Раскидывают этап. Шушукаются в бараке:
— Как он выглядит-то?
— Да как сантехник. С вантузом в жопе. Просто грязный уебан из ЖЭКа.

Приводят Ваню. Погоняло — Курган. Видимо, оттуда.

Действительно забитый, сгорбленный, высохший мужичок. Рост невысокий. Шаркает. Волочит ноги. Беспрестанно оглядывается, вылезая вбок из-за плеча. Даже свои, обиженные с отряда, не хотят с ним общаться. Сторонятся. Ставят Ваню на вечную уборку в дальняк.

Проходит время. Сижу по своим делам на унитазе. Заходит Курган. Козлы всех предостерегали: не общаться, вопросы не задавать. Но сейчас мы вдвоём.

— Ваня.

Он поднимает на меня глаза с изумлением. Его так, возможно, только мама звала.

— А чё, Вань, много тебе сверху прихуячили? Всё твоё, что ли?

Впервые за долгое время он слышит слова живого сочувствия.

— Не, Лёх. Два износа моих. На другое месяц били. Трупы и остальное — не моё.

Вглядываюсь. Ваня впервые отвечает прямым взглядом. Обычно ему кричат: «Хули смотришь, тварь? Гриву опусти!»

Глаза у него маленькие, почти щёлки. Настоящее не разглядишь. Но видна усталость и обида. Верю — не всё его. А насколько не всё? Вопрос.

Спустя полгода он уезжает на раскрутку в тюрьму. Всплыл новый эпизод. Предполагаем, будет пыж. У него и так двадцать четыре года, а потолок — двадцать пять.

Ваня возвращается. Пока он в карантине, ко мне прибегает Собака. Обиженный с Гатчины. Мы сидели в тюрьме, я писал ему кассации.

— Прикинь! Добавили Кургану! — орет Собака.
— Ну?! Сколько?
— Полгода. Там ещё труп с износом.

Как такое возможно? Полгода за труп? Не пыж, а полгода. Расчёт хитрый. Если всплывет ещё, можно по месяцам до двадцати пяти лет раз шесть добавлять.

Нет сомнений. Несёт Ваня на себе груз чужих грехов. По итогу вряд ли освободится. Никому не нужна огласка. Мало ли, заговорит когда-нибудь.

Банный день. Юра идёт по локалке. Флегматик и ультрапохуист. Руки в карманах.

Подлетают к нему дневальные:
— Ты в баню собирался?
— Ну да.
— А где тогда мешок с вещами?
— Хрен его знает. Потерялся куда-то.

— Куда? Пошли искать. Нельзя же в баню без вещей идти.

Искали, искали. Нету. Фигня какая-то. У всех сложенные пакеты перед баней подготовлены. Его пакета нет.

Видят Вова ведёт себя подозрительно. В свой пакет заглядывает часто с недоумением заглядывает. Подводят Юру к Вове.

— Это твой? — спрашивают.

Юра осмотрел. Абсолютно без эмоций.
— Мой.

Вове:
— Какого хера ты, придурок, чужие вещи берёшь?!
— Не знаю. Пакет был немного похож на мой.
— А вещи, блядь?! Кретин вислоухий! Вещи-то внутри чужие! Не твои!
— Да вы не волнуйтесь. Я что-нибудь из них себе подберу.

Младший семеник без запинки отвечает:
— А мы здесь не живем!

Вот так выглядит стопроцентное алиби.

Однажды у Льдины спрашивают:
— Слушай, Льдина, откуда у тебя такое погоняло?

Тот делает серьезное лицо. Произносит важным, тихим голосом:
— За холодный, расчетливый ум.

Все замолчали. Прониклись невольным уважением к сокамернику.

Лишь через пару месяцев я встретил земляка Льдины. Случайно узнал правду. Свое серьезное погоняло он получил за то, что летом торговал мороженым на Невском.

Жил-был Ахмед. Шестьдесят лет. Жил с женой. Детей не было.

В посёлке после войны остались разорённые магазины. Кое-где их восстановили. Но очень мало. У Ахмеда стояла пустующая галантерея. Внутри неё он и проводил большую часть времени.

