памяти.

— Что Бог есть. Что Он знает меня. Что страдание... что у него есть смысл.

— Хорошо. Вот это последнее — «у страдания есть смысл» — что именно вы имели в виду? Что смысл вам известен? Или что смысл существует, даже если вы его не знаете?

Северин открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Я... — он остановился. — Я думал, что понимаю смысл. Или что смогу понять, если постараюсь.

— А сейчас вы думаете, что не понимаете.

— Да.

— Тогда мой вопрос: потеря понимания смысла — это то же самое, что потеря веры в то, что смысл существует?

Долгое молчание. Птица прокричала где-то за стеной.

— Нет, — сказал Северин наконец, медленно. — Наверное, нет. Это... разные вещи.

— Да. Я тоже так думаю. — Брат Адемар помолчал. — Можно ещё один вопрос?

— Да.

— Вы горюете по матери?

Северин не ответил. Он просто опустил голову, и плечи у него чуть дрогнули. Брат Адемар не стал ничего говорить. Он просто сидел рядом.

Через некоторое время Северин поднял голову.

— Брат Адемар. Вы думаете, что я... что я просто горюю? Что весь этот спор — только потому что мне больно?

— Я думаю, что горе и богословский вопрос могут существовать одновременно, — ответил брат Адемар. — И мне важно не путать одно с другим. Ваш вопрос настоящий. Но, возможно, сейчас не лучшее время его решать — потому что внутри слишком много боли, и боль мешает думать ясно. Это не упрёк. Это просто наблюдение.

— Значит, вы не будете мне объяснять, зачем Бог допускает страдание?

— Нет.

— Почему?

— Потому что у меня нет ответа, который был бы достаточно честным. Есть много умных ответов. Но умный ответ и честный ответ — не всегда одно и то же. Я предпочитаю сказать «не знаю», чем дать вам ответ, который вас успокоит сегодня и окажется пустым завтра.

Северин посмотрел на него долго.

— Вы странный монах, брат Адемар.

— Мне это говорят, — согласился тот.

— Как вы живёте с «не знаю»?

— С трудом, — ответил брат Адемар честно. — Но лучше, чем с ответом, в котором не уверен.

* * *

II. Двенадцать лет назад

Брат Адемар появился в монастыре Святого Бенедикта в конце октября — с лихорадкой, мокрой рясой и полной сумой книг, которые каким-то образом промокли меньше, чем он сам. Привратник брат Лука впустил его без лишних вопросов: доминиканцы часто останавливались в пути, и монашеское гостеприимство не предполагало допросов на пороге.

Лихорадка прошла за неделю. Адемар остался ещё на неделю — поправиться окончательно. Потом началась зима, и дороги стали непроходимыми. Потом зима кончилась, но как-то незаметно миновала и весна, и лето.

Отец Бернар, настоятель монастыря, человек практического склада ума и ровного темперамента, относился к этому с терпением. Адемар не нарушал устава, помогал по хозяйству, когда просили, и держался в стороне от того, в чём не был нужен. Единственное, что настоятеля слегка беспокоило, — это разговоры. Странствующий доминиканец имел обыкновение беседовать с людьми так, что после разговора они долго ходили задумчивыми. Это было не плохо. Но и не совсем то, чего ожидают от гостя.

На исходе первого года отец Бернар решил, что пора поговорить напрямую.

— Брат Адемар, — сказал он за ужином, когда трапезная опустела, — позвольте задать вам вопрос.

— Разумеется.

— Вы прибыли к нам больным странником и остались на год. Я не жалуюсь. Но я хотел бы понять: вы намерены продолжать путь?

Брат Адемар отложил хлеб.

— Это справедливый вопрос. Честный ответ: я не знаю.

— Вы не знаете, куда идти?

— Я не знаю, нужно ли идти.

Настоятель посмотрел на него с тем вниманием, которое опытные люди применяют, когда слышат ответ не там, где ожидали.

— Объясните.

— Я был странствующим монахом семь лет. Я ходил из города в город, из монастыря в монастырь, говорил с людьми, задавал вопросы, думал, что делаю что-то полезное. — Брат Адемар помолчал. — Потом однажды я понял, что не знаю, полезно ли это на самом деле. Что, возможно, я хожу не потому что должен идти, а потому что привык идти. Это разные вещи.

— И что заставило вас это понять?

— Один разговор. — Он чуть улыбнулся. — Точнее, один вопрос.

Разговор, о котором говорил брат Адемар, произошёл за два месяца до его появления в монастыре. Он тогда шёл через небольшой городок к северу от Клермона — переночевать и двигаться дальше. В таверне у него завязался разговор с торговцем тканями — человеком лет шестидесяти, коренастым, с умными глазами и манерой слушать, свойственной людям, которые много торгуют и ещё больше наблюдают.

Торговца звали Жерар. Они говорили долго — о вере, о смысле, о том, как человек узнаёт то, что считает истиной. Адемар говорил охотно: он был в хорошей форме, аргументы шли легко, собеседник был умён и не соглашался с ним механически — возражал, искал, думал вместе.

