Серия «Творим с нейросетями. Чисто, по приколу.»

Октябрь. Веранда Алининого дома.

Дом — старый. Деревянные ставни. Плющ. Яблоня в саду — та, что Алина посадила в сорок лет.

Яблоня выросла. Принесла яблоки. Из яблок — варенье. Из варенья — осень. Из осени — вечера на веранде. Круг замкнулся.

На столе:

Оладушки — золотистые, маленькие солнышки.
Клубничный джем. Алина варит его сама, каждый август, из той клубники, что растёт у забора.

— Гидропонная оранжерея не нужна, — говорит Алина, — когда есть шесть соток и дождь вовремя.

Три кружки — старые, со сколами, с рисунками, которых почти не видно. Космический котик. Звёздочка. Ракета.

Семьдесят лет стёрли рисунки. Но руки — помнят. Пальцы знают, где была ракета. Где — звёздочка. Где — котик.

Три коробки пиццы. Одна пицца — с оливками.

Её привёз парень с вихром — правнук Алины. Копия Руслана: до вихра, до улыбки, до привычки забывать недопитый чай в самых неожиданных местах. Например, в шкафчике с печеньем.

Он помог Алине выйти из машины. Помог подняться на крыльцо. Спросил тихо:

— Бабушка Алина, ты не забыла лекарства?

— Сегодня мне одиннадцать, внучек. Зачем они мне сегодня?

Руслан-младший долго смотрит ей вслед. Он не плачет. Нет. Штурманы Дальразведки не плачут.

Просто ветер в лицо. Октябрьский.

Алина. Восемьдесят один. Седые волосы — в пучке. Спина — прямая. Тридцать лет руководила школой. Спина помнит.

Руки — на столе. Руки помнят всё: мел, тетрадки, ложечку, которой она стучала по кружке шестьдесят три раза.

Рита. Восемьдесят. Очки — тонкие, элегантные. Пятнадцатые за жизнь. На коленях — рыжий кот. Кот мурчит. Рита гладит. Вместе — тихо. Вместе — хорошо.

Лаура. Семьдесят восемь. Маленькая. На лацкане — заколка-клубничка. Золотая звёздочка. Ключик из фольги. В кармане — фотография. В руках — «Дневник Фокси». Тот самый. Скреплённый степлером. С пятном от какао.

Мила. Конечно, Мила.

Алина берёт ложечку. Не стучит. Просто держит. Смотрит на серебряный блик.

— Девочки, — говорит она.

Слово — старое. Им по восемьдесят. Но всё равно — «девочки». Всегда — «девочки». До последнего.

— Последний раз.

Рита не отвечает. Гладит кота.

Она знает.
Все знают.

Врачи говорят — месяц. Может быть, два. Возраст.

Лаура не отвечает. Смотрит на фотографию.

Алина стучит ложечкой по кружке. Один раз. Тихо.

— Заседание Клуба любительниц хороших книжек, шоколадок и золотых звёздочек объявляю открытым.

Лаура кладёт фотографию на стол.

Оригинал — здесь. Копия — в Музее космонавтики. В рамке. За стеклом. В зале, который называется «Те, кто мечтали первыми». Рядом с макетом гипердвигателя. Рядом с лётным комбинезоном. Там — навсегда.

Но Лауре не нужна копия. Ей нужна эта — потёртая, с шоколадным отпечатком Милиного пальца в правом углу. С загнутым уголком. С маленькой трещинкой поперёк — там, где фотография когда-то согнулась: в кармане, в сумке, в жизни.

На фотографии:

Подушки. Комната Алины. Какао. Печенье. «Дневник Фокси» — бумага пожелтела, уголки истрепались.

Алина.
Рита.
Лаура — с игрушечным зайкой со смешным именем Морковкин.

Морковкин тоже потом полетел к звёздам.

Не сам.

Сначала его потеряла Полина, младшая дочка Лауры. В детском садике.

Без Морковкина Полина не могла заснуть. Всхлипывала в подушку. Звала шёпотом, будто зайка мог услышать и вернуться.

Тогда Лаура села на краешек кровати. Погладила дочь по волосам. И стала рассказывать историю.

Про добро. Про дружбу. Про зайку, который не потерялся — нет. Просто отправился в космическое путешествие. С двумя девочками. С добрым и храбрым капитаном.

Из этой истории родилась первая книжка Лауры.
И первый фильм Милы.

Майя — с блокнотом.
Мила.
Лиля.
Персик.
И чуть сбоку — Руслан. С книгой. С вихром. С улыбкой.

Им — девять. И одиннадцать. И шестнадцать. Всегда.

Они смеются.

Лаура смотрит на фотографию. Долго. Молча.

Потом касается пальцем. Одного лица. Другого. Третьего. Четвёртого.

Как гладит. Как прощается. Как здоровается.

— Привет, — говорит она.

РУСЛАН

Алина молчит.

Минуту. Две. Три.

