Глава 36. Пепел надежды⁠⁠

Туман стелился над лагерем Всеволода, серый и липкий, как дыхание смерти, витающее над Вальдхеймом. Костры трещали, бросая слабые отблески на лица солдат, сидящих у огня. Их кольчуги звякали, когда они чистили мечи, а голоса сливались в низкий гул. Женщины у дальних шатров пекли лепешки; их руки, покрытые мукой, дрожали от холода. Запах хлеба смешивался с едким дымом кузниц, где молоты били по железу, выковывая копья для грядущей войны.

Ветер гнал пыль по земле, и в этом сером мареве лагерь казался островом, окруженным морем теней.

Всеволод стоял у шатра. Его багряный плащ висел на плечах — выцветший и изодранный. Глаза, красные от бессонницы, смотрели в пустоту, где звезды прятались за облаками.

Внезапно тишину разорвал топот копыт. Из мглы вырвался всадник. Его конь фыркал, пар вырывался из ноздрей, а кольчуга гонца была покрыта пылью и пятнами крови, запекшимися на железе. Он рухнул с седла, упав на колени перед королем. Грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось хрипами.

Солдаты вскочили — их мечи звякнули о ножны.

Всеволод шагнул вперед. Сапоги оставили глубокие следы в земле. Голос был низким, как рокот грома:

— Говори, что видел.

— Речной Оплот… мой король… Хротгар… он… они резали всех. Мужчин зарубили, детей насадили на копья, женщин жгли живьем… Дома в огне, кровь текла рекой… Мост у перевала… сожжен… Дым все еще стоит… Я бежал… один… Остальные… мертвы…

Гонец поднял голову. Лицо было бледным, как мел; глаза полны ужаса, грызущего его изнутри. Голос срывался, слова запинались.

— В шатер! Все военачальники — сейчас!

Слова гонца ударили Всеволода, как молот. Кулаки сжались. Лагерь взорвался хаосом. Солдаты кричали, их голоса сливались в рев:

— Хротгар проклят!

— Кровь за кровь!

В лагере повис запах страха, едкий и тяжелый, как дым от горящих домов Речного Оплота.

В шатре Всеволод стоял неподвижно. Грудь вздымалась; дыхание было хриплым, как у раненого зверя. В голове звучали слова гонца: «Детей насадили на копья…» Он видел Диану — ее голубые глаза, темные волосы, ее крик. Она могла быть там. Рука сжала рукоять меча; пальцы побелели. Он рявкнул — голос разнесся по шатру:

— Кровь за кровь! Хротгар умрет! Мы идем сейчас, раздавим его, как крысу!

— Мой шпион вернулся с перевала. Он видел ее, мой король. Диана в цепях у Хротгара, в его лагере. Они держат ее там… живую. Но… — Совикус помедлил, и в этой паузе сгустилась тьма, — Хротгар каждый вечер отдает ее на развлечения воинам.

Советник вытянул руку. На ладони лежало маленькое зеркальце — тонкое, с гравировкой в виде лунных лучей. Всеволод вздрогнул. Он узнал эту вещь: зеркальце, которое ей когда‑то подарил купец Сальвио. Диана не расставалась с ним — носила на шнурке у сердца.

Всеволод повернулся. Его глаза встретились со взглядом советника. В груди что‑то треснуло, словно лопнула стальная жила. Лицо короля исказилось — ужас, ярость, отцовская боль смешались в одной гримасе.

«Диана…»

Его маленькая Дина. Его невинная девочка с глазами, как озера под солнцем. Она не заслужила такой судьбы. Не должна была знать, что значит цепями звенеть в чужом лагере, что значит чувствовать на себе чужие взгляды, полные похоти и злобы.

— Это… это ее зеркальце? — голос Всеволода звучал глухо, будто из‑под земли.

— Да, мой король. Шпион сумел выкрасть его. Оно было при ней, когда ее вели в шатер Хротгара.

Всеволод сжал зеркальце в кулаке. Металл впился в кожу, но он не чувствовал боли. Перед глазами — картина: Диана в цепях, ее волосы, когда‑то блестящие, теперь спутаны и грязны; ее руки, тонкие и нежные, скованы железом.

— Он… он трогал ее? — прошептал Всеволод, и в этом шепоте была такая злоба, что даже Совикус отвел взгляд.

— Я не знаю всех подробностей, государь. Но то, что я узнал… достаточно, чтобы понять: она в аду.

