Палец⁠⁠

Этой ночью я проснулся от чёткого осознания, что причиной всех моих несчастий являлся указательный палец моей левой руки.

Ворочаясь на жестком кухонном диване, я уже потерял надежду уснуть и изредка проваливался в тревожный сон. В один из таких моментов мне привиделось, что палец удлинился, а затем почернел. Суставы опухли, а фаланги, наоборот, стали тонкими, обтянутыми тёмно-серой кожей. Он двигался против моей воли, выгибаясь, пытаясь покарябать острым ногтем кожу на руке.

Проснувшись, я тут же включил свет и осмотрел свою левую руку. Палец, казалось, был прежним, за исключением одного - я его не чувствовал. Это было совсем не похоже на простое онемение.

Это был не мой палец. Он притворялся им и был даже похож, но меня просто так не проведешь. Я заметил, как он чуть подрагивал и пульсировал. Ногтевая пластина приподнялась, как будто под ней что-то скрывалось. Куда-то исчез шрам, полученный от бутылочного осколка.

В тот момент все стало очевидно: во мне поселилось нечто. Некая сущность, что сосала из меня жизненную силу и разум, не позволяя жить полной жизнью. Я много читал о подселении и чуждых формах жизни, что паразитируют на человеке, иногда полностью меняя его.

Именно это со мной и происходило: на меня как из ведра валились напасти, а я как будто абсолютно обессилел и не мог держать удар, как раньше. Начались финансовые трудности, потом проблемы в браке, затем усугубились старые болячки. Я уже и не знал, за что хвататься, и уже опустил руки, но оказалось – причина как раз в них, а точнее в одном пальце.

Ничуть не сомневаясь, я достал из стола разделочный нож и, положив кисть на столешницу, резким движением отсек палец чуть повыше третьей фаланги. Все это заняло несколько секунд. Я не думал о боли и крови, вида которой не переносил, и не зря. Боль так и не явилась, а палец отделился от моего тела с каким-то хлюпаньем, как будто пиявку отодрали. На месте среза на руке осталась ровная розовая полоска кожи без рубца, как будто на этом месте ничего и не было.

Я тщательно осматривал палец, не прикасаясь к нему. Очевидно было, что, потеряв необходимость мимикрировать, он будет как-то себя проявлять. И действительно – из дыры в основании вытянулась тонкая черная нитка, похожая то ли на жгутик, то ли на кровеносный сосуд, и потянулась в мою сторону.

Инстинктивно я отшатнулся, но тут же придавил палец ножом к столешнице. Он задёргался под лезвием, извиваясь.

— А вот и не угадала, тварь, — прошипел я и навалился ещё сильнее. Раздался тонкий писк.
Палец вдруг замер, а потом ногтевая пластина приподнялась, обнажая маленькое отверстие, усыпанное россыпью черных точек, похожих на маковые росинки.

Нож ловко повернулся в моей руке и уперся острием в плоть. Мне не хватило буквально мгновения, чтобы сделать надрез: из отверстия под ногтем, похожего на рот паразита-сосальщика, вылетело мутное облачко. Так выбрасывает свои высушенные коричневые споры гриб, который мы в детстве называли “дедушкин табак”.

Мне пришлось отпрянуть, чтобы облако не попало мне в лицо. Воспользовавшись моей растерянностью, тварь снова задергалась, и сквозь толщу кожи выступило множество мелких черных ног. Он довольно ловко встал на них и побежал к краю стола. На секунду мне показалось, что пространство вокруг подернулось рябью, окружающие цвета приобрели насыщенную яркость, но потекли камамберной мякотью во все стороны.

Я попытался схватить палец левой рукой, но промахнулся и чуть было не упал головой о столешницу. Сердце заколотилось как бешеное, наконец-то. Сонное отупение было вытеснено разумом. Нож выскользнул, а я смотрел, как палец бежит по полу к щели между стеной и углом кухни. Теперь его было не достать.

Некоторое время я сидел на полу, зажмурившись. Очень тошнило. В ушах звенело протяжно. В себя удалось прийти только после шумного удара откуда-то сбоку. Кто-то снаружи долбанул чем-то тяжелым в кухонное окно, находящееся на шестом этаже. Следом послышалась брань. Старческий надтреснутый и прокуренный голос звал меня.

