alexbichof

— Из воспитательного отдела вызывали, — говорю. — Хотят, чтоб я праздник сделал. В клубе.

— Зачем?

— Там приезжает комиссия какая-то. Надо по общим их, блядь, показателям.

Кивают. Несильно, но поверили. Хотя, даже если не поверили, с моей статьей куда хуже.

Остаюсь на улице. Начинаю сочинять. Жалко, нет чая. Выпить бы крепкого, чифирнуть, раскинуть фантазию.

Итак, что это будет? Сказка. Хохма. Королевство, царство-государство. Государство, нацеленное на исправление осуждённых. Исправный лагерь. О! Государство «Исправа»! Ебать, я - Солженицын!

Главный герой, конечно, Иван. Хочет исправиться. Вот и фабула.

Сама собой появилась песня из фильма «Генералы песчаных карьеров». И новые слова под неё.

Иван выходит. Поёт про свою грустную жизнь. Потом царь появляется. Начальник колонии, то есть. Что-то ему причёсывает про режим. Как за жили-были…

Тут моя буйная фантазия выдаёт фортель. Появляется Электрик. Чинит, носится, суетится. Работает, другими словами. В полупантомиме рассказывает непутёвому Ивану о пользе труда. Оставляет его на испытания. Герой встречает засиженного, ушлого зэка. Пытается развести Ваню на вещи. Герой \молодец\ его отшивает. Победитель встречается с активом. Три веселых парня. Собираются исправляться. Вроде даже что-то поют.

В общем, за сутки наебенил сценарий с песнями.

Почитали. Покивали. Одобрили.

— Собирай народ, — говорят. — И начинай.

Пришёл в барак. В эйфории. Но нету удовлетворения. Халтура всё это сраная. По большому счёту — и копейки не стоит. А впрочем — хоть чем-то близким к специальности займусь. Разомнусь.

Собираю народ.

Удалось подтянуть одного барыгу, которому важно покровительство ментов. Двух козлов по протекции начальника воспитательной работы. Ещё одного пассажира. И как довесок — Саша.

Это отдельная песня. Он обиженный. Живёт отдельно. За всеми его передвижениями следят несколько определённых человек. И много энтузиастов.

Саша — это суровый преступник? Страшный мокрушник? Маньяк-педофил?

Нет. Всё очень просто. Саша — вольный гей. Он манерный, милый мальчик. Сидящий за кражу. Чисто девушка. По его словам, зарабатывал проституцией. Очень вероятно.

Его запихнули к нам на локалку из соображений безопасности. Козлы не позволяют себе никаких вольностей. А на блатном бараке может произойти всё что угодно. Начнут ебать все подряд. Разорвут несчастной Сашеньке всё её трогательное очко.

Теперь же она у меня будет актёрствовать.

Собрались в клубе. Познакомились.

Прочитал пьесу. Раздал скопированные роли. Сразу столкнулся с капризами творческих работников.

Завпромкой, исполняющий царя, захотел костюм. А Сашенька вообще отказалась. Зная не понаслышке типичные черты характера пидорасов, я подумал: девочка хочет, чтобы её уговаривали. Отложил разговор до следующего раза.

Разошлись учить текст. Дай бог, если пару раз прочитают. Но мне это не очень важно. Такой объем за две недели осилим. Тем более, по первому впечатлению ребята к творчеству способны. Не дураки. Да и ладно.

Несколько дней репетируем в комнате с непонятным назначением. Там ремонт и ковролин на полу. То ли она для психологической разгрузки, то ли для встречи с представителями других, исключая православную, религиозных конфессий.

Текст все выучили. Ножками мы всё прошли неоднократно. Артисты захотели на сцену.

А вот тут загвоздка. Музыканты, считающие себя старожилами, не желали уступать нам сцену. Мотивируя тем, что музыка всем понятна и интересна. А то, что мы собираемся предложить — непонятно. Да и вообще…

Со скандалом мы вырываем три дня в неделю. Окончательно став для музыкантов кровными врагами.

Хорошие отношения у меня остаются лишь с солистом Борей, поющем при любом удобном случае «Рюмку водки на столе», и бас-гитаристом Димой. Тот вообще ничего не соображает и не воспринимает происходящее вне своего инструмента.

С Сашей получилась действительно проблема. Он категорически против. Сам репетирую хитрого зэка вместо него.

Начальник по воспитательной работе приходил пару раз на репетиции. Как мне показалось — остался доволен. Услышал душераздирающую песню Ивана. Увидел барыгу, несколько лет торгующего всем, что продается и покупается, в роли электрика, который рассказывал про необходимость трудиться и соблюдение безопасности. Потирая брюхо, ушёл. Он напоминал мне старо пародийного Горбачёва. Импозантного, глупого, богатого.

Ребята втягиваются. Кайфуют.

Это самое главное. В этом «произведении искусства» важна не его художественная ценность. Просто обмен положительными зарядами между участниками. Все и так страдают без понимания.

День премьеры. Показываем для администрации и козлов, нагнанных для массы. Своего рода генеральная репетиция. Комиссия приезжает через три дня.

Закулисье. В просторной гримёрке смеёмся, нервничаем, готовимся. Я волнуюсь. Вдвойне — за себя, за всех, за общее восприятие.

