Лагерь «Лесная сказка»: ужас в корпусе №3
Дорогой мой читатель, я догадываюсь, что уже утомил тебя постоянным включением в посты спутниковых карт и всяческих схем, но мне кажется, что так проще и нагляднее представлять описываемые события, поэтому в этой публикации они тоже есть. Ещё я мог напутать с нумерацией корпусов, хотя знающие люди в комментариях подсказали, что вроде бы всё верно. На суть рассказа это всё равно никак не влияет.
Эта загадочная и жуткая история случилась с моим отцом, человеком не робкого десятка, зимой 1992 года. Я уже упоминал, что, будучи главным инженером в местной котельной, он головой отвечал за всё, что касалось водоснабжения и отопления лагеря, а так как специалистов в его распоряжении было раз, два и обчёлся, то все сезонные обходы и проверки осуществлял лично: осматривал трубы и батареи в корпусах и остальных зданиях, составлял графики гидроиспытаний, сам же их проводил, контролировал работу сантехников, кочегаров, давал им наряды на работу и всё такое.
Отопительный сезон обычно начинался в октябре и заканчивался в апреле, после чего рабочие обследовали все узлы системы на наличие дефектов и производили опрессовку трубопроводов, то есть нагнетали воду под высоким давлением для обнаружения протечек. Если всё было в порядке, то отопительная система считалась готовой к следующему сезону. В «Лесной сказке» работа несколько осложнялась тем, что дети заезжали отдыхать дважды в год: в летние и в зимние каникулы, но топить пустые корпуса в полную силу ради пары январских недель не имело смысла — только топливо жечь впустую, поэтому отец постоянно выдумывал разные способы, как оптимизировать схему циркуляции горячей воды и давления. Дом и гостиница отапливались по-обычному графику, а баня — круглый год. В домике сторожа стояла простая печь-«буржуйка».
Январская смена 1992 года закончилась без происшествий, и в конце новогодней недели отец отправился на дежурный осмотр корпусов. Ходил он обычно не как все местные жители — через ворота в берёзовой аллее (жёлтый маркер) — а делал крюк: поднимался в гору (красный маркер) и на развилке уходил в лес на центральную дорогу (синий маркер), чтобы по пути к лагерю заглянуть в водонапорную башню. С ней у отца была особая любовь по причине вечно барахлящего насоса, так что при любом удобном случае он проверял, как там поживает агрегат.
Смеркалось. Всю первую половину дня в котельной принимали мазут (автоцистерна приезжала к нам раз в неделю, хорошо помню водителя — смешного дядьку с вечно торчащим из-под рубашки голым пузом и ни на секунду не закрывающимся ртом, из которого автоматной очередью летели матюки вперемешку с шелухой от семечек), потом отец утеплял свинарник, забежал домой перекусить и только ближе к четырём двинулся в сторону лагеря. Снег шёл уже несколько дней, но центральную дорогу ещё не завалило, даже можно было распознать следы уехавших вчера автобусов. Впереди между сосен мелькал огонёк в окне сторожки.
Провозившись с делами в башне около двадцати минут и убедившись, что ничего не обледенело и не сломалось, отец грохнул железной дверью, повернул в замочной скважине ключ и направился к КПП. Солнце уже почти село, сосны вокруг стремительно погружались во мрак, и лишь луч прожектора на будке сторожа разгонял темноту. Далеко-далеко за лесом лаяли собаки.
Створки ворот были накрепко перехвачены цепью, скреплённой огромным амбарным замком. Спустя мгновение выяснилось, что цепью заблокирована и калитка. Тихо выругавшись, отец постучал в окно. Тишина. Побарабанил сильнее — ни звука. Шторка даже не шелохнулась.
— Эй, есть кто дома?
«Дома, ома, ома, ома!» — громко разнеслось эхо среди деревьев.
Отец выматерился и полез через ворота. В сугробе у крыльца будки лежал окурок, снег на пороге был размётан.
— Вот же сукин сын, а, — зло подёргав за ручку, папа стал что есть мочи колотить в дверь, — Юра, заснул, что ли?!
Тут дверь неожиданно распахнулась: в лицо ударило домашнее тепло жарко натопленной комнаты, крепкий запах спирта и псины.
— Чего орёшь как резаный, — в проёме маячила раскрасневшаяся заспанная харя хмельного сторожа, — да не студи ты хату, проходи скорей!
— Ну, Юра, рожа ты пьяная, посредь рабочего дня бухаешь?
— А что? Имею право: смену отпахал, детишек вчера проводил, бутылочку откупорил — хорошо! Ты чего припёрся-то?