На людях Ахмед постоянно паясничает. Кривляется. Дома — примерный хороший хозяин.

Однажды сидит в магазине. Зовёт с соседней улицы соседа:
— Мага! Оу! Выпить хочешь?
— Давай, — отвечает Мага. — Что не выпить-то.

Подходит Мага к магазину. Ахмеда внутри не видно. Мага кричит:
— Магазин-то закрыт!
— Пришёл уже? — раздаётся голос Ахмеда.
— Ну да.
— Ну и… Иди на хуй отсюда!

Мага плюнул. Пошёл дальше.

— Вот здесь подпиши. Здесь и здесь. Это то, что ты ругался матом. Отправим за тобой нарушение.

Я молча подписываю. Даже не сопротивляюсь.

— Смотри, твоего кореша мы отправляем другим поездом, чтобы вы не пересекались. Так что езжай спокойно и не думай, что вы там встретитесь. Что ты начал быковать? Спокойно бы всё решили. Мы сами видим, что он пиздит. А ты начал нас оскорблять, ну, уж извини. Пришлось принять меры.

Я выхожу из отдела. Рядом на баулах сидит недоумевающий дед.

— Ни хуя, прикол. Я думал, тебя совсем не отпустят. Поеду один. Сидел здесь, ждал до последнего. Пойдём, через полчаса поезд.

Я потихоньку выползаю из морока своего сна. Стараясь осознать, что всего этого не было.

Выходим на перрон. Закуриваю сигарету. Оглядываясь по сторонам, опохмеляюсь. Получается всё закончилось. Да. Получается так. И всё равно ощущение недостоверности, не точности, не ясности не покидает.

Я еду домой. А эти садистские игры подсознания теперь со мной, наверное, навсегда.

———————Я бесконечно благодарен вам, дорогие читатели. Надеюсь не разочаровал вашу подписку. Это конец первой части моей истории. Сейчас я пишу продолжение, но выходить оно будет с большими промежутками. Первая часть была написана уже давно, а эту я вытаскиваю, облекая в слова, прямо сейчас. Буду публиковать чаще комментарии. И на первую часть планируется видео с текстом. Ещё раз спасибо. Ту би континует.——————

И наконец, оформив бумаги, я и ещё несколько человек — в том числе, как  понимаю, несколько питерских — приходим в отдел. Что-то нам выдают. Какие-то деньги на проезд. Какие-то копейки.

Подходит Трусов. Это опер отряда. Называет мою фамилию.

Я говорю:

— Да, это я. 

— У тебя сто тридцать пятая?

— Да.

— А как же ты мимо меня прошёл?

— В каком плане?

— Ну, с такими статьями через меня не проходят.

— Да я бесполезный в этом плане. С вами не работаю по страху.

Промолчал.

Это добавило мне немножко гордости. Я его приземлил. Потому что, как правило, по моим статьям сразу ломятся под защиту в оперативный отдел. Просят поддержки. Но, естественно, ничего в этом мире просто так не бывает. За защиту им надо стучать. Докладывать. И так далее.

Можно сказать, что это был последний контакт с зоной.

Выходим сквозь штаб на улицу.

До поезда — а он вечером — ещё ждать достаточно долго.

Едем на вокзал с двумя земляками. Дедом под шестьдесят и ещё «левым» - петухом то есть, закупив по дороге несколько литров водки, майонез, колбасу и что-то там ещё.

В зале ожидания начинаем бухать. Свобода не ощущается никак. Просто с удивлением смотришь на людей, которые бесцельно бродят. И ты можешь делать то же самое.

После первого стакана становишься огромным, могучим. Кажется — действительно всё то, что ты придумал, ты осуществишь.

Выходим курить на крыльцо.

На крыльце, у главного входа вокзала, стоит молодая, симпатичная девушка. С довольно приличным животом. Беременная. Упоротая в мясо.

Начинает со мной диалог. Я понимаю — это какой-то пробив. Есть ли бабки, откуда освободился. В общем, ловит наркокотов прямо на выходе из зоны. Пасет освободившихся.