Поехали.

Ваня побежал, вернулся. Показывает большие пальцы. Значит — приём супер.

Сцена с электриком. Мой выход. Наигрываю. Утрирую, как тридцать три слона. Но благодарные, непритязательные зрители хохочут и аплодируют. Не сумев сбить Ивана с правильного пути, я ухожу.

Появляется жизнерадостный актив. Занавес.

Начальник благодарит лично. Благословляет на показ перед комиссией. Но самое приятное — похвала зэков. Прожжённых, циничных людей. Пусть это даже и актив, козлы. Но и от них услышать: «Старик, интересно сделал, мы смеялись» — дорогого стоит.

Даже такая моя халтура понравилась.

Мне показалось, я приобрёл в лагере какой-то вес. Хотя это, конечно, смешно.

Больше всего для меня откровение — внезапно проснувшаяся жажда творчества у моих обращённых адептов. За мной бегает высохший от героина барыга. Десятка срока за убийство. Просит сочинить продолжение этой истории. Его зацепило сценическое творчество.

Я же перегорел. Особенно после разговора с завхозом клуба. Тот прямо сказал: без инициативы администрации ничего делать не надо. Ну и нет никакого желания делать продолжение. Сколько ни сочиняю — ничего не получается. Завхоз — парень недалёкий, но цельный. Что называется, мужичок. Ветеран чеченской. После неё, видимо, так и не адаптировался к воле. Стал воровать. Теперь вот мне рассказывает как жить… А я слушаю. Мне все почти что-то рассказывают. Я таким, блядь, идеальным слушателем стал за это время, хоть в колбу и в музэй эталонов.

Прикалывается один молодой пермяк из приближенных к блатным. Одиночка, вечно кого-то высмеивающий.

— Что, Лёха, отблагодарил тебя землячок за хлеб-соль? — скалится.

Я в непонятке.

— Саша, кореш твой, — уточняет весельчак.

— Реально не понимаю тебя. Шутишь?

— Весь барак веселится, а ты не знаешь? Саша сказал, когда его к завхозу на ковёр вызвали. Будто ты крысишь со столовой масло и жаришь на нём хлеб.

Я застыл. Побежали мерзкие мурашки холодного пота.

Обвинение серьёзное. Как для красного лагеря — запрещено ПВРом обмен, продажа и так далее. Так и для чёрного. Ни под каким предлогом положняк брать нельзя. Тем более из столовой. Столовая, где все продукты поположняку — это общее. Если ты взял что-то — кому-то не досталось. Это крысятничество.

В голове сумбур. Человек, с которым я делился. Выделил его из основной массы. Для меня это непростое решение. На свободе-то с трудом схожусь с людьми, а здесь и подавно. И этот челок делает мне такую пакость. Причём изощрённо выдуманную. Подставляет ещё и моего земляка из столовой.

В бешенстве ищу Сашу по бараку. Нахожу. Шиплю, как гадюка:

— Пойдём в раздевалку.

Все конфликты, грозящие перейти в рукопашную, следует осуществлять именно там. Без свидетелей. Правило, конечно, не распространяется на блатных. Они могут уебать и в бараке, где угодно. Но только по делу. Супер основание.

Саша плетётся за мной. Пропускаю его вперёд. Закрываю дверь. Он стоит, опустив глаза. Мне становится его жалко. Даже бледные веснушки боятся.

— Ты что делаешь? Как ты мог-то? Объясни мне!

— Лёха, меня Рома — это шнырь завхоза — попросил… Ему бы влетело, если бы узнали. Масло было завхоза, а Рома нас угощал…

Саша смотрел в пол. Как провинившийся ребёнок.

Злость перевесила жалость. С возмущением хватаю за грудки.

— А меня не жаль?! Я что тебе плохого сделал?! Ты со мной хлеб ломаешь! Чаем, что есть, с тобой делюсь!

В голове появилось перечисление всех угощений. Меня закоротило.

— А ты мне такую подставу?!

Понурился. Именно это слово здесь подходит. Потому что вижу — эта гадина не особенно переживает. Стоит и молчит.

— Короче. Пройду УДО – ломись с отряда. Переломаю тебя на хер.

Я уверен — ничего, конечно, не будет. Но хотя бы так… напугаю.

Вечером из очереди за хлебом у столовой меня выдёргивает парень. Сытая, откормленная физиономия. Немного с презрением спрашивает:

— Ты такой-то?

Я киваю. Ноги предательски слабеют.

— Пойдём.

Как конченая овца плетусь за ним. Ничто не мешает мне сказать: «Иди на хуй». Но меня так забили за этот срок, что стараюсь избегать конфликтов с теми, кого не знаю. Хотя правильнее, конечно, игнорировать. Но хорошие мысли приходят слишком поздно.

Меня проводят слева через рабочий зал. Там чистят овощи. Зэки с любопытством смотрят на меня. Ещё налево. Белая, чистая дверь.

Сопровождающий открывает её. Пропускает меня вперёд. Уходит.

В комнате холодильники, полки с какими-то коробками. Тусклый свет.

Мне навстречу из-за стола, стоящего посередине, выплывает жирная свинья. Выше меня на голову.

— Закрой дверь. Кто у тебя земляк на кухне?