В шатре повисла тишина. Только треск огня да отдаленный гул лагеря пробивались сквозь пелену ярости, окутавшую короля.

Он заговорил тихо, но каждое слово падало, как камень в глубокий колодец:

— Если Хротгар коснулся ее, я сожгу его королевство до последнего камня! Мы идем к перевалу — сейчас! Собирайте армию, все до единого! Я вырву ее из его лап, даже если мне придется пройти через ад!

Ложь была тонкой, как паутина, но острой, как кинжал. Совикус знал: Диана ускользнула. Ее ищут наемники, прочесывают леса и тропы, но пока — тщетно. Однако эта ложь была необходима. Она должна была подтолкнуть Всеволода к перевалу, где уже все готово, где в тени ждут темные боги, готовые принять жертву.

— Это безумие, Ваше Величество! — Торвальд шагнул вперед, его лицо потемнело от тревоги. — Мы бросаем Вальдхейм! Оставить стены без защиты сейчас — значит, потерять все! Вспомните о Гарольде! Он идет к нам, за ним двадцать тысяч мечей! Нам нужно лишь дождаться подкрепления — и мы сотрем Хротгара в порошок без лишнего риска. Подождите Гарольда, мой король!

Всеволод медленно повернул голову к Торвальду. Его глаза, налитые кровью, казались глазами безумца.

— Ждать? — прошипел он. — Ты предлагаешь мне ждать, пока армия Гарольда будет топтать дороги, в то время как Хротгар рвет на части мою дочь? Каждая минута его дыхания — это оскорбление для моего рода!

— Но государь, двадцать тысяч воинов… — попытался вставить Торвальд.

— Мне плевать, если за ним идет хоть все воинство небесное! — рявкнул Всеволод, ударив кулаком по столу. — Диана страдает сейчас! Я не дам Хротгару лишнего часа. Мы выступим немедленно.

— А я говорил — надо было уходить морем! — Рагнар недовольно фыркнул, поправляя тяжелую косу. — В лесах мы растеряем половину людей еще до боя, подкрепление нас там не найдет.

— Это ловушка, мой король, — голос Эльсвира Черноворона прозвучал холодно и сухо, разрезая шум в шатре. Он не сводил подозрительного взгляда с советника. — Совикус, откуда такая точность в вестях? Ты знаешь больше, чем говоришь. Это пахнет засадой. А Гарольд… если мы уйдем сейчас, мы разминемся с его силами и останемся одни.

Совикус медленно повернул голову к Эльсвиру. В глубине его посоха багровый камень пульсировал как живое злое око.

— Мой шпион видел ее своими глазами, Черноворон. Сомневайся в моих словах, если хочешь, но помни: пока ты считаешь полки Гарольда, Хротгар забавляется с дочерью твоего короля. Время уходит. Ей не нужны двадцать тысяч воинов через неделю. Ей нужен отец сейчас.

Всеволод больше не слышал их споров. Разум пылал. В памяти всплыл образ Роберта — старого кузнеца, чьи мозолистые руки выковали кинжал для Дианы. Он вспомнил, как смех дочери звенел в кузнице, когда старик учил ее правильно сжимать рукоять. «Ты бы нашел ее, старик… ты бы не ждал подмоги», — пронеслось в мыслях. Тоска сдавила грудь раскаленными тисками, но гнев оказался сильнее, выжигая все сомнения.

Король повернулся к военачальникам. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. Голос стал твердым:

— Довольно! Я сказал — мы идем!

Торвальд открыл рот, желая напомнить о стратегическом преимуществе, которое дает армия Гарольда, но Всеволод рявкнул так, что пламя свечей в шатре испуганно дрогнуло:

— К оружию! Пусть каждый меч встанет в строй! Кто не пойдет со мной — предатель! Кто замешкается — трус! Я хочу видеть Эрденвальд в огне, и я хочу этого завтра!

Всеволод обвел присутствующих властным взглядом, заставив замолчать даже Рагнара.

— Бранн, ты идешь в авангарде. Возьми тысячу мечей. Мы выступим на рассвете.

Король перевел взгляд на своих верных телохранителей. Ярослав стоял у входа в шатер, бледный как полотно. Раны, полученные при побеге из Моргенхейма, еще не затянулись, а изнуряющий кашель то и дело сотрясал его худое тело.

— Ярослав, ты остаешься, — голос Всеволода смягчился лишь на мгновение. — Тебе нужно восстановить силы. Ты сослужишь мне службу, когда я вернусь с Дианой.