Я даю ей понять: со мной ничего не выгорит. Не торчу уже много лет. И в целом — щас попью и уеду к хуям собачьим из вашей Перми.

Она уважает то, что я её раскусил. И мгновенно перекидывается на пидораса, который в своё время торчал. Уговаривает его поехать в какую-то деревню. Купить там много-много хороших наркотиков. Дёшево. Он соглашается. Они уезжают.

Мы остаёмся с дедом. Что меня вполне устраивает. Пидорас был довольно склизкий и неприятный.

Бухаем с дедом. Нам довольно хорошо. Около семи вечера. Скоро поезд. Состояние прекрасное. Бодрое.

В зале ожидания внезапно появляется наш «левый». Выглядит крайне взвинченным: весь в поту, глаза бегают, руки дрожат. Из его сбивчивого рассказа понимаем, что его занесло в какую-то деревню в окрестностях Перми с друзьями уже мне известной беременной шпионки. Его там наебали и чуть неотъебали. Чудом спасся.

Мы смеёмся, слушая его рассказ. Но «мы» — это я. Потому что дед старался быть корректным. Его в тюрьме учили не показывать эмоции. Мне же пофигу совершенно. Тем более уже литр во лбу.

Пидорас рассержен тем, что я ему не сочувствую. Но так как у него больше нет денег, просит выпить с нами.

Наливаю ему в отдельный стакан. Хотя на воле уже — кто там знает, что я пил с пидорасом, или что там с пидорасом, или я сам пидорас?.. Насрать. Но в целом соблюдаем приличия. Тем более дед — первоход, он чурается.

Наливаем пидарасу. Пидарас выпивает. Ещё выпивает. Ещё выпивает. Ещё выпивает.

Я выпиваю так же. Глумлюсь над ним.

Плохо помню, что было дальше. Только помню, что я сильно на него наехал, и он куда-то убежал.

Продолжаем бухать с дедом.

Приходит полиция. Вместе с этим. Полиция задаёт вопрос пидарасу:

— Кто из них?

Говорит:

— Он.

И показывает на меня. Я в полном недоумении. Но от пидораса станется что угодно, особо не удивляюсь. Тем более он гниловатый какой-то.

Полиция подходит:

— Этот человек говорит, что вы у него деньги все украли. И, собственно говоря, на них пьёте и не хотите ему возвращать.

Дед молчит. Дед боится всего на свете.

Я начинаю орать просто благим матом. Что я его убью. Что этого пидораса самого развели. Что я здесь вообще ни при чём.

Меня забирают в отдел при вокзале. Сажают в клетку.

Моему недоумению и злости нет предела. Только что освободился. И опять здесь.

Чёрная депрессия накрывает с головой. Я ору. Понимаю, что делать этого не стоит, но уже не контролирую себя. Ору. Кричу. Требую, чтобы меня отпустили. Одели наручники.

Немного успокаиваюсь. Алкоголь в большом количестве всё-таки действует. Перестаю нервничать. А вот тут, как оказалось, именно нервничать и надо было.

На пульте у ментов звонит телефон. Они смотрят на меня. Кивают. Подходят. Открывают камеру:

— Выходи.

— Куда?

— Вызывает начальство. Пошли.

Идём по каким-то коридорам. Заворачиваем направо, налево, наверх, вниз. Приходим в комнату. Там сидит подполковник. Смотрит на меня:

— Снимите наручники. Пусть сядет.

Я сажусь. Называет моё имя, фамилию.

— Щас мы тебя передадим. И спокойно поедешь в свой Санкт-Петербург.

Передадим?.. Все мои страхи. Все те, которые я за последние спокойные месяцы пытался забыть. Они словно в один момент встали передо мной. Мерзкая вездесущая Горгона.

Дикий колотун. Озноб. Я даже не могу связывать слова.

Кое-как спрашиваю:

— Что происходит?

Он молчит. Выходит из кабинета.

В кабинет входит…

Растягиваю то, что у меня осталось. Чай, курево. Окончательно надел на себя броню. Никому ничего не даю. «Нету ни хуя!». Никто уже и не обращается. Все понимают — я готовлюсь уйти. Мне безразличны дальнейшие отношения. Уже никто мне ничего не причешет: ни за тюремное, ни за общее, ни за что. Похуй.