Мне не по себе. Но я тяну время. Пытаюсь понять, какой расклад возможен.

Не меняя интонации, свинья продолжает:

— Я тебя забью щас на хрен здесь. Мне ничего не будет.

Ноги отделяются. Но по лицу этот пидор об этом не догадается. Я молчу. Смотрю прямо ему в глаза.

— Кто у тебя земляк на кухне?

Знаю, что на нас ничего нет. И всё-таки — скорее всего, из страха — называю имя этого человека.

— Хорошо, — кивает свинья. — Как он тебе продукты передает?

Мне надоела вся эта хрень. И я соображаю как это всё вывернуть.

— Слушай. Давай позовём Сашу, от которого всё это пошло. Пусть он всё это щас повторит. Тогда я что-нибудь, может быть, объясню.

Свинья смотрит пристально. Кивает. Выходит в коридор.

— Слышь, позови этого Сашу из седьмого отряда. Который про этого… — он махнул в мою сторону. — Сказал там.

Ждём 10 минут.

Я успокоился. Мне даже весело. На таком уровне я в состоянии оценить ситуацию. Саша зассыт. Расколется.

Входит «герой». Свинья кивает ему на дверь. Закрывает, нервничая за собой. Остаемся втроём.

— Ну и что? Расскажи-ка нам, как всё дело было.

Саша бледнеет. Краснеет.

— Парни, извините меня… Рома попросил напиздеть, — начинает «герой».

Свинья прерывает его. Поворачивается ко мне:

— Иди.

Поворачивается уже к Саше:

— И что же ты, сучка…

Это последнее, что я слышу. Со злорадным удовлетворением я покидаю столовку.

Незадолго до моего освобождения Саша в срочном порядке переводится в рабочий отряд. Исчезает в соседней локалке.

А я долго испытываю мучения совести. Ведь нехотя подставил своего земляка.

Несмотря на снятие обвинений, земляка только что подвинули по карьерной лестнице. Вернули на очистку овощей. Без реабилитации.

Я тоже ссыкло.

Сижу. Читаю «Homo Фабер». Зовут в штаб. Зачем — надо узнать. У меня там никаких дел нет. В клуб давно не хожу. С операми не работаю. Хрень какая-то.

Поднявшись на третий этаж, спрашиваю дневального, кто вызывал.

— С воспитательного отдела.

Стучу. Захожу.

Мне улыбается полностью седой, но крепкий, аккуратненький подполковник. Замполит колонии.

— Приедет комиссия. И нам надо ей показать представление. Какое-нибудь. На тему «осуждённые исправляются, работают». Ну, что-то в этом роде.

— Понятно. Полит-агитка.

Смеётся. Кивает.

— Ты какого года?

— Семьдесят четвёртого.

— Значит, помнишь, что это такое.

— Конечно.

--- Получится?

--- Сделаем. Напишу сценарий — посмотрите.

— Когда сможешь сделать?

Задумываюсь. Я уже больше десяти лет ничем подобным не занимался. Но ему знать это не обязательно. По легенде я — работающий режиссёр.

- Так значит, он прав?! — исходит на говно Миша.

Вся столовая с интересом наблюдает. Разборки на людях нечастые, они не приветствуются. Хочешь разбить ебло кому‑то — уединяйся или подкарауль без свидетелей.

- Ты мразь! — и я понимаю, что он делает. Он работает на палево.

Резко поднявшись над лавкой — Миша сидит напротив — он бьет меня наотмашь по голове, не причиняя боли, но заставляя дернуться назад и уронить скамейку.

Я на секунду растерялся. Упавшая скамейка, вероломное нападение. Мишу уже оттаскивают, с определенной улыбкой глядя на меня: "Мда, не боец".

- Заткнись ты, придурок, провокатор долбаный!  

Миша шипит в робу , негодует, рвется продолжить бой, зная, что никто его не отпустит.

Я поправляю скамейку, извиняюсь зачем‑то перед столовскими. Ну и идти мне надо туда же, куда увозят его. Пробуксовываю, давая возможность ему отойти на безопасное расстояние. Но иду за ним.

- Да я таких, как он, слизняков пачками душил, давил! Еще чего мне будет пиздеть! Мразь конченная!

Всему есть пределы. И даже несмотря на то, что мне не хочется с ним связываться, мужское достоинство зудит.

- Закрой голову, дьявол! Я тебе сам башку сейчас откручу! — кричу ему в спину.

Миша затыкается и со смехом машет в мою сторону: мол, видали какой. Еще и выпендривается.

Относительная тишина. Приходим в клуб. Тут начинается третья серия.

Миша фолит.

— Кто тебя родил? Воспитал-то такого?! Такая ты нечисть, противно просто! — кричит. Вертит башкой из стороны в сторону. Ищет поддержку зрителей.

Выводит меня из себя. Сраное поведение. Но в открытую драку он не полезет. Кричит надрывно. Для публики. Как кот в борьбе за территорию.

Я всё равно буксую. Всё осознаю, но буксую. Подбегаю. Вместо нормального хука — хватаю за руки. Мешаю ему драться. Вижу это. Одновременно кричу, ругаю его. Смешной финт. Нелепый. Вместе с тем продолжаю держать. Он не сопротивляется. Совершенно обмяк.