Рита и Лаура ждут. Они умеют ждать. Семьдесят лет ждали друг друга — на заседаниях, на днях рождения, на похоронах, на свадьбах, на космодроме, когда возвращался первый звездолёт.

Ждать они умеют.

— Братик, — говорит Алина.

Одно слово.

И тишина заполняется.

Руслан.

Десятиклассник. С Лемом. Со Стругацкими. С вихром. С чаем, который всегда остывал, потому что Руслан думал о другом. О формулах. О звёздах. О том, как долететь.

Руслан, который встречал из школы. Который не пропустил ни одного заседания. С того самого первого, на котором первоклассницы с бантиками, очень серьёзно — насколько это возможно для первоклассниц, — обсуждали «Незнайку на Луне».

Руслан, который сидел в кресле и делал вид, что не слушает. А потом говорил одно предложение. И все замолкали. Потому что точно. Потому что правда. Потому что Руслан видел суть.

Через все слова, через все шутки, через все скобки и заглавные буквы — видел суть.

Когда Алине исполнилось шестнадцать, он сказал:

— Сестрёнка! Ты всегда любила читать с ридера. Под одеялом. Думала, никто не замечает. Скажи, у твоего ридера когда-нибудь садилась батарейка?

Руслан...

Руслан, который заказывал пиццу. Всегда — в правильный момент. Не когда просили. Когда нужно. Это талант.

Руслан, который однажды — после четвёртого заседания, после ключа в сейфе, после слёз — встал и пошёл на кухню. И пожарил картошку. Впервые в жизни. С колбасками. С паприкой.

Потому что Лауре, маленькой Лауре, которой было «почти девять», нужна была не пицца. Нужна была щепотка любви. И Руслан — шестнадцатилетний мальчик с Лемом и вихром — это понял.

Лаура приклеила ему золотую звёздочку. На рукав.

«За картошку. И за всё».

Он хранил её всю жизнь. Рядом с государственными наградами. Рядом с орденами. Звёздочка выцвела. Ордена блестели. Но Руслан знал, что важнее.

— Он купил нам телескоп, — говорит Алина. — Когда мы перешли в шестой класс.

На подоконнике — телескоп. Veber PolarStar 750/150 EQ5. Потёртый. С наклейкой — смешным марсианином Трёхглазиком.

С царапиной на тубусе. Мила уронила его в восьмом классе, когда пыталась одновременно смотреть на Росс 248 и есть бутерброд.

Мила рыдала.

Пока не приехал Руслан.

И сказал, что с телескопом всё в порядке. И заказал пиццу. С ананасами.

Мила обожала — с ананасами.

Алина смотрит в него каждый вечер. На Сатурн. На Юпитер. На Капеллу.

Лаура тогда — маленькая Лаура — посмотрела в окуляр и сказала:

— Руслан. Я вижу кольца Сатурна. Они настоящие?

Настоящие, Лаура. Всё — настоящее.

Руслан вырос. Стал инженером. Потом — конструктором. Потом — генеральным конструктором. Потом — человеком, который построил гипердвигатель.

Мальчик, который читал Лема и Стругацких, построил то, о чём они писали.

Мальчик, который смеялся над «чихающим двигателем» Фокси, построил настоящий. Который тоже чихал. Немножко. На ранних прототипах.

Руслан говорил:

— Это фича, не баг.

Первый звездолёт — «Юрий Гагарин» — стартовал к Проксиме Центавра. Руслан стоял на космодроме. С правительственной комиссией. С женой. С детьми. Со всеми — тогда ещё всеми — членами КЛХКиШ.

Мила кричала:

— Уррра!

Майя записывала параметры в блокнот.
Лиля плакала.
Лаура держала Руслана за руку.

Руслан молчал. Смотрел, как его двигатель уносит людей туда, куда раньше долетали только мечты. И слова. И дневники, сшитые степлером.

«Юрий Гагарин» вернулся.

Руслан встречал. На том же космодроме.

Вторая межзвёздная — «Нил Армстронг». Система Лаланд 21185. Руслан спросил экипаж:

— Там водятся транкоросы?

Экипаж переглянулся.

Транкоросов не нашли.

Пока.

Третья — к Звезде Барнарда. «Фридрих Цандер».

Руслан не дождался.

Инсульт. В кабинете. За рабочим столом. Мгновенно.

Руслан не любил, когда медленно.

На столе — чертежи. Чашка с чаем, уже остывшим. Фотографии семьи. И снимок — рядом с телефоном, по которому Руслан мог позвонить Президенту.

КЛХКиШ. Подушки. Какао. Персик. Смех.

Экспедиция к Барнарду вернулась через полгода. Потом были четвёртая, пятая, двадцатая, тридцатая. Каждая — на его двигателе. Каждая — чуть дальше.

— Братик, — повторяет Алина.

И больше ничего.

ЛИЛЯ

Рита поднимает кота. Смотрит ему в глаза. Рыжие. Медленные. Знающие.

— Лиля, — говорит Рита.

