Эпилог⁠⁠

Последнее заседание КЛХКиШ. Звёздная дата: суббота. Октябрь. Пахнет оладушками.

Откуда я знаю, что суббота?
Пахнет оладушками.

Лаура печёт их с шести утра. Встала, когда было ещё темно. Надела фартук. Достала карточку с рецептом — пожелтевшую, с загнутым уголком, исписанную торопливым почерком Милы.

«Мука! Яйца! Молоко! И ЩЕПОТКУ ЛЮБВИ!!! Если не найдёте — не ищите. Она уже в вас».

Лаура знает рецепт наизусть. Уже семьдесят лет. Но каждый раз — достаёт карточку. Кладёт рядом с миской.

Потому что карточка — это голос Милы. И голос должен звучать. Пока кто-то читает.

Октябрь. Веранда Алининого дома.

Дом — старый. Деревянные ставни. Плющ. Яблоня в саду — та, что Алина посадила в сорок лет.

Яблоня выросла. Принесла яблоки. Из яблок — варенье. Из варенья — осень. Из осени — вечера на веранде. Круг замкнулся.

На столе:

Оладушки — золотистые, маленькие солнышки.
Клубничный джем. Алина варит его сама, каждый август, из той клубники, что растёт у забора.

— Гидропонная оранжерея не нужна, — говорит Алина, — когда есть шесть соток и дождь вовремя.

Три кружки — старые, со сколами, с рисунками, которых почти не видно. Космический котик. Звёздочка. Ракета.

Семьдесят лет стёрли рисунки. Но руки — помнят. Пальцы знают, где была ракета. Где — звёздочка. Где — котик.

Три коробки пиццы. Одна пицца — с оливками.

Её привёз парень с вихром — правнук Алины. Копия Руслана: до вихра, до улыбки, до привычки забывать недопитый чай в самых неожиданных местах. Например, в шкафчике с печеньем.

Он помог Алине выйти из машины. Помог подняться на крыльцо. Спросил тихо:

— Бабушка Алина, ты не забыла лекарства?

— Сегодня мне одиннадцать, внучек. Зачем они мне сегодня?

Руслан-младший долго смотрит ей вслед. Он не плачет. Нет. Штурманы Дальразведки не плачут.

Просто ветер в лицо. Октябрьский.

Алина. Восемьдесят один. Седые волосы — в пучке. Спина — прямая. Тридцать лет руководила школой. Спина помнит.

Руки — на столе. Руки помнят всё: мел, тетрадки, ложечку, которой она стучала по кружке шестьдесят три раза.

Рита. Восемьдесят. Очки — тонкие, элегантные. Пятнадцатые за жизнь. На коленях — рыжий кот. Кот мурчит. Рита гладит. Вместе — тихо. Вместе — хорошо.

Лаура. Семьдесят восемь. Маленькая. На лацкане — заколка-клубничка. Золотая звёздочка. Ключик из фольги. В кармане — фотография. В руках — «Дневник Фокси». Тот самый. Скреплённый степлером. С пятном от какао.

Мила. Конечно, Мила.

Алина берёт ложечку. Не стучит. Просто держит. Смотрит на серебряный блик.

— Девочки, — говорит она.

Слово — старое. Им по восемьдесят. Но всё равно — «девочки». Всегда — «девочки». До последнего.

— Последний раз.

Рита не отвечает. Гладит кота.

Она знает.
Все знают.

Врачи говорят — месяц. Может быть, два. Возраст.

Лаура не отвечает. Смотрит на фотографию.

Алина стучит ложечкой по кружке. Один раз. Тихо.

— Заседание Клуба любительниц хороших книжек, шоколадок и золотых звёздочек объявляю открытым.

Лаура кладёт фотографию на стол.

Оригинал — здесь. Копия — в Музее космонавтики. В рамке. За стеклом. В зале, который называется «Те, кто мечтали первыми». Рядом с макетом гипердвигателя. Рядом с лётным комбинезоном. Там — навсегда.