— Эй, ты, падла! Куды забрался! — кричали снаружи, — пусти меня внутрь! Уж я тебе покажу!

Голос был знакомым. Откуда-то из глубины поднялась муть воспоминаний. Детство. Мы с братом на летних каникулах у бабушки. Мы на великах катаемся по пыльным деревенским дорогам, счастливые и свободные. Мы знаем, что будет дальше и знаем, что вечером, когда мы все грязные вернемся домой, нас будет ждать бабушкина жареная картошка со стаканом молока.

Бабушка умерла несколько лет назад. Я был на её похоронах. Но тот голос за окном…был очень похож.

Кое-как поднявшись, я медленно подошел к окну и аккуратно выглянул наружу. Прямо перед темной поверхностью провала висела сгорбленная тень моей бабушки Маргариты Степановны, заслуженного педагога и ветерана труда. Её контур чуть подрагивал в отсветах стекла, но мне удалось рассмотреть белесые глаза и седые растрепанные волосы. Черно-красный провал рта, который беспрестанно шевелился, и руки, тянущиеся к стеклу.

– Пусти меня, ирод! Уж я тебе расскажу, что узнала там! — крикнула она и стукнула ладонью по стеклу, — Кто Алешку калекой оставил?

Я сразу понял, о чем она говорила.
Алешка - мой брат. Ему было семь, когда мы в последний раз были у бабушки. Мне двенадцать. В какой-то из июльских дней мы поехали наперегонки за хлебом. Я всегда обгонял брата, потому что был старше и велик у меня был больше. Но в тот злополучный день мне было интереснее подразнить Алешку. Я специально сбавлял скорость и, когда слышал сзади шуршание мелких шин, отбрыкивался ногой вбок, стараясь спихнуть брата с дороги.
Однако в один момент мой велик почему-то перестал ехать и я навернулся через руль вперёд. И тут же раздался крик. Жуткий и тонкий, Алешкин крик, перемешанный с плачем.

Оказалось, что он, дурачок мелкий, тоже решил меня толкнуть, и нога его угодила между спицами и вилкой заднего колеса. Я запомнил, как неестественно изогнулась ступня. Мне кое-как удалось ее освободить. На руках я отнес брата домой и положил на кровать, хнычащего. Бабушка была еще на работе. В тот момент я уговорил брата не рассказывать бабушке про случившееся, мне было страшно: я не уследил. Ногу я аккуратно перемотал наволочкой, чтобы срослась правильно.

Пару дней, действуя по моей указке, Алешка симулировал некое неизвестное заболевание и не вылезал из кровати, жалуясь то на живот, то заходясь кашлем. Бабушка негодовала и добивалась правды, но мы молчали. Оба. Я помню, как он хныкал но ночам от боли, а я пытался его утешить.

Мама, узнав, что Алешка болеет непонятно чем, примчалась за нами и тут же увезла домой. Нога к этому времени уже сильно опухла и, конечно, нам пришлось признаться. Но мама не винила нас, она почему-то очень обиделась на бабушку, и больше мы к ней не ездили на лето.

Алешкина нога срасталась долго и совсем неправильно. Куда-то набок. Мой брат так и остался хромым на всю жизнь после того случая. Я потом искал информацию и узнал, что вероятнее всего те пару дней никакой погоды не сделали. Осложнения всё равно могли бы быть. Да и брат на меня не обижался. Кажется, что с того дня, как я отнес его на руках домой, он стал любить меня еще больше.

— Помнишь, как ты ему мозги задурил? — кричала тень снаружи, — кто его хромым сделал, тварь?

Меня затрясло от нахлынувших воспоминаний. Я осел на пол возле подоконника и закрыл лицо руками. Этот кошмар, безусловно, был вызван тем, что я надышался споровой взвесью.

— Уйди, уйди, просто уйди, — шептал я, не решаясь назвать бабушку по имени.

— Посмотри на меня, — прокричала она. Голос звучал уже не приглушенно, а так, как будто бабушка была внутри, — смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

— Уйди, — сказал я твердо и тут же неожиданно для себя начал лепетать, — я не виноват. Я был ребёнком. Ты должна была…

— Открой глаза, скотина, — верещало снаружи, — ты брату жизнь сломал!

