Агроном. Железо и Известь №42⁠⁠

Ярмарка Дикарей

Весьегонское городище, несмотря на громкое название, по сути, было скоплением полуземлянок и изб, лепившихся к высокому берегу реки Молога. Оно встретило обоз Афанасия не хлебом-солью, а дружным, злым лаем волкодавов, хрипящих на цепях, и запахом, от которого непривычного человека выворачивало наизнанку. Пахло протухшей рыбой — «квашенной», как деликатно называли это блюдо местные, а на деле — просто разложившейся в ямах под гнетом. Для народа Меря этот душок был ароматом сытости и дома.

Здесь жили финно-угры. Охотники, рыболовы, лесные люди. Они были кряжистыми, молчаливыми и невероятно суровыми. Взгляды из-под низких лбов, одежда из некрашеной шерсти и рыбьей кожи, руки, которые больше привыкли держать острогу или лук, чем плуг. Они знали цену вещам, но цена эта измерялась исключительно полезностью: "греет", "режет", "кормит". Эстетика здесь заканчивалась на резьбе по кости.

На торжище — вытоптанной тысячами ног поляне у самой кромки свинцовой воды — стоял гул. Людская река бурлила. Здесь торговали тем, что давала северная природа: связками вяленой щуки, жесткой, как подошва; горшками меда, темного и густого; лыком, дегтем и шкурами бобров.

Афанасий, проклиная в душе "тухлый дух" и вспоминая ароматный сбитень в бане у Андрея, загнал свою телегу на пригорке, подальше от рыбных рядов. Он сбросил промасленную рогожу с театральным жестом мага, открывающего шкатулку с чудесами.

— Ну, не подведи, рыжая глина! — шепнул он и выставил первые образцы на откинутый борт.

Зрелище было действительно завораживающим. На фоне местной серости, грязи и черной керамики, посуда Цветы сияла. Краснобокие кувшины, выровненные, словно их точили на станке боги, гладкие, блестящие, ловили скупое северное солнце своими боками. Они казались чужеродными артефактами, пришельцами из иного, совершенного мира.

— Подходи, честной народ! Гляди, не ленись! — завел свою шарманку Афанасий, напуская на лицо выражение бывалого знатока. — Товар редкий, товар знатный! Посуда звонкая, как песня! Вечная, как камень! В ней молоко не киснет, мед не бродит, а пиво само собой крепчает! Налетай, подешевело... нет, подорожало! Только сегодня — меняю чудо на ваши шкуры!

Народ меря, привлеченный необычным цветом и формами, начал подтягиваться. Сначала робко, потом смелее.

Вперед вышел местный старейшина — старик с лицом, похожим на печеное яблоко, и в шапке из куньего меха. Он прищурился, глядя на товар. Его узловатая рука потянулась к пузатой крынке.

— Ишь ты... — проскрипел он, проводя пальцем по гладкому боку сосуда. Ни щербинки, ни бугорка. — Гладкая... Как яйцо. Как девка молодая.

Афанасий просиял. Вот он, момент истины!

— Гладкая, дедушка! И прочная! — он демонстративно щелкнул по краю ногтем.

Дзынь!

Звук был чистым, долгим, высоким. Как если бы ударили по колокольчику. Он звенел в морозном воздухе, заглушая даже лай собак.

Старейшина уважительно кивнул. В мире Меря ценилось всё, что имеет "голос" — значит, духи внутри добрые.

— Красиво звенит, — согласился он. — И ладно скроен. Что просишь за такую?

Афанасий набрал воздуха в грудь. Сейчас он назовет Цену.

— Три белки, уважаемый. За малый. Куница — за большой кувшин. Или бобер.

На мгновение на торжище повисла тишина. Люди замерли, переваривая услышанное.

А потом старейшина отдернул руку, словно глина раскалилась добела. Он посмотрел на Афанасия как на безумца, сбежавшего из лесного сумасшедшего дома.

— Ты белены объелся, купец? Или мухоморов перебрал? Три белки?!

Голос старика сорвался на визг.