Пасмурные дни. Погода не радует.

Периодически в отряде устраивают какие-то профилактические мероприятия. Заставляют гулять на улице по полдня. Тоже развлечение. В каждом углу локалки на вафельных полотенцах, которые выдают для бани, варят чифир. Весело, задорно проходит прогулка. Полотенце скручивается так, чтобы оно тлело, горело. Делается «морковка». На ней варится чай в алюминиевой пятихатке — поллитровой кружке. Приходится изгаляться. Полотенца у отряда практически все на это ушли.

Единственное, что радует — засыпаю я почти мгновенно. Несмотря на то, что пермское «Радио Болид» продолжает радовать меня разговорами про пизду каждый отбой.

Организм так вошёл в состояние режима, что плавно выключается в десять и включается в шесть.

Так как режим лайтовый, встаёшь не спеша. Да, ты должен выйти на эту зарядку. Особенно тебя никто не тащит туда. Ну, если мент придёт — конечно, тебе будет плохо. А так — всем всё равно.

Шатаешься. Бродишь. Пошёл на завтрак, поел. Пришёл. Ложишься спать на шконку. Пришёл мент — спрыгнул. Ушёл мент — лёг обратно. Опять спишь. Опять встал, опять попил чай, опять погулял. Обед, поел, пришёл, лёг спать, чуть-чуть поспал, погулял.

Из того, как я рассказываю, получается практически пионерлагерь. Даже Кирилл Серебренников так сказал — помню, в каком-то разговоре это пришили к кадрам документального фильма. Но это совсем не так.

Это тёмная клоака. Она поглощает. Отупляет тебя. Вводит в этот режим болота. Болото и инерция засасывают. Не то что развитие — тут даже о поддержании последних моральных или психологических качеств речь не идёт. Не говоря уже об умственных.

Всё это время я хожу, думаю. Этот поганый, долгий месяц.

Наконец — день суда.

Просыпаюсь в пять. Намываюсь, потому что больше не могу уснуть. В шесть — зарядка. Семь. Восемь — завтрак. Пришли с завтрака. Девять. Десять.

Объявляют списки. Я не слышу своей фамилии.

У меня опять сердце ухнуло. Тупик.

Вызывают в штаб, чтобы расписаться за решение суда.

Я не верю своим ушам. Глазам. Всему. Ноги подкашиваются. Счастье вперемешку с недоверием.

Неужели через десять дней я уйду домой?

Подписал. Пришёл в барак. Ответил на все вопросы земляков — подтвердил, что ухожу. Через десять дней.

Сразу начал получать задания: с кем связаться на воле, кому что передать.

Два дня хожу в сомнамбулическом состоянии. Остальное время провожу в подготовках.

Растягиваю всё по мелочам. Собираю бумаги. Договариваюсь, как мне должны принести одежду. В общем, разбиваю остаток своего срока на маленькие-маленькие задачи. И стараюсь максимально продлить время их исполнения. Чтобы просто занять голову и победить тоску.

Ну чем ближе этот день, тем всё менее мне понятно моё социальное, материальное — да какое угодно — состояние, которое меня ждёт.

Вернусь в свою ненавистную коммуналку. Увижу ненавидимых мною соседей. Из одного гвалта и хаоса — в другой.

И как-то не видно перспектив. Чем ближе к свободе, тем менее понятно, что там меня ждёт. С одной стороны, конечно, хочется освободиться. С другой стороны — что я под этим представляю? Нажраться. Погулять. Выебать кого-нибудь.

Всё настолько не устроено… Всё настолько разъебал, что восстанавливать это придётся даже не один месяц.

Я не знаю, куда идти работать. Я не знаю, где взять деньги на первое время. Я не знаю, где найти бабу сразу же. Это вообще с моими — несмотря на то, что я не урод — комплексами одиночки невозможно.

То есть, какой смысл мне вообще освобождаться? Если я настолько не готов, не подготовлен и вообще не понимаю, что там будет происходить.

Порой от этих размышлений охватывает почти паника. Ты перестаёшь понимать вообще смысл твоего существования.