Я замотал головой. У него всё хорошо. Он уверенный в себе молодой человек, хромота ему не мешает. Мы часто общаемся, и он никогда меня ни в чем не обвинял.

— Ты виноват! Ты, червяк, даже сейчас прячешься. Думаешь, он забыл? Думаешь, что не знает, из-за кого ногу волочит? Внутри черным-черно у Алешки, уж я-то знаю. И чернота из-за тебя! Ты прощения просил? Хоть раз, сука такая…

— Просил!

— А вот и нет. И не простил он тебя. Впусти меня сейчас же! Я тебе всё расскажу.

Я закашлялся, стало трудно дышать. Казалось, что в легких что-то шевелится. Мелкие реснички, как у многоножки.

Со стороны дивана спасительно зазвонил телефон, обрывая морок. Я почувствовал, как по телу потек холодный пот.

Кое-как отдышавшись, я дополз до дивана. Входящий вызов с именем “Мамочка”.

— Сынок, привет, — прозвучал в трубке знакомый голос, — ты прости, что я среди ночи. Знаешь, я никак уснуть не могу, все волнуюсь как…

— Мам, — прервал я её, — всё хорошо. Сейчас не могу говорить, отдыхаю. Что случилось?

— Ничего особенного, — ответил мамин голос в трубке тихо, — сбросишь меня, как всегда?

— Что-то срочное?! — вышел я из себя, косясь в сторону окна.

— Нет. Хотела сказать, что про папины деньги так вестей и нет, хоть всех уже опросили.

Я молча вздохнул, потом еще раз. Наш отец умер полтора месяца назад. На его похороны люди приносили деньги, чтобы поддержать маму. Мама хотела отложить их на памятник. Но во время поминок их кто-то украл.

— И вот я подумала… — продолжил голос в трубке, — не ты ли их взял? Тебе же больше всех всегда надо.

— Нет, — ответил я, удивившись своей уверенности.

— Ой ли, сынок… у тебя же долги вечные. На тебя и не думала до этой ночи, а тут вдруг мысль.

— Знаешь, что…. — завелся я и вдруг сдулся, — давай завтра поговорим.

— Нет. Сейчас. Признайся. Никто ведь не стал бы брать, — голос звучал необычно твердо.
Я нажал отбой. Потом сбросил повторный входящий вызов.

Деньги я честно хотел вернуть с оборота. Брал на пару дней, не думал, что она заметит. А потом пошло не так, как я задумал. Пришлось врать.

Телефон продолжал звонить, и я его выключил. Надо было закончить с пальцем, чтобы это прекратилось.

Я пополз в сторону угла кухни, где скрылся палец, когда телефон снова зазвонил, поднявшись в воздух, и на выключенном треснувшем экране появилась красная надпись: “Мать урода”. Ползунок ответа сдвинулся вправо и из динамика раздалось:
— Думала, что ты умнее, сынок. Мы не так тебя воспитывали…

— Как вы меня воспитывали? — прокричал я в ответ, а из глаз брызнули слезы, — как?
— Как человека. А ты уродом вырос.

— Сами вы уроды! Батя бухал и бил, а ты всю жизнь молчала в тряпочку. Сука ты, — крикнул я, забывшись, — сдох - туда ему и дорога.
Мама рассмеялась.

— Вот, теперь узнаю сыночка. Сколько же у тебя ненависти за душой? Алешка вон совсем не такой вырос. Он меня не забывает.

— Вот и звони своему Алешеньке, на хуй я тебе нужен?

— Сынок, я люблю тебя всем сердцем, больше жизни, — голос мамы вдруг зазвучал как-то насмешливо и неприятно, — но ты сам от себя бежишь. Впусти бабушку, она хочет тебе что-то важное сказать. Хоть раз в жизни не беги.

— Отъебитесь от меня все! — зарычал я и принялся отрывать нижнюю планку кухонного шкафа, – где ты, тварь?

— Помнишь Витю Кулика из третьего подъезда? — вдруг спросила мама, — вы в детстве играли вместе.

Пластиковая планка наконец поддалась и полетела в середину кухни. Я заглянул под шкаф.

— Он же повесился на прошлой неделе, — продолжил голос, и я уже знал к чему она ведёт. — Вам же по восемь было? Столько лет прошло с того случая и все ж не справился.