Нас растаскивают. Какими-то хитрыми измышлениями меня делают крайним.

— Пиздец тебе в бараке, — расходится Миша. — Лучше туда вообще не заходи. Похороню.

Рефлекс по инерции. При повышенных тонах предательски подбирается страх. Трезвый рассудок понимает: желай он меня реально размотать — здесь самое удобное место. Всё на его стороне. Лишних нет. Камер нет. В отряде в разы неудобнее. Там свидетелей масса. Тьма козлов, ожидающих любого конфликта, чтобы вынести ментам. Плюс блаткомитет, смотрящие за положением. Беспредел пресекают.

Понимаю. Но всё равно боюсь.

До вечера буду трястись. Буду проходить на негнущихся ногах мимо его шконки. Там постоянно куча народу. Сидят в гостях. Слушают игру на гитаре.

Впрочем… Проползал этот вечер. И туда, и сюда. Нарочно. У кого-то особенность — отдалять неизбежное. Я же напротив. Быстрее бы это произошло. Прошел мимо несколько раз. Хотя совершенно незачем было.

Сидит боец. Улыбается всем. Поет. Пьёт чай.

Ну вот как бы и вся история. Зачем всё это было устраивать?

Лишь спустя пару месяцев мы с ним как ни в чём не бывало возобновили общение. «Как ни в чём не бывало» — а здесь у всех так. Какие варианты? Сидеть ещё нос к носу годы.

Пустые мои дни. Делать нечего. Ни с кем практически не общаюсь.

Самые светлые дневные моменты — книги. В библиотеке нашёл Фриша и Фолкнера. Утопаю в них. Либо погружаюсь в мечты. Наматываю ленточки в локалке по давно избранному пути: посередине, от забора до центра и обратно.

Шаг. Еще шаг.

Написал знакомому. Попросил помочь, выслать посылку. С ума схожу. Полгода без элементарных вещей — не выдержал.

А пока — жду. Приглашения от земляков на пару глотков чифира. Или ещё какого замечательного стечения обстоятельств.

Ни хуя по быту нету — следствие отсутствия режима в лагере. Всё болтается и шатается.

Огромная, грязная общая помывочная. Широкие гранитные скамейки. Старые четыре пары кранов. Каждую нашу помывку собирается очередь. Все хотят набрать воду.

Отстоял минут 5–7. Вся баня занимает почти час. Отряд моется партиями.

Набираешь таз. Сначала стираешь. Оставляешь чисто выжатые вещи в мешке. Потом моешься прямо в тазу. Сполоснул его, набираешь чистую воду. Долго намываешься. Трёшь себя мочалкой. Главное — не потратить всю воду раньше времени. Остатками поливаешь мочалку. Окатываешься с головы до ног. Идешь в безрадостную очередь под душ.

Наконец мероприятие закончено. Наша партия идёт через плац в локалку. Забрасываем шмотки на натянутые верёвки. Там уже сушится бельё предыдущей партии. Надо умудриться. Найти себе пару метров под футболку, полотенце, трусы, носки.

Хорошие, новые вещи суши где-нибудь в бараке. Под контролем. Иначе с улицы рискуешь их больше не принести. Свистнут.

Остальные шесть дней ошиваешься так. Обливаешься в старых ржавых раковинах. Там же стираешь носки. Моешь ноги.

Если у тебя есть возможность — дай сигареты. В бане тебе постирают шмотки. Найдёшь хороший порошок — будет даже чисто. У меня таких возможностей нет. Да и появятся — на марафет точно не потрачу. Слишком сильно я изголодался.

А вот оказывается, у меня много друзей!

Обычно мой проходняк пустует. Завалится упавший зарик или кто-нибудь случайно подойдёт. Сегодня — заполнен под завязку. Очередь от дверей.

Я получил посылку.

Сначала идут наводящие вопросы: от кого, где живу, есть ли фотки. Затем рамки приличий отбрасываются. Друг на друге. Передо мной, согнувшись над мешком, стоят шесть человек. Высматривают. Выглядывают, чем поживиться.

— Братан, дай чаю. Ну децл, ну!

— Блядь, да разошлись вы уже!

Пропускают сокамерника с недовольными лицами. Этот человек трётся со смотрящим. Серьёзный.

Я просил побольше чая. Забыл уточнить, что мелколистового. Его лучше заваривать в чифир. Пришло три кило прекрасного для здешних мест крупнолистового. Еще сигареты, сахар, конфеты, сгущёнка, кофе, тортик. Так, по мелочи.

Я в эйфории. Ситуацию не контролирую.

Очнулся — меня раздербанили более чем наполовину. Настойчиво убираю всё оставшееся в сторону. Обделённые расходятся с ненавистью. Разочарованы в своих надеждах.

Последним подходит шнырь завхоза.

— Лёха, дай тортика кусок, — говорит не просительно. Утвердительно.

Это меня злит. Охренели совсем.

— Нет возможности, — говорю ему прямо в глаза.

Пауза. Кивает, уходит.

Через полчаса меня переселяют. На шконку в глубину барака. Там темно и душно. Рядом со мной ночью, после отбоя, включается замечательная радиостанция — «Радио Болид» пермского производства.