Но Лауре не нужна копия. Ей нужна эта — потёртая, с шоколадным отпечатком Милиного пальца в правом углу. С загнутым уголком. С маленькой трещинкой поперёк — там, где фотография когда-то согнулась: в кармане, в сумке, в жизни.

На фотографии:

Подушки. Комната Алины. Какао. Печенье. «Дневник Фокси» — бумага пожелтела, уголки истрепались.

Алина.
Рита.
Лаура — с игрушечным зайкой со смешным именем Морковкин.

Морковкин тоже потом полетел к звёздам.

Не сам.

Сначала его потеряла Полина, младшая дочка Лауры. В детском садике.

Без Морковкина Полина не могла заснуть. Всхлипывала в подушку. Звала шёпотом, будто зайка мог услышать и вернуться.

Тогда Лаура села на краешек кровати. Погладила дочь по волосам. И стала рассказывать историю.

Про добро. Про дружбу. Про зайку, который не потерялся — нет. Просто отправился в космическое путешествие. С двумя девочками. С добрым и храбрым капитаном.

Из этой истории родилась первая книжка Лауры.
И первый фильм Милы.

Майя — с блокнотом.
Мила.
Лиля.
Персик.
И чуть сбоку — Руслан. С книгой. С вихром. С улыбкой.

Им — девять. И одиннадцать. И шестнадцать. Всегда.

Они смеются.

Лаура смотрит на фотографию. Долго. Молча.

Потом касается пальцем. Одного лица. Другого. Третьего. Четвёртого.

Как гладит. Как прощается. Как здоровается.

— Привет, — говорит она.

РУСЛАН

Алина молчит.

Минуту. Две. Три.

Рита и Лаура ждут. Они умеют ждать. Семьдесят лет ждали друг друга — на заседаниях, на днях рождения, на похоронах, на свадьбах, на космодроме, когда возвращался первый звездолёт.

Ждать они умеют.

— Братик, — говорит Алина.

Одно слово.

И тишина заполняется.

Руслан.

Десятиклассник. С Лемом. Со Стругацкими. С вихром. С чаем, который всегда остывал, потому что Руслан думал о другом. О формулах. О звёздах. О том, как долететь.

Руслан, который встречал из школы. Который не пропустил ни одного заседания. С того самого первого, на котором первоклассницы с бантиками, очень серьёзно — насколько это возможно для первоклассниц, — обсуждали «Незнайку на Луне».

Руслан, который сидел в кресле и делал вид, что не слушает. А потом говорил одно предложение. И все замолкали. Потому что точно. Потому что правда. Потому что Руслан видел суть.

Через все слова, через все шутки, через все скобки и заглавные буквы — видел суть.

Когда Алине исполнилось шестнадцать, он сказал:

— Сестрёнка! Ты всегда любила читать с ридера. Под одеялом. Думала, никто не замечает. Скажи, у твоего ридера когда-нибудь садилась батарейка?

Руслан...

Руслан, который заказывал пиццу. Всегда — в правильный момент. Не когда просили. Когда нужно. Это талант.

Руслан, который однажды — после четвёртого заседания, после ключа в сейфе, после слёз — встал и пошёл на кухню. И пожарил картошку. Впервые в жизни. С колбасками. С паприкой.

Потому что Лауре, маленькой Лауре, которой было «почти девять», нужна была не пицца. Нужна была щепотка любви. И Руслан — шестнадцатилетний мальчик с Лемом и вихром — это понял.

Лаура приклеила ему золотую звёздочку. На рукав.

«За картошку. И за всё».

Он хранил её всю жизнь. Рядом с государственными наградами. Рядом с орденами. Звёздочка выцвела. Ордена блестели. Но Руслан знал, что важнее.

— Он купил нам телескоп, — говорит Алина. — Когда мы перешли в шестой класс.

На подоконнике — телескоп. Veber PolarStar 750/150 EQ5. Потёртый. С наклейкой — смешным марсианином Трёхглазиком.