Потом Жерар спросил:

— Брат Адемар, вы уже много лет ходите по дорогам и говорите с людьми. Скажите мне: вы можете назвать хотя бы одного человека, который изменил своё убеждение после разговора с вами? Не уступил в споре — а именно изменил?

Брат Адемар открыл рот.

И не смог ответить.

Не потому что таких людей не было. Может быть, были. Но он не знал. Он уходил на следующее утро и никогда не проверял. Он оставлял за собой разговоры как рыбак оставляет за лодкой круги на воде: красиво, не без смысла, но исчезает быстро.

— Вы не знаете, — сказал Жерар, без злобы, просто констатируя.

— Нет, — признал брат Адемар.

— Тогда на чём основана ваша уверенность, что это полезно?

Вот этот вопрос и шёл с ним всю дорогу до монастыря Святого Бенедикта. И лихорадка была лихорадкой, и дороги были дорогами, но внутри него всё это время шёл другой разговор — с самим собой, с тем самым Жераром, которого уже не было рядом.

— Понятно, — сказал отец Бернар, выслушав всё это. Он помолчал. — И что вы решили?

— Я решил, что сначала нужно научиться оставаться достаточно долго, чтобы видеть, что происходит после разговора. — Брат Адемар посмотрел на настоятеля. — Если вы готовы терпеть моё присутствие ещё некоторое время.

— Некоторое время — это сколько?

— Не знаю. Пока не пойму.

Отец Бернар вздохнул с видом человека, который понимает, что «пока не пойму» — это надолго.

— Хорошо, — сказал он. — Но вы будете помогать переписывать рукописи.

— С удовольствием.

— И не будете задавать братьям вопросы за ужином. Это мешает им есть.

— Постараюсь, — сказал брат Адемар.

Отец Бернар посмотрел на него. Это «постараюсь» явно значило «не обещаю», но настоятель решил принять его как достаточный ответ.

* * *

III. Настоящее время. Позже

Когда брат Адемар вернулся с садовой скамьи, брат Тибо ждал его у дверей трапезной. Выглядел он так, как выглядит человек, который готовился услышать что-то важное и одновременно боялся это услышать.

— Ну? — спросил он.

— Он потерял мать три месяца назад, — сказал брат Адемар. — Умерла тяжело. Он не успел.

Брат Тибо замолчал. По его лицу прошло что-то, что не было ни удивлением, ни стыдом — а чем-то средним, похожим на понимание, которое приходит позже, чем хотелось бы.

— Я не знал, — сказал он.

— Он не говорил.

— Надо было спросить.

— Да, — согласился брат Адемар. — Но это легко сказать сейчас. Труднее было — тогда.

Брат Тибо помолчал.

— Вы сказали ему что-нибудь? Про веру, про...

— Нет.

— Нет?

— Я задал ему несколько вопросов. Он сам сказал кое-что важное. — Брат Адемар чуть помедлил. — Брат Тибо, позвольте спросить вас о чём-то.

— Да.

— Когда вы пришли ко мне сегодня утром — вы сказали, что он потерял веру. Это звучало как приговор. Если бы вы знали тогда то, что знаете сейчас — вы бы сказали то же самое?

Молчание было долгим.

— Нет, — произнёс наконец брат Тибо. — Я бы сказал... что он в горе.

— Это важное различие.

— Да. — Пауза. — Брат Адемар, как вы это делаете? Я смотрю и вижу одно. Вы смотрите и видите другое. Откуда?

Брат Адемар подумал.

— Я стараюсь смотреть на то, что есть. Не на то, что я ожидаю увидеть. — Он немного помолчал. — Это не всегда получается. Но я стараюсь.

— Этому можно научиться?

— Не знаю, — сказал брат Адемар. — Я учусь уже сорок лет.

Они пошли в трапезную. По дороге брат Тибо вдруг сказал — без видимой связи с предыдущим разговором:

— Моя мать умерла, когда мне было восемь лет.

Брат Адемар остановился. Посмотрел на него.

— Расскажите, — сказал он.

— Не сейчас, — сказал брат Тибо, и в его голосе было что-то, чего раньше не было. — Но... может быть, потом.

— Когда захотите, — ответил брат Адемар.

В трапезной пахло хлебом и горячим супом. За дальним столом брат Северин ел — медленно, но ел, — и когда брат Тибо проходил мимо, Тибо на секунду остановился и положил ему руку на плечо. Ничего не сказал. Просто положил.

Северин поднял голову и кивнул.

Брат Адемар сел на своё место и взял хлеб.

Отец Бернар, сидевший во главе стола, посмотрел на него с тем выражением, которое уже двенадцать лет означало одно и то же: я так и не понял, что вы тут делаете, но, кажется, это нужно.

Брат Адемар едва заметно улыбнулся и опустил взгляд.