— Заткнись! Я тут точно ни при чем.

— Ну конечно. Ты никогда ни при чем. Ты же не помнишь, наверное… — голос из трубки звучал издевательски, — как вечером домой прибежал весь в слезах и не признавался никак, где был и что случилось. А почему?
Я не ответил.

— Так боялся, что влетит, что по стройке гуляли, что даже не сказал, что за вами дядька погнался, и Витю в темный уголок уволок.
Мама раскатисто засмеялась.

— А ты знаешь, что он там с ним делал? Догадываешься… Но забыл, не специально.
В темноте под кухней блеснуло что-то. Я засунул туда руку.

— Помнишь, как он изменился с тех пор? Никогда у него не спрашивал, что там было?

Меня снова затрясло. Против воли перед глазами побежали картинки того дня. Витек, что падает навзничь, и темнота, что скрывает его силуэт. И глаза друга, которые я видел в последний раз в тот день. Больше он на меня не смотрел. Его сначала перевели в другую школу, а потом и вовсе перестали пускать из дома. Я мог только догадываться, что с ним стало с тех пор.

— Открой окно, внучек, — завывало за окном, — я тебе всё расскажу!

— Ну что же ты, мама, — заливался голос в трубке, — это же наш золотой мальчик. Самый умненький и добренький. Не стоит его трогать, он сам…

— Это не я виноват! Это не я!
Голоса уже кричали что-то в унисон, но я закрыл уши, пытаясь не слышать, чтобы не сойти с ума.

Вдруг всё стихло. Как по щелчку пальцев. Комнату снова наполнила спокойный сонный уют.

— Ну чего же ты приуныл? Тяжело тебе?
Новый, мужской голос звучал спокойно и тихо, знакомо и одновременно нет.

Я поднял голову и увидел, что за кухонным столом сидит человек, очень похожий на меня, но не совсем. Чуть более ровный, чуть более строгий, он улыбался.

Он слегка поглаживал левую руку и указательный палец, что прятал щетинки-ножки внутрь.

— Ты! — зашипел я, поднимаясь, — это всё ты устроил!

Моя копия удивленно подняла плечи, так как я делал в таких ситуациях.
— Нет. Это же пока твоя жизнь.

До меня наконец начало доходить.
— Ты ко мне приклеился и всю жизнь меня изводил, сволочь? Все мои неудачи – это твоих рук дело!

Человек встал изо стола и знакомой походкой подошел ко мне, затем присел рядом и обнял мое дрожащее тело, твердо, но ласково.

— Знаешь, друг мой, я впервые вижу настолько никчемного человека. Мне тебя даже жалко.
Я плакал и пытался оттолкнуть его от себя. Но он был сильнее.

— Такого пустого. От тебя только оболочка осталась. Ты — это огромная темная комната, в уголке которой прячется и плачет маленький мальчик. Плачет и боится, что все узнают его настоящего.

— Я настоящий! Ты моя копия! – закричал я в беспамятстве.

— Заткнись уже, хватит. Если я ударю по тебе сейчас, ты рассыпешься в труху, настолько ты пуст. Бежишь от себя, бежишь от остальных.
Настала пауза. Я ждал, что он признается мне, скажет, что проверял меня и специально вредил, чтобы проверить. Что отпустит меня и всё станет лучше.

— Что тебе от меня нужно?

— Уже ничего. Ты сделал всё, что мне было нужно. Разрушил свою жизнь, семью, себя до основания. О большем я и просить не мог. Я с тобой совсем недавно, только наблюдал и веселился. Ты даже не понял, кто твой настоящий враг, идиот.

— Врешь. Ты украл мою личность, чтобы украсть мою душу.

— Ха-ха-ха, — произнес он по словам, — очень нужен мне этот говна кусок.

Как только я попытался отстраниться, он оттолкнул меня и встал на ноги.

— Теперь настало мое время. Завтра утром вместо тебя проснусь я и решу все твои проблемы, это не сложно. А ты останешься здесь доживать и догнивать в забытии. Признай, что так будет лучше для всех? Маме, брату, жене, да всем.

Мне осталось только кивнуть. Он победил. Он был сильнее, всё подстроил и все рассчитал.
— Предсказуемо: возражений нет, — сказал моя копия и открыл окно, впуская звук утробного хохота с улицы.