С царапиной на тубусе. Мила уронила его в восьмом классе, когда пыталась одновременно смотреть на Росс 248 и есть бутерброд.

Мила рыдала.

Пока не приехал Руслан.

И сказал, что с телескопом всё в порядке. И заказал пиццу. С ананасами.

Мила обожала — с ананасами.

Алина смотрит в него каждый вечер. На Сатурн. На Юпитер. На Капеллу.

Лаура тогда — маленькая Лаура — посмотрела в окуляр и сказала:

— Руслан. Я вижу кольца Сатурна. Они настоящие?

Настоящие, Лаура. Всё — настоящее.

Руслан вырос. Стал инженером. Потом — конструктором. Потом — генеральным конструктором. Потом — человеком, который построил гипердвигатель.

Мальчик, который читал Лема и Стругацких, построил то, о чём они писали.

Мальчик, который смеялся над «чихающим двигателем» Фокси, построил настоящий. Который тоже чихал. Немножко. На ранних прототипах.

Руслан говорил:

— Это фича, не баг.

Первый звездолёт — «Юрий Гагарин» — стартовал к Проксиме Центавра. Руслан стоял на космодроме. С правительственной комиссией. С женой. С детьми. Со всеми — тогда ещё всеми — членами КЛХКиШ.

Мила кричала:

— Уррра!

Майя записывала параметры в блокнот.
Лиля плакала.
Лаура держала Руслана за руку.

Руслан молчал. Смотрел, как его двигатель уносит людей туда, куда раньше долетали только мечты. И слова. И дневники, сшитые степлером.

«Юрий Гагарин» вернулся.

Руслан встречал. На том же космодроме.

Вторая межзвёздная — «Нил Армстронг». Система Лаланд 21185. Руслан спросил экипаж:

— Там водятся транкоросы?

Экипаж переглянулся.

Транкоросов не нашли.

Пока.

Третья — к Звезде Барнарда. «Фридрих Цандер».

Руслан не дождался.

Инсульт. В кабинете. За рабочим столом. Мгновенно.

Руслан не любил, когда медленно.

На столе — чертежи. Чашка с чаем, уже остывшим. Фотографии семьи. И снимок — рядом с телефоном, по которому Руслан мог позвонить Президенту.

КЛХКиШ. Подушки. Какао. Персик. Смех.

Экспедиция к Барнарду вернулась через полгода. Потом были четвёртая, пятая, двадцатая, тридцатая. Каждая — на его двигателе. Каждая — чуть дальше.

— Братик, — повторяет Алина.

И больше ничего.

ЛИЛЯ

Рита поднимает кота. Смотрит ему в глаза. Рыжие. Медленные. Знающие.

— Лиля, — говорит Рита.

Кот замирает.

Каждый Персик каждого поколения замирает, когда произносят это имя.

Крохотный рыжий комочек. Мокрый. Голодный. Пищащий.

Лиля — десять лет, бантики, огромные глаза — подняла его с асфальта. По дороге из школы. Засунула за пазуху. Принесла домой. Сказала:

— Это Персик. Он теперь с нами.

Двадцать один год Персик прожил так, как живут, когда любят правильно.

Правильно — это как?

Это — как Лиля. С уважением. С вниманием. С пониманием, что рядом — живое. Маленькое. Которому нужно. Которому важно. Которое есть.

Лиля стала врачом. Детским хирургом.

— Мы удивились, — говорит Алина. — Лиля — солнышко. Нежная. Тихая. И — скальпель. Кровь. Операции.

— Мы удивились, — говорит Рита. — А Лиля — нет.

— Она сказала... — Лаура замолкает. Потому что горло. Потому что семьдесят лет, и Лаура давно умеет не плакать на людях. Но — Лиля.

— Она сказала: «Им больно. И кто-то должен».

Как Шугар.

«Дядя Радомир, ей больно».

Тот же голос. То же сердце. То же решение — без «за» и «против». Просто: больно. Просто идёшь.