Воин хотел было возразить, но новый приступ кашля заставил его бессильно опереться на древко копья. Валрик и Гримар, стоявшие рядом, молча поддержали товарища.

— Валрик, Гримар! — рявкнул король. — Вам я доверяю самое ценное. Вы и тысяча лучших воинов остаетесь здесь. Защита Вальдхейма теперь на ваших плечах. Если Хротгар решит ударить в спину, пока мы будем у перевала, вы должны удержать стены любой ценой.

Гримар коротко кивнул, поправив тяжелый топор на плече, а Валрик прижал кулак к груди в знак верности. Затем из тени шатра вышел Торвин. Пожилой картограф и мудрец, чей лоб был изрезан морщинами, как старая пергаментная карта, медленно поправил свои одежды. Несмотря на возраст, его разум оставался острым, а советы — неоценимыми.

— Торвин, — Всеволод положил руку на плечо старика. — Ты остаешься за старшего в замке. Твой опыт и мудрость будут направлять Валрика и Гримара. Следи за порядком, пока меня нет. Вальдхейм — наш последний оплот, и я доверяю его тебе.

Торвин склонил седую голову, его голос прозвучал негромко, но уверенно:

— Я сберегу то, что осталось от нашего дома, мой король. Да хранят тебя боги на перевале.

Наконец, Всеволод обратился к хранительнице казны Эверине. Из‑под складок своего плаща он достал тяжелый свиток, скрепленный сургучной печатью, и снял с пальца массивный королевский перстень.

— Эверина, — произнес он с пугающей серьезностью. — У тебя самая важная миссия. Ты немедленно отправишься в Миллерию. Бери пятьдесят всадников и скачи во весь опор к королеве Миранде, матери моей покойной жены. Отдашь ей этот свиток и мой перстень. — Он протянул ей вещи, и когда Эверина коснулась их, Всеволод крепко сжал ее ладонь. — Слушай меня внимательно: свиток должен быть передан королеве лично в руки. Я строго‑настрого запрещаю вскрывать его по пути. Если я узнаю, что печать нарушена — милости не жди. Миранда должна узнать правду первой.

Эверина низко поклонилась, пряча свиток и перстень в складках дорожного плаща. В ее глазах отразился лишь холодный блеск королевской воли.

— Да будет так, мой король, — тихо ответила она.

Шатер опустел. Валрик и Гримар вывели Ярослава наружу, Торвин погрузился в изучение планов обороны, а Совикус, затаившийся в углу, проводил Эверину взглядом. В его глазах блеснул опасный огонек — таинственное послание в Миллерию явно не входило в его расчеты.

Гомон стихал за стенами, лишь Совикус остался внутри. Пальцы сжали посох, холодная улыбка мелькнула под капюшоном — словно тень ножа в полумраке. Он слышал, как снаружи Эверина седлает коня, и как Торвин отдает первые распоряжения. Но для колдуна это были лишь затухающие искры старого мира.

Всеволод вышел наружу. Взгляд упал на лагерь: солдаты в спешке бросали припасы в телеги, женщины плакали, прижимая к себе детей. Те смотрели из‑за шатров — лица их были бледны, как у призраков. Но король не видел их страха. Его глаза горели перевалом, где, как он верил, ждал Хротгар.

К утру армия Всеволода двинулась в путь. Багряный плащ короля трепетал на ветру как знамя грядущей войны. Сапоги мерно стучали по подмерзшей земле, меч звякнул о ножны, когда Всеволод поправил его на поясе. Солдаты шли за ним плотной стеной. Кольчуги тускло блестели в предрассветном свете, лица воинов были мрачны, но шаги — тверды.

Лагерь Вальдхейма остался позади. Под защитой Торвина и тысячи верных клинков он все же казался покинутым. Дым от кузниц смешивался с липким туманом, женщины шептали молитвы, больше похожие на стенания о конце света, и их голоса тонули в свисте ветра.

Совикус шел позади всех. Черная мантия сливалась с дорожной пылью и тенями, посох пульсировал багровым светом в такт его шагам. Холодная улыбка, скрытая под капюшоном, кривила губы. Он знал правду: Хротгар не держит Диану в цепях. Но этот поход уже не остановить. Перевал станет могилой Всеволода — ловушкой, которую темные боги сплели специально для короля.