Выйду — напишу Серебренникову. Чтобы взял в кино сниматься. Ну, примерно подобная чушь лезет в голову. Либо выйду — и сразу же мебельную фирму организую. Всё начнёт двигаться, крутиться, вертеться.

Но я понимаю, что у меня в силе характера нет таких качеств, которые позволяют долго, кропотливо что-то создавать. Я быстро охладеваю. Начну что-то — и потом сразу же бросаю через какое-то время. Поэтому ничего я, конечно, не сделаю.

Никакую мебельную фирму. Максимум, что я умею — собирать мебель. Ну и придётся где-то что-то искать. Какого-нибудь дядю, который будет мне платить потихонечку.

С такими мыслями проходят несколько дней. Худею. Не ем. Пью чай, курю сигареты.

Наконец этот день. Да.

Просыпаюсь в пять утра. К тем, кто освобождается, относятся снисходительно. Разрешают им, пока остальные спят, шататься по бараку.

Кипячу воду в нескольких чайниках. Прошу, точнее, ночного дневального это сделать. За пачку сигарет. Просыпаюсь — у меня уже вскипячёная вода.

- Бес, блядь, это ты, говномес старый! Ща придут из-за тебя весь петушатник расхуячат. А если произойдёт сие событие /непонятно с какой целью главпетух периодически использовал архаизмы/…

Сережа делает вид, что достаёт член из штанов. Вова деланно пугается.

- Я тогда тебя тухлая твоя дырень до конца срока в туалете похороню на уборке!

Вову гнёт ниже.

В оперотделе Вову журят и отпускают с богом - рассказывают нарядчики, моментально подхватывающие все события, они живут в нашем бараке и по вечерам делятся новостями. Сашенька жива и радует нас своим флегматичным фланированием по локалке.

УДО! В зоне каждый месяц уходит много зеков. Стараются не рубить. Лишь наиболее отъявленных распиздяев оставляют. За месяц надо мной начинает издеваться весь отряд.

- Сейчас вышел новый приказ прокуратуры. По вашим статьям не отпускают вообще.

- Не! Отпускают. Только я слышал тонну зелени занести надо.

- А у тебя, Алёша, ни тонны, ни гандонны!

Хохот. Делаю вид, что смирился и с таким исходом. Такой поворот не нравится экзекуторам.

- Ещё я слышал сейчас отпускают по вашим статьям по сроку, а у калитки опера вольные встречают: здрасти, воть тут эпизодец всплыл! Проедемте с нами!

Хохот громче. Ну его на хуй! Изображаю ужас. Так, видимо, пойдёт. Отстают.

Процедура простая. Полдня стоишь в штабе ждёшь очередь войти рассказать почему ты - гавно хочешь раньше освободится. Потом ждёшь одобрили тебя или нет. И, наконец, ждёшь суд.

Суматошный день приёма у ментов прошёл муторно, но быстро. Меня характеризовали положительно и колония поддержала мою кандидатуру перед судом. В общем надо сказать – начальник отряда мудила вставил всё-таки своё «фи» и отказался поддерживать. Снял с себя ответственность за выпуск на волю Лектора.

Следует упомянуть ещё один нюанс. Несмотря на большое моё нежелание.

Для того, чтобы отправиться на УДО, необходимо было признать свою вину. Я за весь срок не сознался в этой хуйне. А тут, в конце срока, без давления…

Думал я неделю. Когда увидел бланк подачи заявления, где в конце было написано: «…вину свою признаю полностью. В содеянном раскаиваюсь», понял — юридически эта бумажка ничтожна. Нигде, кроме районного суда города Перми, она не появится. Но даже если когда-нибудь — больное воображение рисует разное — её достанут, то я смогу опротестовать. Это своего рода показания. А они даны без адвоката. Нуль смысла.

Успокоился. Подписал. Похуй уже, как вы там посчитаете. Кто-то…

Приятель мой подогрел меня ещё одним бодяком. До суда досижу с чаем. Но важно не разбрасываться. Суды — то есть рассмотрение наших дел — переносят. И можно уйти не через месяц. Надеюсь на лучшее. Из всего, блядь, худшего!