Любящая семья. Две дочери. Три сына. Внуки и правнуки. Много — как звёзд на небе. Как медалей у бабушки Аделаиды.

И — тысячи. Тысячи детей. Через её руки. Через её сердце.

Последняя операция — двенадцать часов. Девочка. Семь лет. Автокатастрофа.

Все говорили — безнадёжно.

Лиля сказала — ерунда.

Лиля сказала:

— У неё вся жизнь впереди. Какая ерунда — «безнадёжно».

И пошла оперировать.

Двенадцать часов.

Лиля стояла.

Девочка выжила. Сейчас у неё сын и дочь. Близнецы. Уже заканчивают школу.

Лиля вышла из операционной. Присела на стул в коридоре. Улыбнулась дежурной медсестре. Устало. Спокойно. Той самой улыбкой, которой она улыбалась, когда гладила Персика.

И...

Врачи сказали — сердце.

Огромное сердце, через которое прошло слишком много чужой боли. Слишком много чужого страха. Слишком много ночей у кроваток, когда она держала маленькие руки — пока родители не придут. Или, если не придут, — пока ребёнок не заснёт, зная, что кто-то рядом.

Врачи сказали — это было быстро. Эту, самую последнюю боль, Лиля не успела почувствовать.

— Ни один зал, — говорит Лаура, — не смог бы вместить. Но пришли — все.

Больницу назвали её именем.

У Лили всегда жили коты. Рыжие. Все — Персики.

Последнего забрала Лаура.

Потому что никто. Никогда. Не должен оставаться в пустой квартире.

Сейчас этот Персик — на коленях у Риты.

Ему тепло.

Как и должно быть.

МИЛА

— Мила, — говорит Лаура.

И улыбается. Потому что невозможно произнести это имя — и не улыбнуться.

Мила прожила громко. Она не умела тихо.

Лучший детский кинорежиссёр. Семнадцать фильмов. Каждый — по книжке Лауры. Каждый — такой, что семьи собираются за столом, включают — и смотрят. Вместе. С блинчиками и чаем.

Мила никогда не снимала «для детей» как для маленьких. Она снимала — для настоящих.

Дети хохочут — в голос. Взрослые сначала говорят, что это они «за компанию». А потом цитируют любимые сцены лучше детей.

Космонавты берут Милины фильмы в межзвёздные экспедиции.

Между Землёй и звёздами — Милин смех.

Перед операцией все были рядом. Все. Все-все-все. Потому что, когда твоей подруге плохо, то и тебе плохо. Это закон всемирного подруго-тяготения.

Мила лежала на каталке. Смотрела на мокрые лица. И звонко, громко сказала:

— Кто опять режет лук?

И улыбнулась.

А потом — тише:

— Девочки, мне правда уже не больно. Честное слово, девочки. Только вы мне приснитесь...

Мила не очнулась.

— Она не умела тихо, — говорит Алина. — Но ушла тихо. Один раз. Единственный.

МАЙЯ

— Через месяц, — говорит Рита. Голос ровный. — Через месяц после Милы.

Майя.

Академик. Лауреат Нобелевской премии.

Не одно поколение штурманов Космофлота училось прокладывать путь к звёздам по книге Майи: «Основы астронавигации и гиперпространственная механика: от сферической тригонометрии до алгоритмов коррекции прыжков».

И каждый очень удивлялся, обнаружив в середине книги, среди формул, графиков и диаграмм, главу под названием: «На что нажимать, если звучит сирена, всё мигает красным и капитан кричит странные слова?»

И каждый хохотал, глядя на картинку, на которой толпа котиков в скафандрах, расталкивая друг друга — никогда так не делайте! — лезет в спасательную капсулу.

Картинку нарисовал муж Майи. Известный иллюстратор.

Их познакомила Лаура.

Через месяц после Милы Майя ушла тихо. Во сне.