Когда армия растянулась по дороге, а лагерь Вальдхейма окончательно скрылся за пеленой тумана, Совикус свернул с тропы в густые заросли, где реальность казалась зыбкой и тяжелой. Он замер и поднял свой посох — дар, выкованный из хаоса. Багровый камень на его вершине вспыхнул, откликаясь на зов.

Пространство между деревьями дрогнуло, и из самой пустоты соткался Моргас. Его присутствие заставило туман опуститься к земле, а лесные звуки — мгновенно стихнуть. Вороненая сталь его доспехов поглощала свет, а взгляд, лишенный всего человеческого, прошивал Совикуса насквозь.

— Ты потревожил меня, — голос Моргаса прозвучал с необозримой мощью.

Совикус склонил голову, признавая величие собеседника:

— Господин, Всеволод ослеплен и идет к смерти, как мы и планировали. Но он оказался хитрее, чем я думал. Он отправил свою хранительницу казны, Эверину, в Миллерию. У нее его перстень и тайное послание для королевы Миранды. Если Миллерия двинет свои войска на помощь Вальдхейму, наш план окажется под угрозой. Эверина скачет к Старой развилке с полусотней всадников. Они не должны пересечь границу. Я прошу тебя… пресеки эту нить. Пусть их кровь напитает землю прежде, чем они увидят стены Миллерии. Свиток и перстень не должны попасть в руки Миранды.

Моргас медленно повернул голову в сторону дороги, на которой еще не осела пыль от копыт отряда Эверины.

— Мелкие людишки и их ничтожные союзы, — произнес он, и в его словах послышался отзвук бездны. — Миллерия не узнает о судьбе Всеволода. Я лично прослежу, чтобы их путь закончился не успев начаться.

Фигура Моргаса начала расплываться, сливаясь с ночным лесом.

— Иди, Совикус. Твоя задача — привести короля к месту жертвы. О гонце забудь. Она уже мертва, просто еще не знает об этом.

Моргас исчез, оставив после себя лишь тяжелый запах серы. Совикус выпрямился, и довольная улыбка снова исказила его лицо. Теперь последняя преграда будет устранена самим богом хаоса.

Советник вернулся на дорогу и неспешным шагом последовал за уходящим войском, сжимая посох, который этой ночью светился особенно ярко.

***

Через час после битвы лес у реки погрузился в мертвую тишину. Лишь журчание воды над камнями нарушало ее, да редкий крик совы резал воздух, как отголосок ушедшего хаоса. Андрей ехал по тропе, едва держась в седле от изнеможения. Его серый жеребец фыркал, пар густыми облаками вырывался из ноздрей, а копыта скользили по мокрой траве.

Ряса священника, посеревшая от дорожной пыли, цеплялась за низкие ветки. Символ Люминора на его шее пульсировал едва заметным золотым светом, как единственный маяк в этой беспросветной мгле. Андрей шел по следу наемников: он заметил их силуэты на опушке леса еще на закате и, ведомый дурным предчувствием, решил не упускать их из виду.

Вскоре священник натянул поводья: лес расступился, открывая поляну у реки — место, где сама земля кричала о смерти.

— Святой Люминор… — выдохнул он, медленно осеняя себя знаком веры. — Сжалься над их душами.

Кровь блестела на траве темными пятнами в холодном лунном свете. Андрей спешился, его сапоги утонули в перемешанной с землей траве. Он сделал шаг вперед, и дыхание перехватило. Раны на телах были страшными, нанесенными рукой мастера, который не ведал сомнений.

Первым он увидел кривоносого. Громила лежал на спине, его живот был вспорот одним точным, глубоким движением — Святослав распорол его, когда тот пытался ударить сверху. Остекленевшие глаза бандита бессмысленно пялились в пустоту неба.

Чуть поодаль лежал толстяк. Его грудная клетка была буквально разворочена мощным ударом — тем самым, которым воин встретил его рывок. Кровь пропитала его одежду, превратив тело в обмякший, тяжелый тюк.

Рядом, уткнувшись лицом в грязь, застыл быкообразный. Его горло было перерублено почти до позвонков; тяжелый топор, который он так уверенно сжимал, теперь валялся в луже крови, ставшей для него последним ложем.

Четвертый — огромный мужчина — лежал ближе всех к деревьям. Его грудь пересекала рваная рана от меча, нанесенная на развороте. Лицо мужчины застыло в гримасе удивления и боли, будто он до конца не верил, что смерть придет так быстро.