После 22:00 начинается шоу. Ведущий позволяет себе пошлости. Уёбищно шутит. Упоминает чью-нибудь грудь.

Я в опале.

Половина посылки всё ещё под прицелом. Периодически заплывают охотники, стрелки — те, с кем раньше старался церемониться. Побаиваюсь. Уделяю внимание — ох уж эти идиомы здешней романтики — лишь приближенным блатным.

Но настроение выровнялось. Нет постоянного голодного психоза. Нервяка. Унизительного попрошайничества типа «оставь покурить». Когда хочу — завариваю себе чай. Поднимаю его. Благо мне и кипятильник зашёл. Листовой чай прекрасно заваривается. Моя кружечка стоит на определённом месте. Раз у меня что-то есть — я имею на это полное право.

Кроме этого я скинулся на общее. Хотя по понятиям не должен. Колючий меня выручал неоднократно.

Также, как и я, одиноко ходит по локалке светленький, с непропорционально большой головой земляк Саша. Из Беларуси. В последнее время окопался в Питере. Тихий. Спокойный. Меня он расположил к себе.

Получил два года по 111-й статье, часть вторая. Выстрелил в ногу из травмата приятелю. Нажрался, а тот собирался подраться с ним. Никто ему не помогает. Соответственно — у него ни хрена не было.

Я небольшого альтруизма человек. Но за разговоры по душам угощаю чаем. Оставляю покурить. Рассказываю о своих планах по организации мебельной фирмы. Он слушает. Соглашается. Даёт советы. Устраивает меня как приятель ещё и потому, что не клянчит. Довольствуется тем, что предложу сам.

Уютненько как-то стало

Засыпаешь голодным. Не всегда можно есть ужин: перемешанные с костями рыбные остатки, части совершенно несъедобные, кислая капуста. Почти все идет свиньям. Вот свиньям хорошо. И просыпаешься голодным, думаешь о каше. Ненавидишь себя за эту чертову зависимость от желудка. Бесит. Он подчиняет тебя чувству голода целиком, выкидывая все остальное: мечты, размышления. Невозможно даже читать на голодный желудок.

Чай получается попить крайне редко. Я уже забыл чувство бодрости от крепкого купца. Очень редко меня приглашают попить двое земляков. Остальные сторонятся. В большей степени из‑за моего намеренного отчуждения. Пермяки живут достаточно обособленно, не кучкуются по землячеству. В лагере большая часть местных, но много и иногородних. Со всех концов России.

Прекрасная традиция: на день рождения те, у кого есть возможность, заваривают ведро чифира, вываливают конфеты и несколько пачек сигарет. Барак оживает в такие дни на час‑полтора. Оживленный гул. Попили, что‑то обсудили, покурили, посмеялись. Не так уж все и плохо.

Курить у меня тоже нет. Это вторая унизительная проблема. Проснувшись, ты перебираешь в голове всех, кто сейчас пойдет курить, и выглядываешь тех, к кому обращался совсем недавно. И из оставшихся отбираешь безнадежно отказывающих, и остается пара‑тройка человек, к которым надо попытаться подойти до выхода из барака, попросив оставить покурить. Иначе в парадной их встретят обитатели верхнего барака, еще более нищие, чем мы, и накинутся на беднягу группой.

Делюга осложняется временем суток. Человек только проснулся, и ему совсем не хочется вступать ни в какой диалог, ни тем более, выкуривая сладкую утреннюю сигарету, наблюдать рядом измученные попрошайничеством глаза страждущего. И, конечно, не всегда мне удается поймать кого‑то. Ведь не один я такой хитрый.

Незаметно, между делом, проходящего из умывальника человека, вытирающего лицо или спешащего в туалет, тормозишь:

- Андрюха, пойдешь курить - оставишь?

И проникновенно заглядываешь в глаза. Во взгляде надежда и спазм от унижения. Если покуришь с утра — вроде как день удастся. Если нет — обычный голод перемешивается с никотиновым и совсем забивает голову, тоскует.

Я хожу в клуб, но смысла от своего там пребывания не вижу совсем. Каждый день просиживаю, наблюдаю их глупые, бездарные репетиции. Это все от безысходности, но больше делать нечего. В клуб подтянули Мишу, у которого появилась вполне приличная Yamaha. Периодически лабухам подыгрывал. Порой Миша устраивает концерты в отряде для блатных. У него все хорошо.

Я спустя месяц успокоился, разморозился. Хожу в свободное время, думаю, по локалке. Мото со мной здоровается, интересуется, как у меня дела, поддерживая мой дух и мое положение в отряде.

Режим лагеря оценить я не смогу. С одной стороны — блатные, смотрящий, даже в режиме на отряде обсуждение вопросов без козлов, сбор общего. С другой — и завхоз. У завхоза много полномочий, с ним советуются, оглядываются на мнение ментов, идут навстречу. И что‑то уж совсем непонятное мне — блатные уходят по УДО.