На тумбочке у кровати — ноутбук. Блокнот. Набор цветных ручек — подарок Милы. Каждый год. Тридцать лет. Фотографии мужа и дочерей. Пяти дочерей.

И фотография Милы.

Хохочущей. Всегда.

Рита снимает очки, протирает, надевает, снова снимает.

— Говорили, что Майя не могла без Милы.

Пауза.

— Не «не могла». Не хотела. Майя могла всё. Но зачем? Если Мила уже там. И ждёт. И, наверное, скучает. И, наверное, ей нужно, чтобы кто-то сказал: «Мила, это ненаучно».

Лаура тихо говорит:

— Они были как Фокси и Шугар. Комплект. Как носки.

— Только нас нельзя потерять в стиральной машине, — говорит Алина.

Голосом Фокси. Голосом Милы. Точным, до интонации.

Смех. Тихий. Мокрый. Тёплый.

— Их познакомила я, — говорит Лаура. — Майю и её мужа. Он пришёл в издательство. Я дала ему «Дневник Фокси». Он прочитал. Сказал: «Хочу нарисовать». Я сказала: «Познакомьтесь с Майей».

— Пять дочерей, — говорит Рита. — Младшая — Мила. Милка-Зефирка.

— Зефирка, — повторяет Алина.

И улыбается.

ПЕРСИК

На фотографии — Персик. Рыжий. На руках у Лили.

На коленях у Риты — Персик. Рыжий. Правнук правнука.

Между ними — двадцать один год первого. И все остальные. Все поколения. Все — рыжие. Все — мурчащие. Все — любимые правильно.

Кот поднимает голову. Смотрит на фотографию. На свою прапрапрабабушку — или прапрапрадедушку, кто разберёт.

Мрр.

Это значит:

Я помню. Её руки. Её голос. Чем-то. Не знаю чем. Но помню.

Тишина.

Три женщины. Один кот. Фотография. Оладушки. Пицца. Телескоп на подоконнике. Ромашки в вазочке. Октябрь. Закат.

И четыре кружки на полке. За стеклом. Чистые. Ждущие. Как тарелки на столе «Касабланки».

— Знаете, — говорит Лаура.

Рита и Алина смотрят на неё. И видят одновременно семидесятивосьмилетнюю женщину с белыми волосами и семилетнюю девочку — с заколками-клубничками, с блокнотиком с единорожками, с огромными глазами.

Обе — настоящие.

— Знаете, что я поняла? За всю жизнь?

— Что? — спрашивает Рита.

Лаура берёт оладушек. Макает в джем. Откусывает. Жуёт. Медленно.

— Что Фокси написала правду. На первой странице. На самой первой.

Лаура открывает дневник.

Читает:

«Космос — это как школа. Огромный, шумный, иногда непонятный. Но если рядом твоя лучшая подруга, то даже если всё вокруг взрывается, ты просто смеёшься, хватаешь бластер — и вперёд, к звёздам».

— Вот, — говорит Лаура. — Вот и всё. За семьдесят лет — вот. Это правда. Это работает. Это единственное, что нужно знать.

Пауза.

— Что рядом — подруга. И что — вперёд. К звёздам.

Алина поднимает глаза к небу.

Звёзды проступают. Октябрьские. Яркие. Колючие.

И одна — мигает.

— Смотрите, — говорит Алина.

Рита смотрит. Лаура смотрит. Кот — смотрит.

Звезда мигает. Два раза — быстро. Один — длинно.

— Это Капелла? — спрашивает Рита.

— Нет, — говорит Лаура. — Это они.

Лаура кладёт ладонь на фотографию. На Майю. На Милу. На Лилю. На Руслана. На Персика.

— Мы придём, — говорит она. — Скоро. Не сейчас. У нас ещё этот вечер. Эти оладушки. Этот кот. Эта веранда. И мы, друг у друга.

— И телескоп, — говорит Алина.

— И пицца, — говорит Рита. — С оливками.