— Да ты очумел! Я у своего горшечника Глузда за три белки всю его телегу с потрохами куплю, да он мне еще и спляшет! Три белки — это стрелы! Это нож! Это жизнь!

Афанасий почувствовал, как земля уходит из-под ног, но гонор торговца не позволил отступить.

— Твой горшечник лепит из дерьма и палок! — обиженно выпалил он. — Посмотри на его кривулины! Они ж воду пьют, как губка! А это — камень! Спекшийся в огне! Это на века!

— Камень мне в суп не класть, — отрезал старейшина, разворачиваясь. Его интерес мгновенно угас. Прагматизм победил эстетику. — Мне горшок нужен, чтобы рыбу варить, а не чтоб он мне песни пел. Иди отсюда со своими ценами, ворюга. Найди дураков в другом лесу.

Толпа, следовавшая за вожаком, разочарованно загудела и отхлынула. Чудо оказалось слишком дорогим.

Люди расходились, обсуждая наглость заезжего. Красота красотой, но платить три шкуры за кусок глины? Это было немыслимо. Никто не понимал, за что переплачивать. Горшок — это функция. Емкость. Если в нем каша варится, и он не течет прямо сейчас — он годен. А ровный он или кривой — на вкус ухи не влияет.

Афанасий остался один у своей телеги с "сокровищами", которые в одно мгновение превратились в никому не нужный балласт. Холодный ветер с реки дунул ему в лицо, принеся запах тухлой рыбы и горький вкус провала. Он понимал: если он сейчас не продаст, ему нечем будет кормить лошадь на обратном пути. И придется есть собственные, пусть и красивые, но совершенно несъедобные черепки.

Смех и Позор

К полудню Афанасий окончательно потерял не только голос, но и веру в человечество. Он сидел на козлах своей нарядной, но бесполезной телеги, сжимая в руках плеть так, что костяшки побелели. Вокруг бурлила жизнь, шла торговля, но его обоз обтекали, как зачумленный остров.

Прямо напротив, насмешливо щурясь из-под лохматой шапки, расположился местный гончар Глузд. Вид у него был, под стать его товару — неказистый, кривобокий и насквозь пропахший дымом. Перед ним на грязной рогоже были навалены груды его творений: черные, ноздреватые, похожие на обгоревшие кочки на болоте. Эти горшки были уродливы. Их стенки были разной толщины, дно качалось, а горлышки напоминали раскрытые рты птенцов.

Но они продавались.

Очередь к Глузду стояла бойкая. Хозяйки меря подходили, бросали в кучу пару сушеных рыбин или горсть лесных орехов, хватали первый попавшийся черепок и уходили довольные. Дешево и сердито. Разбил — не жалко. Купил новый за пучок травы.

Глузд, видя пустую телегу "конкурента", вошел в раж. Он, привыкший быть монополистом в этой грязи, чувствовал свое превосходство.

— Эй, богатей! — орал он, брызгая слюной сквозь щербатый рот. — Что, не берут твои золотые унитазы? Вез бы ты их обратно к своему колдуну, пусть сам в них гадит!

— Звонкая! — передразнил он Афанасия, стуча деревянной ложкой по своему горшку (звук был глухой, как удар по бревну). — У меня тоже звенит! Если мелочь туда бросить!

Толпа, собравшаяся поглазеть на битву торговцев, разразилась хохотом. Людям нравится, когда "выскочек" ставят на место.

Местные пацаны, чуя безнаказанность, осмелели. Они подбегали к телеге Афанасия, строили рожи и швыряли комья мокрой земли в сверкающие бока кувшинов. Грязь с чавканьем прилипала к глазури.

— Эй, дядя! — пронзительно визжал самый чумазый шкет. — А если я перну в твой горшок, он зазвенит? Или треснет от натуги?

Смех превратился в рев. Женщины утирали слезы, мужики хлопали себя по ляжкам. Афанасий сидел красный, как рак, который сварился в собственном соку. Жар стыда полз по его шее к ушам.

Ему, бывалому торговцу, который умел втюхать лысому гребень, устроили публичную порку. Его профессиональная гордость была растоптана сапогами дикарей. Он чувствовал себя шутом на королевской свадьбе, которого раздели догола.