Но в бараке хорошо. Утром, закинув завтрак, можно завалиться на заправленную кровать и спать до обеда, укрывшись фуфайкой. Только успей спрыгнуть по крику «Внимание!». В пищёвке плитка — жарь что хочешь, были бы продукты. Хочешь продать что‑нибудь — пожалуйста, барыга слева за стеной. Забирайся по выломанным кирпичам и меняйся, продавай. У нас в отряде барыги нет, потому что он считается режимным, больше влияния ментов. Засунули меня сюда, скорее всего, из соображений безопасности. Хозяину нужны творческие в клубе.

В один из одинаковых никчемных дней, весна, но никакого одушевления нет, я решаю, что это последний — больше я в клуб не приду. Мы обедаем все вместе, и вечно меня задевающий красавчик вновь что‑то пытается выяснить про мою делюгу. Доводит, доводит, и под конец выплевывает:

- Да это все понятно. Ты мразь. Вот что, - спокойно заканчивает он.

Я знаю, что в столовой висят камеры, да и драк я побаиваюсь — вдруг остальные накинутся. С наибольшим собранным достоинством парирую:

- Сам ты мразь. Отъебись от меня.

— Девочка с мамой и бабушкой сидели в коридоре отдела. А меня после допроса минут пятнадцать держали перед ними, якобы собирались куда‑то везти. Девочка смотрела, запоминала. Во время же самого опознания следак с мамой ей помогали. Я даже в протоколе на это жалобу писал. Там отмечено.

Внятно стало получаться плохо. Устал. Молчание. Переваривают.

— Приговор есть? — спрашивает Мото, глядя мне в глаза.

Киваю. Разворачиваюсь назад, машу рукой в сторону коридора:

— Всё в бауле. Все документы.

— Ладно, — небольшая пауза. — Живи как считаешь нужным.

Мне немного непонятна эта фраза, но то, что не просят предоставить документы, — уже до хрена делов. Мне поверили. Трогать никто не будет. Дикая эйфория охватывает меня. Именно этого момента выяснения в зоне я ждал и боялся больше всего.

Выдыхаю.

Как обычно, в экспрессивной форме Миша рассказал свою историю. Уверенным тоном и демонстративным игнорированием, страшно вмятым назад глазом — такое ощущение неживым, механически уродующим его травму — он расположил к себе почти мгновенно.

Я не курил уже несколько дней: в карантине ни у кого не было, а в клубе публика собралась такая, к которой обращаться не было желания. Все мои запасы с тюрьмы закончились. Я с жадностью накинулся на предложенный чифир — то есть всё выяснили за столом, меня можно допустить. Это необходимая обязательная процедура.

Спрятал в кармане пачку «Явы», кинутую каждому из нас. Мото представил высокого худого немногословного молодого парня как смотрящего за бараком — Коля Колючий.

Я выпил чай и, для приличия посидев пару минут, пошёл курить. В коридоре меня немедленно окружили загадочные земляки с просьбой:

— Покурим? Есть сигарета?

Второй вопрос был поменьше мере глупостью — а они прекрасно видели, мне только что дали. Ощущение избавления от страха перед возможной расправой — я же даже в теории не знал, что по понятиям могут со мной сделать — сделало меня добрым и щедрым.

Один из земляков, благополучно раскурив мою сигарету, упрекал, предупреждал меня:

— Ты аккуратнее будь. Не раздавай всё. Потом ты к ним обратишься — тебе ничего не дадут.

Я весело посмотрел на его желчное лицо.

Не знаю, с какими переживаниями я сидел полторы недели в карантине. Любой громкий звук, любое резкое движение, попавшее в твоё поле зрения, заставляет тебя сглатывать комок за комком.

Сейчас же я трепещущим, мокрым сердцем курю, смотрю на синее небо, ставшее для меня близким и умиротворяющим, а они — отстранённым и плоским. И вместе с этим — впереди спокойно обживаюсь. Я такой же, как все.

— Ничего страшного, — говорю я.

Собеседник смотрит на меня как на блаженного. Насрать.

— Ты откуда? — С центра.

Выкидываю хаба и заканчиваю не начавшийся разговор. На хрен ты нужен со своими распросами по стандартной схеме: «Ты откуда сам? Кого знаешь с района? Чем занимался?» и тому подобное.

— Лёха, иди сюда! — зовёт кто‑то из барака.

Я, естественно, его не знаю.

— Что надо‑то?

Неприятный осадок от страха поднимается изнутри.

— В проход, к Колючему подойди.

Голос миролюбивый, но я не люблю аудиенции у этих «сильных мира сего». Шнырь провожает меня к тому, кто сидит на постели — нам уже представили великана, босса положения в бараке. Коля Колючий. Рядом с ним Миша — уже вообще с непонятным выражением лица. Из‑за его травмы невозможно понять, что у него на уме. Просто тупая уродливая маска на тебя смотрит — и всё.

Перед ним стоит полная кружка чая.

— Падай, — приветливо показывает мне великан.

Я сажусь.

— Погнали.

Коля отпивает два глотка и передает Мише. Меня и Мишу вроде размораживают. После того как я бухал со смотрящими, никто не может меня никуда загнать, определить и так далее. Естественно, только если я чего‑нибудь не накосячу. Внимание ко мне все равно повышенное. Пока, по крайней мере.

— Старайся долго не смотреть на холм. Одному уже шизняк влепили. Мол, думал о побеге.

