Нео-Нуар⁠⁠

Чужой город. Чужой выстрел. Чужая кровь.

Синглтаун. Это звучит красиво, почти музыкально. Это слово приятно покатать на языке и даже озвучить. Если не знать одно «но». Синглтаун – это окраина мегаполиса. Высер многомиллионного города, забытый, вычеркнутый из жизни лощёных менеджеров и миллионеров. Обособленный, тёмный в любое время суток, старый, словно само мироздание, и вонючий как носок вон того бомжа у сточной канавы.

Но Синглтаун не самое страшное и отвратительное. Ещё хуже – Хэмп. Окраина окраины. Район отбросов, воров, убийц, каторжников и похоти. Сюда не заходят копы даже днём, даже группой. Никогда. Сюда не заходят жители мегаполиса, их грабят ещё в первых кварталах Синглтауна. Да и сами жители Синглтауна, эти отбросы и оборванцы, стараются в Хэмп без острой нужды не забредать. Сюда легко войти, но трудно выйти, если ты не свой, если ты не отсюда.

И тем не менее, именно Хэмп является сердцем Синглтауна, качающим по венам грязных дрог и переулков хоть какое-то подобие жизни в виде проституции, скупки краденного, разбора техники и дешёвой жрачки. Хэмп сам себе вор, судья и палач. Хэмп сам себе маньяк и жертва.  Хэмп сам по себе.

Перепрыгнул очередную лужу, стараясь приземлиться если уж не на булыжник, оставшийся от мостовой, то хотя бы не в чьи-то испражнения. Удалось, но нога оказалась в опасной близости от старой, разбухшей от сырости, картонной коробки. Оттуда тут же высунулась оскаленная пасть какой-то псины, считающей, что кто-то покусился на её территорию. Второй ногой, на излёте, удачно зарядил по зубам шавки и та, скуля, скрылась в ворохе тряпья и бумаги.

Старик, сидящий на единственной целой доске крыльца у дома через дорогу, ощерился беззубым ртом и затрясся, не то в беззвучном хохоте, не то в приступе астмы. В окне на втором этаже покосившейся хибары колыхнулась грязная занавеска. Здесь все всё видят и все всё знают. И мой маршрут не остаётся незамеченным. Его разберут по секундам и опишут каждый шаг, если это потребуется. Если…

Мне здесь не рады. Я уже не «свой», но ещё не «чужой». Меня терпят. Хотя, если потешить своё самолюбие, то можно подумать, что меня помнят и боятся. Три раза «ха». Копы не просто так сюда не заходят. Чего бояться жителям зловонных лабиринтов, потерявших всё ещё  на стадии рожденья? Чего уж грешить на копов, если однажды, по слухам, здесь потерялось спецподразделение, направленное вычистить хоть один квартал. Зашли и не вышли. Тихо, ни стрельбы, ни криков.

Конечно меня не боятся. Помнят – да. Возможно уважают своей внутренней чуйкой, безошибочно разделяющей всех встречных на «свой-чужой». Но не боятся.

Вот идёт десятилетний мальчуган. Он тоже меня не боится. А вот мне бы стоило его опасаться. Я вижу, как он двигается, я знаю, как он может двигаться, я знаю, что у него в рукаве. Но я его тоже не боюсь, ведь это Себастиан с Ветреного переулка.

Слегка касаюсь полы мокрой шляпы, здороваясь с пацаном как со взрослым. Ни тени улыбки. Себастиан не любит, когда его считают ребёнком. Он старший в семье и он её содержит.

Себастиан серьёзно кивает в ответ и чуть расслабляет руку. Опознаватель «свой-свой» сработал. Сворачиваю на узенькую Бронную и почти сразу отпрыгиваю в сторону, практически прижимаясь к стене. Выплеснутые сверху помои пролетают мимо, лишь слегка задев брызгами ботинки, но тем уже всё равно на такое отношение примерно с пару кварталов.

Сверху меня обматерили. Голос звучал глухо и разочарованно. Нет, никого здесь не боятся!

Поправка – не боялись… Что-то случилось вчера или сегодня ночью. Иначе Фрэнк меня бы не позвал. Фрэнк справляется со всем сам. Здесь все сами справляются.

Но сегодня утром мне под дверь подсунули письмо-просьбу Фрэнка прийти по адресу кожевника. Кожевник в Хэмпе был один, поэтому никаких улиц, никаких номеров.

И вот я в Хэмпе… опять. Спустя почти полгода.