— Корпуса надо проверить, батареи посмотреть... Начальница здесь ещё?
— Не, она вчера с ребятишками укатила, сказала, что дня через три вернётся посмотреть что да как.
— Ясно всё с тобой: кот из дома, мыши в пляс. А пёс твой где?
— А пёс его знает, бегает где-то, он сам себе хозяин.
— Ладно, понятно. Ключи давай.
— Так их ещё не приносили...
— В смысле, не приносили? Откуда? Юра, мать твою!
— Вчера, как все уехали, вечером то бишь, Валентина пришла, новая уборщица, сказала, что ей в город срочно надо, попросила ключи, чтоб за ночь корпуса прибрать, полы помыть и уехать. Я так понял, что с начальницей они договорились.
— Юра, ёманарот, сутки прошли! Сутки! И куда она делась? Давно спишь? Она тебя, походу, тоже не добудилась. А дубли где?
— Вот только прилёг! Дубли в администрации, ключ от администрации у Валентины. Да не ругайся ты, давай лучше по писярику?
— Я те дам по писярику! Пойду уборщицу твою разыскивать, если она не свалила ещё. Где ключи теперь искать? Фонарик есть? Ага, ладно. И не спи!
Отец вышел в морозную темноту, включил фонарь и стал шарить лучом по дорожкам, пытаясь отыскать свежие следы. Ничего. Добравшись по узкой тропинке меж сугробов до первого корпуса, подёргал дверь — заперто. Обойдя здание, направился ко второму — и тут, окинув взором тёмные силуэты корпусов, понял, что смысла искать уборщицу в лагере нет, так как ни в одном окне не горел свет. Ну, ясное дело, вымыла полы, не добудилась этого алкоголика и ушла. Уехала в город. Снег валит не переставая, все следы уже замело. Но ключи-то она не могла с собой забрать! Значит оставила в гостинице.
Тут стоит отметить, что эти рассуждения были не лишены логики: уборщица Валентина не жила в «Лесной сказке», как и многие повара, например, — они работали в лагере лишь во время смен, селились в гостинице, которую им оплачивало руководство лагеря, а после отъезда детей возвращались в город или в свою деревню. Домой, в общем.
Отец вернулся в сторожку, объяснил дяде Юре свои догадки, заставил его снять с калитки цепь и отправился в гостиницу. Похолодало. Папа опустил уши шапки и мысленно поблагодарил жену за то, что она заставила его надеть валенки. Но в гостинице его ждало разочарование — да, всё верно, Валентина вчера вечером около восьми ушла в лагерь, но с тех пор не возвращалась. Проклиная всё на свете, отец зашагал обратно к КПП. Ты, уважаемый читатель, наверняка уже думаешь, как и я, что нет бы моему бате забить болт на этот осмотр, отложить его до завтрашнего дня и бежать домой — утро вечера мудренее, как говорится, — но человека упрямее моего отца днём с огнём не сыщешь.
— Юра, мать твою растак, что за херня у тебя тут происходит? Где человек-то?
Сторож лишь виновато пожал плечами. По глазам было видно, что с момента, как отец ушёл в гостиницу, одним писяриком точно не обошлось.
Пока батя грелся у печки, мужики рассудили, что Валентина не рассчитала сил, устала и легла поспать в одной из комнат. Но в голову уже лезли и скверные мысли: вдруг споткнулась на лестнице или поскользнулась на мокром полу? Почему тогда свет нигде не горит? Или током её шандарахнуло, а пробки выбило? Отец встал:
— Ладно, идти надо. А то, может, счёт на минуты идёт.
— Не нагнетай, дрыхнет она где-нибудь без задних ног, вот и не объявилась, — довольно неуверенно произнёс сторож.
По своим старым уже едва различимым следам папа вновь дошёл до первого корпуса, подёргал дверь — заперто. Новых следов на крыльце не появилось. Лагерь по-прежнему тонул в кромешной тьме, лишь прямо через поле вдалеке виднелись огни нашего дома. У второго корпуса тоже никаких следов, дверь закрыта. Негромко ворча, отец брёл между сугробами по дорожке к третьему корпусу, направляя луч фонаря прямо на окна, как вдруг ему почудилось, что на крыше промелькнул чей-то силуэт и исчез в темноте. Человек. Отец встал как вкопанный, по коже побежали мурашки.
— Так, успокойся. Накрутил в голове чепухи, вот и мерещится чёрт-те что. Время ещё детское к тому же, — успокаивал он себя.