Андрей, преодолевая дрожь, двинулся к кромке воды. Его взгляд скользнул по прибрежным камням, и он замер, увидев еще одного. Положение тела воина показалось ему странным. Тот не лежал в позе человека, сраженного в пылу боя и рухнувшего там, где его настигла сталь. Воина аккуратно перенесли на чистое место, подальше от растерзанных тел наемников, уложили на спину у самой кромки воды, расправив плечи, будто давая напоследок надышаться речной прохладой. Но самым поразительным было другое: его пальцы не были растопырены в предсмертной судороге — они крепко сжимали рукоять меча, лежавшего на груди.

Кто-то намеренно вложил оружие в его руку. Кто-то хотел, чтобы этот человек встретил вечность как подобает герою.

Священник судорожно сжал золотой символ на груди. Он сделал еще шаг, и галька хрустнула под его сапогом. Андрей опустился на колени рядом с неподвижным телом, всматриваясь в бледное, иссеченное шрамами лицо воина. Речные волны лениво лизали подошвы его сапог, а холодный ветер шевелил пряди волос.

— Кто ты, воин? — голос Андрея, слабый и надтреснутый, сорвался на шепот. — Кто проявил к тебе милосердие в этом проклятом лесу? Жив ли ты еще под сенью Света?

Священник протянул дрожащую руку к шее воина, надеясь нащупать хотя бы слабый толчок жизни, в то время как символ Люминора на его груди вспыхнул чуть ярче, откликаясь на близость чьей-то угасающей души. Андрей опустился на колени, не обращая внимания на холодную воду, пропитавшую полы его рясы, и прижал пальцы к шее воина, замирая в ожидании. Пульс был нитевидным, едва ощутимым, словно жизнь внутри этого могучего тела готова была оборваться в любую секунду.

Тяжело дыша, священник начал осмотр. Каждая новая рана заставляла его сердце сжиматься. На плече воина зияла рваная рана от кинжала — удар был такой силы, что лезвие смяло металл, и теперь сквозь разорванную плоть проглядывали искореженные, окровавленные звенья доспеха.

На боку виднелась глубокая борозда от меча. Кровь из нее выплескивалась неровными толчками; алые струи стекали по телу, смешивались с речной водой и растекались по поверхности зловещим багрянцем.

Но страшнее всего была рана в груди. Оперение стрелы торчало прямо из плоти, и ее древко заметно дрожало при каждом судорожном, хриплом вдохе воина. Была и четвертая рана — в бедре. Там, пробив прочную кольчугу и ткань, плотно засела вторая стрела, а из‑под древка сочилась темная кровь, быстро пропитывая штанину тяжелым пятном. Нога воина была неестественно подвернута — стало ясно, что после этого удара он упал и уже не смог подняться.

Андрей смотрел на этот изувеченный металл и плоть, не понимая, какая сила все еще удерживает дух в этом человеке. Он судорожно выдохнул, стараясь унять дрожь в руках.

— Крепись, воин... — прошептал он, потянувшись к своей сумке с бинтами и мазями. — Свет не оставит тебя, пока я здесь.

Из груди Святослава вырвался хриплый, едва различимый шепот, пропитанный предсмертной мукой:

— Диана… спаси ее… она совсем одна…

Андрей от неожиданности вздрогнул. Он узнал этот голос — воин, который был защитой девушки. В душе священника начался настоящий ад: броситься вслед за Дианой или спасти того, кто отдал за нее жизнь? Выбор был мучителен, но долг целителя победил.

Пальцы священника нащупали край стрелы в груди воина — самой опасной раны. В голове крутились обрывки знаний, но времени не оставалось. Андрей сжал в ладони нож — клинок тускло блеснул в лунном свете. Руки дрожали толи от волнения, толи от холода но он заставил себя действовать четко.

— Потерпи, — прошептал он, склоняясь ближе. — Сейчас будет больно.

Первым делом он обрезал оперение обеих стрел — и той, в груди, и той, засевшей в бедре. Аккуратно, лезвием почти вплотную к ранам. Перья осыпались на землю, как мертвые листья. Древки остались торчать, но теперь они не мешали.

Затем Андрей разорвал свой плащ. Он приложил широкие полосы ткани к ране на груди, стараясь не сдвинуть древко ни на миллиметр. Каждое движение было выверено: чуть сильнее надавишь — кровь хлынет. Закончив с грудью, он тут же переместился к ране на ноге. Там, где стрела пробила бедро, кровь пропитала штанину черным пятном. Андрей плотно обложил стрелу тканью, фиксируя ее в кости и мышцах.