Отложил сигареты — постирать одежду в бане перед освобождением. Купил «модную» куртку себе у дневального штаба. Эпопея с курткой вымотала. Сначала она пропала по пути из каптёрки в локалку. А половина стоимости уже была отдана.

Прибежал в конце дня запыхавшийся шнырь каптёрки — я уже сходил, поплакался ненароком, что меня кинуть хотят, козлы. Сообщил, что не смогли вынести, но завтра точно будет.

На следующий день появилась пуля. Куртку продали в соседнюю локалку. И человек уже освободился в ней с утра.

Почти каждую неделю уходили удошники. Я поверил.

Но оказалось — кто-то видел на ком-то похожую…

Делать в зоне нехуй. И если можно смастерить событие из любого говна — кто-нибудь обязательно этим займётся. Тем более дико весело было наблюдать за мной. Не жрущим, не срущим, носящимся по локалке в поисках достоверной инфы.

По итогу получил я свою куртку. Какие-никакие ботинки. И счастливый уселся ждать.

Ехать из Перми двое суток. А дома — вообще непонятно, что меня ждёт. На первое время не к кому обратиться совсем. Так хотя бы в более-менее приличном виде передвигаться по городу.

Завтра объявят с утра, кто прошёл суд. Останется десять прокурорских дней подождать и…

— Слышал, распоряжение из Москвы пришло? Что по вашим статьям заворачивать после судов?

Сука ты ебучая! Голова твоя дремучая! У тебя конкретно, блядина в рваных трусах, откуда эта информация? От самого прокурора московского?

Ходят эти говноеды, у которых срока — что у дурака махорки. И ссут в уши придуманными самими же историями.

Не даюсь. Стараюсь не вестись. Но утро предательски сбивает оптимизм.

— Не. Тебя нету.

— Да как так?

— Ну вот как «есть», только наоборот, — улыбается дневальный. — Да не ссы. Ты тут не один. Ещё десятерым перенесли на месяц.

В бараке странно. Я уже почти с ним попрощался. А теперь — словно заново обживаться.

Ебаная система! И что ты сделаешь? К жопе тряпочку приделаешь!

Земляки не скрывают злорадства. Как-то три месяца назад я им не дал кипятильник — потому что один они мне благополучно спалили. И теперь они светятся от восторжествовавшей справедливости.

Сижу в бараке, слоняясь между пищёвкой и телекомнатой. В телевизионной невозможно дышать – выдерживаешь максимум  полчаса. Да и эти полчаса так себе отвлечение.

- Включи, блядь, футбол! Заебал твой фильм уже! Ни хуя не происходит!

- Заебал твой футбол! Зенит – Локомотив, бля! Езжай к себе в Птитер и там болей!

- Да, ёбт! – с другого конца. – Действительно же «Пиранью» уже двадцать раз смотрели!

- О! Объединились земляки! Пиздуйте в Кресты. Там и посмотрите.

- Ага! Напишите явки на парочку эпизодов – вот и посмотрите и «Зенит» и Опиздинит!

Среди пермяков хохот. Нас недолюбливают. Про явки – отсылка к нашим козлячим зонам. У них то всё чёрное.

Читает. В первую же минуту я понимаю, что все основные, хорошие роли разобраны. Мне достаётся роль писаря из новеллы Бабеля с двумя-тремя фразами. Я раздавлен полностью. Ведь я же должен был блеснуть! Перед кем блеснуть? Перед этими зэками? Идиотизм. Но желание самоутверждения не зависит от аудитории, перед которой ты выступаешь, — всё равно перед кем.

Итак, писарь. Ну что ж, будем писарем. Я вам сделаю такого писаря, что зал взорвётся аплодисментами! И вдруг Алекс произносит следующего участника нашего спектакля, повергая всех присутствующих в лёгкое сомнение и смятение.

Оказывается, вместе с нами в спектакле будет участвовать Татьяна Арно — это актриса, журналистка, которая в своё время участвовала в телепередаче «Розыгрыш» с Пельшем. Нам очень интересно, как это будет происходить с организационной точки зрения. Ведь не может же она прямо вместе с нами репетировать. Но этот проект настолько прецедентный и громкий, что многие препоны сняты, и через пару дней выясняется: она действительно будет репетировать вместе с нами, практически без охраны — только в зале будет присутствовать полиция.