Постоял, посветил наверх — ничего. Поводил лучом по фасаду корпуса. Гробовая тишина, только кровь в ушах стучит. Оглянулся — прожектор на сторожке никуда не делся. «Надо было его на территорию развернуть», — с этой мыслью батя дошёл до очередного крыльца; снова нетронутый снег. Ни на что не надеясь, он с силой дёрнул дверную ручку — и едва устоял на ногах, хватаясь за распахнувшуюся створку. Наконец-то!
Корпуса в «Лесной сказке» были типовой планировки: холл, два «зеркальных» крыла, три этажа. Родного плана зданий у меня, конечно, нет, но удалось нагуглить вполне правдивый план эвакуации второго этажа (на первом этаже, соответственно, у входной двери расположен ещё тамбур-прихожая):
Щёлкнул выключатель — под потолком, перемигиваясь и тонко дребезжа, загорелись люминесцентные лампы. На пожарном щите висел полушубок и пакет с вещами, возле батареи лежали сапоги.
— Ладно, уже кое-что, — пробормотал отец и что есть силы крикнул, — Валентина!
Голос, отражаясь от стен, гулко разнёсся по лестничным пролётам. И снова безмолвие. Батя обшарил карманы шубы, заглянул в пакет, даже сапоги проверил — ключей нет. Вошёл в холл, снова гаркнул. Замер, прислушиваясь. Тишина стояла такая, что он слышал своё сердцебиение. В каждом холле по стенам стояли стулья, один диван, стол у подоконника, пара ростовых зеркал против друг друга. Всё как всегда, ничего необычного, за время работы отец видел эту картину уже много раз (изобразил схематично):
Чуть слышно шуршали по полу валенки, над головой жужжали лампы, нагоняя тоску. Он надеялся, что вот сейчас откроет дверь очередной комнаты, а там на кровати безмятежно спит эта Валентина, представлял, как он её разбудит, как они вместе посмеются над этим нелепым происшествием и благополучно разойдутся. Заглянул в туалет и сушилку — безрезультатно. Кладовки были заперты на ключ. Правое крыло — то же самое. Второй этаж — голяк. Взлетев по лестнице на третий этаж и отворив дверь в холл, он чуть не опрокинул полное ведро со шваброй. Нашлась, етить-колотить! Воспрянув духом и будучи твёрдо уверенным, что наконец-то обнаружит спящую уборщицу, отец ринулся распахивать комнату за комнатой, зажигая в них свет, но, дойдя до последней в правом крыле, обмер — пусто.
— Валя! Валентина!
Снова гулкое эхо — и мёртвая тишина. На душе стало очень скверно. И тут в левом, противоположном, крыле оглушительно хлопнула дверь. Отец застыл и почувствовал, как по спине потекла ледяная струйка пота. Храбрясь из последних сил, он произнёс в пустоту:
— Валя? Валя, ну хватит уже, заканчивай.
И вдруг прямо над ухом кто-то тихо, но отчётливо прошептал:
— Стой где стоишь.
Отец побелел, в ужасе отшатнулся и, никого не увидев рядом, больше не медлил ни секунды: бросился по коридору к выходу, перескакивая через несколько ступенек, сбежал вниз, пулей вылетел наружу и не оглядываясь понёсся к сторожке. На бешеный град ударов из-за двери появился удивлённый дед.
— Ты чего? Смерть увидел, что ли? Нашёл Вальку-то?
Батю потряхивало минут десять. Сторож в изумлении глядел на отца, покачивал головой и причмокивал губами, терпеливо ожидая, когда тот заговорит.
— Юра, какая-то чертовщина тут творится!
— Ну какая тут чертовщина! Ты где так долго ходил? Нашёл её, что ль? — хитро подмигнул дед.
— Давай, одевайся, пойдём.
— Да куда я пойду! Чего случилось-то?
— Пойдём, тебе говорят. До третьего корпуса. Меня караулить будешь. Пёс объявился?
— Да где там, он может и неделю пропадать!
— Ну, давай, давай, одевайся, собирайся... Шустрее.
Пока сторож, чуть пошатываясь, плёлся позади, отец вкратце рассказал о случившемся, но про шёпот и про то, что чуть в штаны не наложил, ясное дело, умолчал.
— Вот ведь дурная баба, а! А вроде даже красивая! На дочь мою похожа. Может, ушла куда?
— Юра, куда она в халате и тапочках уйти могла, м?