— Говорил же, — шептал он, глотая злые, бессильные слезы обиды. — Дорого. Никому не надо. Эх, Андрий... чтоб тебе пусто было с твоей наукой. Подвел ты меня под монастырь. И себя подвел, и меня в долги вогнал. Теперь хоть вой. Придется за бесценок отдавать, за рыбий хвост, лишь бы лошадей покормить и ноги унести, пока не побили...

Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы униженно объявить "распродажу века" — всё за рыбину, — и признать поражение перед торжествующим Глуздом. Рука его потянулась к вожжам, чтобы уехать прочь от этого позора.

Но вдруг, как вспышка молнии в темноте, в его мозгу всплыло лицо Андрея. Его холодный, уверенный взгляд и тихий голос в бане:

«Магия свежести. Фокус.»

«Не продавай. Найди самую горластую бабу. Это инвестиция».

Афанасий замер. Он опустил руку к поясу, под широкий кафтан. Там, в тепле его собственного тела, пригрелись три небольших, но идеальных горшочка с пометкой "крестик". Последняя надежда. Его козырь в рукаве, который казался бредом сумасшедшего еще утром, но теперь стал соломинкой утопающего.

Торговец медленно слез с телеги. Выпрямился. Стряхнул с плеча прилетевший кусок грязи. На его лице больше не было выражения побитой собаки. Появилась злая, азартная решимость игрока, идущего ва-банк.

Он обвел взглядом гогочущую толпу.

— Смеетесь? — пробормотал он. — Смейтесь. Хорошо смеется тот, у кого молоко сладкое. Ну-ка, где тут у вас самая громкая глотка?

Его глаза сканировали ряды, ища цель. Цель должна быть крупной, заметной и авторитетной. Тот, кого нельзя высмеять. Тот, кто заткнет любого Глузда одной левой.

И он нашел её.

Стратегический подарок

Афанасий продрался сквозь гогочущую толпу, словно ледокол сквозь весеннюю шугу. Его взгляд был зафиксирован на цели. Целью была Тётка Малуша.

Это была не женщина — это была стихия. Глыба. Монумент весом центнера в полтора, обернутый в необъятную юбку и повязанный платком так туго, что щеки нависали над узлом. Она стояла у своего прилавка, заставленного корчагами с молоком, творогом и сметаной, и отчитывала тщедушного мужичонку, который имел неосторожность усомниться в качестве её товара.

— Скисло?! — ревела Малуша так, что у волкодавов уши прижимались. — Ах ты, недомерок, глист болотный! Да жара такая стоит — рыба в реке варится! Само скисло, солнце виновато, а не я! Или ты думаешь, я в ведра плюю?

Мужичонка втянул голову в плечи, пытаясь стать невидимым, но Малушу уже было не остановить.

— Ты мне еще расскажи, как коров доить! — продолжала она наступление. — Моя Зорька траву чистую ест, не чета твоей козе, что репей жует! Бери, что дают, или вали!

Это был идеальный кандидат. Инфлюенсер V века. Если она скажет, что небо зеленое — половина рынка к вечеру будет видеть зеленые облака, лишь бы не спорить.

Афанасий решительно подошел к телеге, достал флягу с водой (чистой, которую Андрей заставил взять в дорогу) и, не жалея, ополоснул одну из "контрольных" крынок. Выплеснул воду веером, чтобы брызги блеснули на солнце. Это был жест не гигиены, а магии — демонстрация ритуальной чистоты.

Затем он, растолкав зевак, шагнул прямо в зону поражения Малуши.

— Хозяйка! — гаркнул он голосом базарного зазывалы, привыкшего перекрикивать шум колес.

Малуша осеклась. Обернулась. Увидела перед собой того самого купца-неудачника, над которым только что потешалась вся ярмарка. Её глаза сузились.

— Слышу, беда у тебя, мать честная! — продолжил Афанасий, не давая ей открыть рот. — Молоко не держится? Солнце виновато, говоришь?