— И «Дневник Фокси», — говорит Лаура. — Который я возьму с собой. Туда. Потому что мало ли. Вдруг на «Касабланке» ещё не читали.

Смех.

Последний.
Первый.
Вечный.

Алина берёт ложечку. Стучит по кружке.

— Заседание Клуба любительниц хороших книжек, шоколадок и золотых звёздочек...

Рита берёт Алину за руку.
Лаура берёт Риту за руку.

Три руки. Одна на другой.

Как тогда.
Как всегда.
Как пока не разожмут.

— ...объявляю...

Пауза.

Алина смотрит на небо. На звезду, которая мигает. На ту, которой нет на карте. Которой нет в каталогах Майи. Но которая есть. Потому что мигает. Потому что светит. Потому что ждёт.

— ...вечным.

Где-то далеко-далеко летит «Касабланка».

У бассейна — Фокси и Шугар. Смеются.

В бассейне — Мила и Майя. Плещутся. Им — одиннадцать. Всегда.

На палубе — Лиля и Персик. Персик мурчит.

В машинном — Руслан и дядя Радомир. Чинят гипердвигатель.

Есть люди, которые умеют чинить гипердвигатели. И есть те, кто умеют чинить настроение. Дядя Радомир и Руслан умеют и то, и другое.

На камбузе — бабушка. Пирог.

На столе — десять тарелок. Семь — заняты. Три — ждут.

Шугар поёт. Тихо. Без слов. Для тех, кто ещё там. Для Алины. Для Риты. Для Лауры. Для рыжего кота, который мурчит на чьих-то коленях.

Мила поднимает голову из воды:

— Они скоро?

— Скоро, — говорит Фокси. — Но не сейчас.

— А оладушки?

— Оладушки не стынут. Здесь — ничего не стынет.

Мила ныряет.

Брызги. Хохот.

Майя записывает.
Лиля улыбается.
Персик поглядывает на бассейн. Он — кот. Он не доверяет бассейнам. Вода мокрая — вселенская несправедливость.

Руслан чинит.
Бабушка печёт.

Фокси берёт Шугар за руку.

— Поймаю — защекочу.

— Фокси!!!

Хохот. Визг. Босые ноги по палубе.

И голос дяди Радомира:

— Девочки, оладушки стынут!

Не стынут.

Никогда.

А на веранде — три женщины. Один кот. Звезда.

Лаура берёт последний оладушек. Макает в джем.

— Божественно.

Кот мурчит.
Звезда мигает.

Всё — хорошо.

Для девочек. Всегда.

В другой школе.
В другом городе.
Может быть — в октябре.
Может быть — в сентябре.
Это неважно.

Стайка весёлых первоклассниц. Белые банты. Рюкзачки. Щебечут, как воробушки.

Одна машет книжкой:

— Я такую книжку нашла! Смешную! Про подруг! Про космос!

Другая подпрыгивает:

— Дай!

Первая открывает на первой странице. Читает вслух. Очень серьёзно. Как читают только первоклассницы, когда нашли что-то важное.

— «Космос — это как школа. Огромный, шумный, иногда непонятный. Но если рядом твоя лучшая подруга, то даже если всё вокруг взрывается, ты просто смеёшься, хватаешь бластер — и вперёд, к звёздам».

Тишина.

Секунда.

Потом:

— Ух ты...
— Надо обсудить! — говорит девочка с двумя косичками. — После уроков!
— У меня дома! — говорит другая. — Мама обещала пожарить оладушки!
— Побежали! — говорит третья.
— Подождите! — кричит четвёртая. — Надо Дашу взять!

Все оборачиваются.

Чуть поодаль стоит девочка. Смотрит. Не подходит. Но хочет.

— Даша! — машет ей девочка с книжкой. — Идём с нами! Это про подруг! И про космос!

Даша бежит к ним. Несмело.

Потом — быстрее.

И они, держась за руки, бегут по аллее.

Пять маленьких девочек.
И книжка.
И целая вселенная впереди. Впереди у них — всё.