Обойдя всё здание по новой, мужики стояли на втором этаже и думали, как быть дальше. Решили всё же сходить до остальных корпусов: выяснили, что везде закрыто, никаких следов. Вернулись, поднялись на третий этаж, где ведро стоит. Отец сел на стул, старался разговаривать как можно громче и вообще производить как можно больше шума, чтобы отогнать страх. Дядя Юра пару раз громогласно выкрикнул «Валентина», прошёлся из крыла в крыло, встал перед отцом и произнёс:
— Ну чё, ментов надо вызывать. И правда чертовщина.
— И чего мы им скажем? Человек пропал?
— А разве не пропал? Расскажешь, как всё было, завтра-послезавтра, может, приедут. Праздники всё-таки...
Сторож крутанулся на пятке и направился к окну. Облокотился на подоконник, втиснувшись между стулом и столом, поглядел в темноту за стеклом и что-то невнятно сказал. Отец переспросил. Дядя Юра стал разворачиваться к нему — и вдруг обомлел, уставившись в противоположный угол. Батя привстал, чувствуя, как страх снова берёт его за горло.
— Ты чего?
Сторож медленно повернул голову в его сторону, поднял правую руку и пальцем потыкал в направлении угла за диваном.
— Она там. Валентина, — почти бесшумно, одними губами проговорил он.
Отец вскочил, подбежал к столу — и остолбенел: в самом углу, наклонившись так, что голова касалась пола, и практически забившись под диван, лицом к стене беззвучно сидела женщина в синем халате. Ноги она подогнула под себя, руки зажала между животом и коленями, тело била мелкая дрожь. Батя шагнул к ней и прошептал:
— Валя. Валентина, что случилось?
Ноль реакции.
— Давай, помоги мне, надо её поднять.
Кое-как оторвав женщину от пола, им удалось водрузить её на диван, но сидела она в той же позе, согнувшись в три погибели. Чтобы заглянуть ей в лицо, дядя Юра опустился на колени — и отпрянул.
— Это не она! — сторож мгновенно протрезвел.
— То есть как это не она? А кто тогда?
— Ну, она... Похожа. Но не она. Лицо какое-то другое. И смотри, она же лысая почти! А у той волосы красивые.
Отец сам опустился на пол, чтобы взглянуть. Глаза Валентины были широко распахнуты, неподвижно смотрели в одну точку, а рот перекосило в жуткой гримасе. Маска, а не лицо.
— Так, Юра, вот теперь точно надо ментов звать. Или скорую. Кого-то надо звать. Просто вилы какие-то. Сиди здесь, охраняй, а я до котельной и обратно.
— Да ты охерел! Я тут не останусь. Ещё и с этой...
— Нет смысла спорить! Я моложе, быстрее, ты можешь и до утра ходить!
— Ладно... Только мигом давай!
Выскочив из корпуса, отец пустился прямо через поле, по целине, посчитав преступным делать огромный крюк. Проваливаясь где по колено, где по пояс, он бежал, шёл, полз к дому, подгоняемый адреналином. Добравшись до телефона, он что-то такое наговорил дежурному, что «бобик» из Казмаски прибыл к воротам лагеря через двадцать минут. Когда отец возвращался к третьему корпусу, то стянул из подъезда чьи-то охотничьи лыжи, а потому домчал за считанные минуты. Сторож стоял на улице и встретил батю со словами:
— Ну нахер там сидеть.
Потом были допросы, проверки, приехали врачи, отца с дядей Юрой мурыжили долго и с пристрастием, вызвонили из города начальницу лагеря — а в итоге сошлись на том, что это несчастный случай: когда Валентина мыла пол в холле на третьем этаже, то двигалась поперёк — от стены к стене. Будучи твёрдо уверенной в том, что в корпусе кроме неё никого нет, она, конечно, не ожидала никого увидеть. И вот, домыв очередной участок, она почти упёрлась в стену, развернулась — и оказалась прямо перед зеркалом, увидев своё отражение. А это отражение отразилось в зеркале напротив, поэтому Валентина вполне могла подумать, что кто-то стоит за её спиной. Плюс воображение сыграло злую шутку — в гулком пустынном корпусе трудно удержаться от пугающих фантазий, особенно когда ты хрупкая женщина чуть за сорок. В общем, испугалась до полусмерти. В буквальном смысле. И в каком-то жутком приступе вырвала у себя почти все волосы. Ходили слухи, что она так никогда и не пришла в себя и впредь не проронила ни слова.
Кто, когда и почему вырубил в корпусе весь свет, никого уже сильно не волновало.
Отец же случившееся с ним в правом крыле третьего корпуса со временем стал объяснять усталостью, наваждением и слуховой галлюцинацией на почве нервного расстройства. Но по спальным корпусам в одиночку никогда больше не ходил.