Малуша уперла руки в необъятные бока.

— Тебе-то что, пришлый? Свои черепки продать не можешь, решил мне советы давать? Иди отсюда, пока я тебя сметаной не облила. Она, поди, дороже твоих горшков стоит!

— А то! — Афанасий пропустил оскорбление мимо ушей. — Твоя сметана — золото. А твоя посуда — дрянь. Решето.

Толпа ахнула. Оскорбить посуду торговки молоком — это все равно, что сказать воину, что его меч ржавый.

— Чего?! — лицо Малуши начало наливаться багровым цветом гнева.

— Поры, мать, поры! — затараторил Афанасий, поднимая вверх свою крынку. — Твой горшок дышит! Кислятину старую впитал, бактерий (Андрей научил его этому страшному слову, хоть он и не понимал смысла) развел! Ты свежее льешь, а стенки его уже в простоквашу превращают! А у меня...

Он сунул ей под нос свой сосуд.

— ...Камень! Стекло! Звенит!

Малуша хотела было выбить "дрянь" из его рук, но невольно принюхалась. От горшка не пахло ничем. Ни старым молоком, ни затхлой глиной, ни дымом. Чистотой.

— Ну и что? — буркнула она, сбавив тон.

— А то. Возьми. Даром.

Она опешила. Рот приоткрылся.

— Даром? Ты, купец, спятил? Или за красивые глаза? — она хохотнула, и её необъятная грудь заколыхалась. Толпа захихикала: «Ишь, клинья подбивает к Малуше!».

Афанасий стал серьезным. Сейчас он играл по-крупному.

— За честный опыт, хозяйка. И за твою правду. Налей сюда вечернего удоя. Парного. И поставь на солнцепек. Вон там, на прилавке.

Он указал на самое жаркое место.

— А рядом поставь в своей обычной посудине. Той, что Глузд лепил. И не накрывай тряпицей мокрой. Пусть жара бьет.

— И чего? — Малуша взяла горшок. Он был тяжеленьким, гладким, приятным на ощупь. Руки сами легли на его бока.

— А того. Завтра в полдень приду. Если молоко в моей крынке скиснет...

Афанасий обернулся к толпе, в которой уже стоял и ухмыляющийся гончар Глузд.

— ...я тебе, мать, всю свою телегу отдам. Со всеми шкурами, зерном и горшками. Даром. И в придачу... — он набрал воздуха, чувствуя, как холодеет спина от собственной наглости, — ...спляшу голым на этом столе! Чтобы весь торг видел, какой я дурак!

Рёв восторга прокатился по площади. Такого шоу здесь не видели давно. Голый купец, пляшущий на столе, стоил дороже любых ярмарочных скоморохов.

Глузд завопил:

— Соглашайся, Малуша! Хочу видеть его задницу! Пусть попляшет!

Малуша посмотрела на Афанасия. На его бледное, но решительное лицо. Потом на горшок. Бесплатная посудина — это всегда хорошо. А целая телега товара... Она была женщиной азартной.

— Спорим! — гаркнула она так, что вороны с деревьев сорвались. — Слышали, люди добрые?! Завтра этот хвастун будет плясать без порток! Эй, Зорька, готовься! Будем проверять заморские чудеса!

Она бережно поставила крынку Цветы на прилавок, потеснив свой товар.

Пари было заключено. Афанасий, поклонившись в пояс, отошел к своей телеге. Его спина была прямой, но ноги дрожали. Пути назад не было. Завтра либо триумф, либо позор, от которого не отмыться до конца жизни. Он сделал всё, что велел "Колдун". Осталось положиться на физику, химию и немного удачи.

Долгая Жара

В этот день солнце решило проверить мир Меря на прочность. Оно висело в центре бледного, выцветшего от зноя неба, как раскаленный пятак. Ветер умер. Пыль на дороге не оседала, висела в воздухе, забивая ноздри.

Торговля к вечеру свернулась — все живое спряталось в тень под навесы, телеги, в речную воду. Даже собаки перестали лаять, лениво ловя мух на лету.