Первый же день её появления — в белом летнем платье, очерчивающем формы, — произвёл фурор. Зэки потекли. Шутки вполголоса, потирание рук, возгласы «Эх, я бы ей вдул!» — это самое скромное из всего, что можно было услышать за её спиной. Она сидела рядом с нами, дышала своими духами, выступала с нами на сцене. Все были словно в мареве, в ореоле её сексуальности. Приходили в барак и рассказывали восторженно о её богоподобии.

Репетиции закончены, наступил день премьеры. Весь лагерь на ушах. Прямо в лагерь заходят какие-то режиссёры, какие-то участники этого театрального фестиваля, самая известная из них — Мария Голубкина.

Итак, премьера. Мы на сцене. Моя новелла — первая, и спектакль начинается прямо с моих слов: что-то там про депешу, «от такого-то депеша туда-то»... В общем, очень важно раскладываю свою портупею, планшет или какую-то фигню, на которой я пишу потом, сидя в уголке сцены. Произношу фразу — «что-то ты куда-то иди, что-то там принеси какому-то гонцу». Спектакль идёт, мы бегаем за кулисами, нам весело. Подходит к концу... Из-за кулис смотрим в зрительный зал, нас радует, как реагируют люди.

В конце все выходим на сцену. Миша садится за синтезатор и играет вольную, блюзовую импровизацию. Танцуем — кто во что горазд. В силу какого-то стечения обстоятельств я оказываюсь в центре сцены и зажигаю буквально на пять минут в диком, каком-то безудержном танце. Мне аплодируют студенты, пришедшие из Пермского театрального института, сидящие на задних рядах. Я словно вернулся в свою юность. Словно не было ничего: ни наркотиков, ни алкоголя, ни этого ужаса.

Неделю после этого — холодное опустошение. Словно выдернули, вырвали часть каких-то чувств. Ничего не хочется, нет желаний. Единственное — абсолютно точно: я уже иду на УДО, и осенью я буду дома.

Начальник отряда, дико ненавидевший меня с первого дня, но ничего не могший со мной сделать (так как я был под покровительством замначальника колонии по воспитательной работе), всё-таки находит способ доебаться до меня. Приходит с предложением пройти полиграф. Я сначала соглашаюсь, потом отказываюсь. Полиграф он предлагал пройти для «наиболее полной характеристики моей личности», для того чтобы уже «спокойно можно было меня отпустить на УДО». По его представлениям.

Я посоветовался с одним парнем, который как-то что-то представлял себе о полиграфе, и он мне сказал, чтобы я ни в коем случае этого не делал. Процедура предполагала не один день разговоров с человеком, который её проходит. То есть это не так должно быть: на тебя надели датчики, позадавали вопросы, ты поотвечал и ушёл. Нет. Сначала с тобой должны провести беседу психологи. Понять, как ты реагируешь на те или иные вопросы, чтобы из этого сделать выборку о твоих эмоциональных триггерах, ну и составить своего рода портрет человека, реагирующего на те или иные темы тем или иным способом. Я не знаю точно, насколько правильно это формулирую, но, в общем, перед полиграфом с человеком должна провестись работа. А мне сказали, что ничего этого не будет — просто меня поведут и будут спрашивать.

Решил отказаться. Начальник отряда пообещал мне, что никуда меня не отпустит. Сказал — напишет отвратительную характеристику, чем поверг меня в дополнительный кульбит депрессии вплоть до самого условно-досрочного освобождения.

Сразу же после этой угрозы понёсся к замначальника по воспитательной работе колонии и выдыхнул ему всё это, он лишь ласково улыбнулся — такой радушный Винни-Пух. И говорит: «Не беспокойся, это не твоя забота». В принципе, муки совести меня не терзают, что сдал начальника отряда, потому как с ментами правила порядочных арестантов не действуют. Менты ведут себя с нами как угодно, мы в полном своём праве вести себя с ними точно так же.