Мне было наплевать на этот холм, и он меня занимал не больше, чем сегодняшнее меню на обед, но после этого предостережения меня тянуло, влекло почти неодолимо — всматриваться, разглядывать холм во всех мелочах. Скопировать в память на вид пустующий домик, одиноко прячущийся на самой вершине в разросшихся кустах и деревьях.

За две недели я сдал кучу всяких анализов. Хотелось в зону. Устаканиться в отряде. Жить. Хотя и страшно — ведь ещё в отряде предстоит разговор.

Распределение. Меня определяют в седьмой. По слухам — это неплохо. Пятый и шестой наверху, седьмой находится отдельно. Там нет беспредела. В остальном лагере рулят блатные, и мне с моей статьёй там было бы тяжко. Хотя я это только предполагаю на основании добрых советчиков: «Да тебе лучше вообще в БМ! Да тебя ёбнут при первом кипише! Да ты не жилец».

Собрал баул, свернул матрас рулетом, перевязав одной из простыней. Выдаются: подушка, наволочка, одеяло, матрас, две простыни — на одной сплю, второй укрываюсь как пододеяльником. Иду через плац. Вокруг локалки отрядов. Три локалки выходят на длину плаца, четвёртая — с инвалидами и рабочими отрядами — на ширину.

Седьмой — на первом этаже. Я и Миша заходим.

Пожалуй несколько слов о нём. Колоритный персонаж. Здоровый крепкий мужик, чуть старше меня, но выше и значительно сильнее по виду. Пол‑лица у него — вмятина до середины черепа. Чудом уцелел глаз, но выглядит это как усмешка Пикассо. Рассказывал: последствия автоаварии — влетел в газель, а там что‑то торчало и прямо сквозь голову вошло.

Но мне больше нравится моя версия: увечье связано с его делюгой. Он получил десять лет за изнасилование — всё это написано на карточке. Но здесь какая‑то лажа: санкция первой части — до шести лет. То есть ему либо всандалили несколько эпизодов, тогда могут сверху максимально возможного срока дать ещё три года, либо у него какая‑то другая часть.

Ведёт себя Миша не в пример мне — более правильно с точки зрения психологии. При любом, даже самом прозрачном намёке на статью чуть не лезет в драку и постоянно всем рассказывает:

— Это подстава. Я перешёл дорогу начальнику ОБЭП в своём городе…

Не помню уже, в каком. И то, что он всё время клянётся, утверждая свою невиновность, меня почему‑то убеждало как раз в обратном.

Он удивительно быстро сходился с людьми: хохотал, хлопал по‑свойски по плечу, смеялся над чем‑то и «кентовался» мгновенно.

В отряд он проходит первым. Барак — на первом этаже двухэтажного здания. Вход — направо, сразу же небольшой умывальник. Я вижу в открытую дверь грязные раковины. Прямо, в конце коридора — ряды шконок, уходящие вдаль. Справа — две двери, слева — одна открыта.

Кидайте вещи, проходите. Чифирнём, — говорит высокий худой спокойный парень, показывая на вторую дверь справа, в которой вместо филёнки вставлено стекло. Миша, как более инициативный, заходит первым. Просачиваюсь за ним. Самое большое моё желание — исчезнуть. Кругом любопытные взгляды, тихие переговоры на ухо, кривые улыбки.

— Присаживайтесь за стол.

Он посередине, справа у стены. Максимум нормально могут присесть человека четыре, не больше. Миша садится к стене лицом, я — рядом. Вдоль стены постепенно растягиваются обитатели барака. Мы — шоу. Вновь прибывшие. А если учесть наши статьи — становится вдвойне интересно. Каждый даже не пытается спрятать интерес, смотрят почти в упор. Значит, про статьи, видимо, известно.

Меня начинает колотить. 

Ну давайте, давайте, начинайте ваши ёбаные допросы. Оценивайте, судите, проклинайте, презирайте. Вы же всё это можете. У вас же есть такие полномочия. Я их лишён. Кто меня лишил и дал вам — неизвестно, но это аксиома.

— Здорово, парни.

Опа. Началось. Появился из‑за спины других крепкий, то ли даг, то ли чех, лет тридцати. Миша тянет руку — тот пожимает её. Я вслед за ним протягиваю тоже. Он жмёт мою и, словно в недоумении, отходит к окну, повернувшись к нам.

— А у кого сто тридцать пятая?

Холодная волна с иголками опрокидывается на меня.

— У меня, — я не слышу своего голоса, но на лице стараюсь ничего не показывать.

— А какого хрена ты мне руки тянешь? А? — с ненавистью говорит Мото, так вроде он представился.

Я чувствую — уже мгновения отделяют меня от команды «фас». Эти у стенки готовы, им только дай знак.

Если, допустим, какая‑то экспертиза — ведь в серьёзных преступлениях экспертизы проводятся специалистами, запрограммированными алгоритмами, призванными доказать или опровергнуть мою вину — так вот, если эта экспертиза не соответствует общей концепции, её можно проигнорировать и сделать вид, что её проведение — пустая формальность, рудимент.

— На растяжку встал! — вдруг огорошил сзади меня громила с правильными, но слишком крупными чертами лица.

Я послушно растягиваюсь по стене.