Афанасий не ушел в тенек. Он лежал под своей телегой, прижавшись спиной к дубовому колесу, и с суеверным ужасом смотрел в щель между бортами соседнего обоза на прилавок Малуши.

Там, на самом солнцепеке, стояли два горшка.

Один — черный, пузатый, местный. Глиняный уродец Глузда.

Второй — рыжий, глянцевый, творение Цветы.

Они жарились. Афанасию казалось, он видит, как дрожит воздух над ними. Это была не просто жара. Это был инкубатор. Идеальные условия для Lactobacillus. Для тех самых бактерий, о которых ему толковал Андрей, рисуя прутиком на песке кружочки и палочки.

— Двадцать пять... нет, все тридцать градусов... — шептал он, вытирая пот со лба рукавом. — Самая бродильная погода. Матушка Макошь, ну не дай пропасть! Пусть Андреева магия сработает. Ну что ему стоит, он же колдун?

Рядом, скрипя лаптями, прошаркал Глузд. Гончар выглядел довольным, словно кот, укравший сливки. Он присел на корточки у телеги Афанасия, жуя смолу.

— Что, трясешься, купец? — ехидно спросил он. — Зря трясешься. Судьба она такая. Молоко не вода, оно скиснет. Против природы не попрешь. Готовь задницу для пляски! Вся деревня придет посмотреть на твой срам! Я даже, так и быть, подыграю тебе на бубне!

Глузд заржал и пошел дальше, насвистывая. Для него исход был очевиден. Любой горшок, постоявший на такой жаре с парным молоком, к вечеру давал простоквашу. Это был закон бытия.

Но Афанасий знал секрет. Поры.

Глузд лепил свои горшки из тощей глины с песком. Стенки были толстыми и рыхлыми, как губка. В микроскопических трещинах годами жили бактерии. Мытье речной водой только бодрило их. Стоило теплому молоку коснуться такой стенки, как невидимая армия бросалась в атаку, превращая лактозу в кислоту. Стенка работала как закваска.

Горшок Цветы был монолитом. Каолин, кварцевая мука, температура 1100 градусов в горне. Стенка спеклась в стекло. Гладкая, как лед. Бактериям негде было спрятаться. А кипяток, которым Афанасий ошпарил его перед передачей, убил тех немногих, что могли быть на поверхности. Молоку внутри предстояло бороться только с тем, что попало в него из воздуха или от коровы. А это давало фору. Огромную фору.

Ночь принесла облегчение лишь телу — жара спала до терпимой духоты. Но разум Афанасия кипел. Ему снились кошмары.

Снилось, что он стоит голый на столе, а Андрей, вместо того чтобы помочь, кидает в него гнилые репы и кричит: «Плохой продавец! Маржу потерял!».

Снилось, что из горшка лезет тесто и душит его.

Он проснулся еще до рассвета. Рубаха липла к спине.

Над торжищем вставал туман.

— Ну всё, — выдохнул он. — Час суда близок.

Утро потекло медленно, как патока. Торговля шла вяло — все ждали Полудня. Люди перемигивались, тыкали в него пальцами. Мальчишки заранее занимали места у прилавка Малуши, как в цирке.

Афанасий сидел, вцепившись в борт телеги.

— Если прокиснет, — думал он, — прыгну в реку и уплыву к варягам. Или к волкам. Но плясать не буду. И в деревню не вернусь. Милада убьет.

Солнце достигло зенита.

Малуша вышла из своего шатра. Она потянулась, хрустнув суставами, и направилась к прилавку. В руке она держала черпак.

Вокруг неё моментально собралась толпа. Тишина повисла такая, что слышно было, как жужжит муха над кучей рыбьих потрохов.

Афанасий поднялся. Ноги были ватными. Он шел к месту казни, чувствуя на себе сотни насмешливых взглядов.

— Ну, купец, — пробасил Глузд, стоявший в первом ряду. — Молись своим богам. Хотя тут и боги не помогут. Жара свое дело знает.

Малуша подошла к горшкам. От обоих тянуло теплым, густым запахом молока.

Она взяла черпак.

Настал момент истины.