Когда ткань легла на обе раны, он начал окончательную фиксацию. Полоски материи обвивали древки, прижимали их к телу, не давая шевелиться. Андрей работал молча, лишь губы шептали молитву.

— Держись, — повторил он, затягивая последний узел на бедре воина. — Я не дам тебе уйти.

Кровь все еще проступала сквозь повязки, но уже не струилась потоком. Андрей проверил фиксацию: и стрела в груди, и стрела в ноге сидели неподвижно. Ткань держалась крепко.

Он поднял взгляд на лицо воина. Святослав лежал с закрытыми глазами, дыхание было поверхностным. На губах застыла темная капля крови, а на лбу — бисер холодного пота.

Андрей на мгновение сжал символ Люминора. Свет амулета освятил местность в его окровавленных пальцах. Осторожно, почти благоговейно, он подложил под раненого свернутый плащ, превращая его в импровизированные носилки. Каждое движение было рассчитано — ни рывка, ни резкого наклона, чтобы стрелы не вошли глубже. Святослав даже не вскрикнул: то ли потерял сознание, то ли собрал всю волю.

Осторожно опустив Святослава на подстилку из плаща, Андрей выпрямился. Лунный свет серебрил кровавые разводы на его руках, но времени на отдых не было. Впереди — десятки верст до ближайшего селения, а за спиной — только ночь, лес и остывающие тела павших.

Он двинулся к первому трупу — кривоносому. Пальцы нащупали пояс, ремни, пустые кожаные подсумки. Ничего ценного. Перешел ко второму — толстяку. Тот был одет в поношенную кожаную безрукавку, под которой в потайном кармане нашлась скрученная пеньковая веревка, еще крепкая, хоть и пропитанная кровью. Андрей аккуратно высвободил ее и проверил на разрыв — выдержит.

Третий труп — быкообразный. У его пояса нашелся моток бечевки и тяжелый охотничий нож. Андрей взял и то, и другое. Взгляд скользнул дальше, к молодому наемнику, который лежал в добротной кольчуге. Андрей срезал кожаную перевязь и нашел еще один прочный шнур, который крепил ножны к бедру.

Он работал быстро, но внимательно: собирал все, что могло пригодиться — ремни, куски кожи, шнуры. В голове складывался чертеж волокуш: две длинные жерди, поперечины и надежное ложе.

Отойдя к опушке, Андрей принялся за дело. Нож легко входил в податливую древесину молодых берез. Он срубил две длинные, гибкие жерди и две поперечины покрепче, зачистил сучья и выровнял концы. Используя найденные веревки и бечевку, он начал связывать каркас. Пальцы, еще дрожавшие от напряжения, теперь двигались с холодной точностью — страх за жизнь воина и за судьбу Дианы придавал ему сил.

Когда основа была готова, он использовал остатки ткани и кожаные ремни наемников, чтобы сплести подобие сетки между жердями. Получились прочные волокуши — концы длинных шестов будут волочиться по земле, смягчая толчки, а передняя часть закрепится на седле.

Андрей вернулся к Святославу. Тот по‑прежнему не шевелился, но грудь вздымалась — медленно, неровно, но уверенно.

— Сейчас, — тихо сказал Андрей, будто воин мог его слышать. — Сейчас мы выберемся отсюда.

Осторожно, стараясь не потревожить зафиксированные стрелы в груди и бедре, он перекатил Святослава на волокуши. Затем обвязал раненого ремнями — не туго, чтобы не сдавливать дыхание, но надежно, чтобы при движении тот не соскользнул на камни. Проверил повязки, еще раз убедился, что древки стрел сидят неподвижно.

Серый жеребец стоял неподалеку, настороженно поводя ушами. Андрей подвел его ближе. Используя свой пояс и найденную у наемника перевязь, он соорудил систему креплений к седлу. Жерди легли по бокам от крупа лошади.

— Готово, — выдохнул он, проверяя последнюю петлю.

Носилки держались крепко, не болтались, не перекашивались. Жеребец фыркнул, будто одобряя. Андрей снова склонился над Святославом, коснулся его запястья — пульс был слабым, но ровным.

— Мы идем, — прошептал он. — Держись.

Подняв поводья, он бросил последний взгляд на место битвы: окровавленная трава, темные силуэты мертвых, лунный свет, играющий на металле брошенных мечей. Все это осталось позади — теперь дорога вела только вперед.

— К северу, — сказал Андрей вслух, направляя жеребца. — К морю. К жизни.