Но, к удивлению, мент даже не коснулся меня. Просто подержал так, типа в напряжении, и сказал:

— Пошли. Забирай вещи и выйди наружу.

Друг за другом идём по петляющей, заворачивающей локалке — в карантин. Деревянное одноэтажное здание, две секции. И там, и там — шконки. В первой — огромный приваренный к полу стол, кто‑то уже бежит заваривать. У меня нет ничего, я ни в одной из компаний, поэтому почти уверен — вряд ли попью чай. Но судьба благосклонна, и меня зовут в одну из групп. Пьём, базарим, приживаемся.

В сравнении с Обухово здесь, конечно, свобода и лафа. Проверка — и за ней уборка. Хочешь — гуляй во время уборки в локалке: здесь −20…−25. Хочешь — грейся в забитом до отказа предбаннике‑раздевалке.

Наконец все обустройства закончены. Идём спать. Вырубаюсь мгновенно.

Следующий день более конструктивен. Начинаются разговоры об определении в отряды. Ходим по врачам, прислушиваемся. Цыгана Вову, ехавшего с нами, забирают в клуб — все слышали, что он поёт. Возвращается под вечер. Подбегаю с расспросами — всё‑таки клуб это то, что мне близко. Он обещает сказать про меня, и через два дня меня дёргают к хозяину.

Выходим в зону и, повернув налево, заходим в штаб. Поднимаемся на третий этаж, подходим к двери начальника учреждения. Меня сопровождает дневальный из карантина. Он должен быть в курсе, почему меня вызвали. Дневальный штаба высокомерно учит меня, как надо представляться хозяину:

— Полностью шапку. Сдержанно. Без там всяких...

Захожу. За большим советским чиновничьим столом, на фоне российского флага и портрета президента, сидит, двухметровый здоровяк с широкими плечами и классическими усами Боярского. Кивает по моим данным и, уточнив, что я закончил, спрашивает:

— В клубе поработаешь?

— Можно, — спокойно соглашаюсь я.

Дядька располагает. Видна мужская самодостаточность.

— Хорошо. Из карантина будешь выходить туда. Давай. Если что — иди на приём. Всё решили.

Я благодарю, и меня забирают обратно. Начинаются козлиные расспросы. Отвечаю односложно — у меня теперь крыша на другом уровне.

На следующий день идём в клуб. Там меня знакомят с музыкальным коллективом колонии, выступающим на праздники. Питерский ударник‑крепыш Олег, заводила‑руководитель; басист Боря; сомнамбула‑зомби Андрей; смазливый солист подпёздыш ударника тоже Олег — гитара; Сергей — сидящий по 132‑й, поэтому не выделяющийся; и скромный Муха — звукооператор обиженный, Юра — второй солист, милый, улыбчивый.

Руководитель музыкального коллектива — старший нарядчик. Он подбирает, определяет, какие песни петь и в какой момент. Мне представляют этих чудесных людей как готовый материал. Труппа для постановок. Совершенно не представляя непреодолимые противоречия между лабухами и артистами. Лабухи считают себя неизмеримо выше артистов, чьё творчество держится на интуитивном и бессознательном. Тогда как у музыкантов в руках инструмент с вековой историей, технологией и системой профессиональных навыков по извлечению гармонии.

Вот почему собравшиеся смотрят на меня с презрительным недоверием.

— Играешь на чём‑нибудь? — спрашивает Олег.

— Немного на фоно и гитаре, — отвечаю я.

Подхожу к пианино, стоящему, на сцене, открываю крышку и раскидываю аккорды, импровизируя мелодию.

- А на гитаре? - Олег недоволен тем, что я кое‑как умею, и, не послать впрямую. Протягивает мне простую акустику.

- Аккордами мелодию поддержу, но не более, -  изображаю какую‑то песню и отдаю гитару.

Так что придётся, суки, вам со мной считаться.

- Мы тут репетируем. Делает серьёзный вид и подходит к ударной установке. Песни — свои, чужие. А за что закрыли‑то? — словно мимоходом спрашивает он.

Внутренняя судорога сводит мой организм. И, как всегда, я пытаюсь отвечать спокойно, почти равнодушно:

— Сто тридцать пятая.

Начало «сто тридцать…» гарантирует мгновенный интерес. Все затаивают дыхание, как в кинотеатре, ждут продолжения. Развиваю, рассказываю вкратце фабулу. Замолкаю. Все смотрят в разные стороны.

— И что? — смотрит прямо Олег.

Прямо чувствую ненависть.

- Мужиком проплачивал.

Сука. Тварь. Тебе бы весь этот путь проплавать.

— Да.

Кроме этого короткого «да» ничего не приходит в голову. Мыслей ответов много, но страх, укоренившийся во мне — я изгоя, отребье — мешает.

— Ладно. Будет там… концерт. Не знаю, что ты тут нам сделаешь.

Все отворачиваются, делают вид, что мгновенно погрузились в репетицию. Я в полной растерянности — что мне делать? Ведь как‑то надо оправдывать возложенное доверие. Хотя какое, к чёрту, доверие. Это же зона. Я преступник. Кругом полная хуета. Мы просто проводим это время, стараясь дожить до конца срока.

Но ёбанное чувство ответственности… — всё равно чувствую себя почему‑то должным что‑то доказывать.