Кот замирает.

Каждый Персик каждого поколения замирает, когда произносят это имя.

Крохотный рыжий комочек. Мокрый. Голодный. Пищащий.

Лиля — десять лет, бантики, огромные глаза — подняла его с асфальта. По дороге из школы. Засунула за пазуху. Принесла домой. Сказала:

— Это Персик. Он теперь с нами.

Двадцать один год Персик прожил так, как живут, когда любят правильно.

Правильно — это как?

Это — как Лиля. С уважением. С вниманием. С пониманием, что рядом — живое. Маленькое. Которому нужно. Которому важно. Которое есть.

Лиля стала врачом. Детским хирургом.

— Мы удивились, — говорит Алина. — Лиля — солнышко. Нежная. Тихая. И — скальпель. Кровь. Операции.

— Мы удивились, — говорит Рита. — А Лиля — нет.

— Она сказала... — Лаура замолкает. Потому что горло. Потому что семьдесят лет, и Лаура давно умеет не плакать на людях. Но — Лиля.

— Она сказала: «Им больно. И кто-то должен».

Как Шугар.

«Дядя Радомир, ей больно».

Тот же голос. То же сердце. То же решение — без «за» и «против». Просто: больно. Просто идёшь.

Любящая семья. Две дочери. Три сына. Внуки и правнуки. Много — как звёзд на небе. Как медалей у бабушки Аделаиды.

И — тысячи. Тысячи детей. Через её руки. Через её сердце.

Последняя операция — двенадцать часов. Девочка. Семь лет. Автокатастрофа.

Все говорили — безнадёжно.

Лиля сказала — ерунда.

Лиля сказала:

— У неё вся жизнь впереди. Какая ерунда — «безнадёжно».

И пошла оперировать.

Двенадцать часов.

Лиля стояла.

Девочка выжила. Сейчас у неё сын и дочь. Близнецы. Уже заканчивают школу.

Лиля вышла из операционной. Присела на стул в коридоре. Улыбнулась дежурной медсестре. Устало. Спокойно. Той самой улыбкой, которой она улыбалась, когда гладила Персика.

И...

Врачи сказали — сердце.

Огромное сердце, через которое прошло слишком много чужой боли. Слишком много чужого страха. Слишком много ночей у кроваток, когда она держала маленькие руки — пока родители не придут. Или, если не придут, — пока ребёнок не заснёт, зная, что кто-то рядом.

Врачи сказали — это было быстро. Эту, самую последнюю боль, Лиля не успела почувствовать.

— Ни один зал, — говорит Лаура, — не смог бы вместить. Но пришли — все.

Больницу назвали её именем.

У Лили всегда жили коты. Рыжие. Все — Персики.

Последнего забрала Лаура.

Потому что никто. Никогда. Не должен оставаться в пустой квартире.

Сейчас этот Персик — на коленях у Риты.

Ему тепло.

Как и должно быть.

МИЛА

— Мила, — говорит Лаура.

И улыбается. Потому что невозможно произнести это имя — и не улыбнуться.

Мила прожила громко. Она не умела тихо.

Лучший детский кинорежиссёр. Семнадцать фильмов. Каждый — по книжке Лауры. Каждый — такой, что семьи собираются за столом, включают — и смотрят. Вместе. С блинчиками и чаем.

Мила никогда не снимала «для детей» как для маленьких. Она снимала — для настоящих.

Дети хохочут — в голос. Взрослые сначала говорят, что это они «за компанию». А потом цитируют любимые сцены лучше детей.

Космонавты берут Милины фильмы в межзвёздные экспедиции.

Между Землёй и звёздами — Милин смех.

Перед операцией все были рядом. Все. Все-все-все. Потому что, когда твоей подруге плохо, то и тебе плохо. Это закон всемирного подруго-тяготения.

Мила лежала на каталке. Смотрела на мокрые лица. И звонко, громко сказала:

— Кто опять режет лук?

И улыбнулась.

А потом — тише:

— Девочки, мне правда уже не больно. Честное слово, девочки. Только вы мне приснитесь...

Мила не очнулась.

— Она не умела тихо, — говорит Алина. — Но ушла тихо. Один раз. Единственный.

МАЙЯ

— Через месяц, — говорит Рита. Голос ровный. — Через месяц после Милы.

Майя.

Академик. Лауреат Нобелевской премии.

Не одно поколение штурманов Космофлота училось прокладывать путь к звёздам по книге Майи: «Основы астронавигации и гиперпространственная механика: от сферической тригонометрии до алгоритмов коррекции прыжков».

И каждый очень удивлялся, обнаружив в середине книги, среди формул, графиков и диаграмм, главу под названием: «На что нажимать, если звучит сирена, всё мигает красным и капитан кричит странные слова?»

И каждый хохотал, глядя на картинку, на которой толпа котиков в скафандрах, расталкивая друг друга — никогда так не делайте! — лезет в спасательную капсулу.

Картинку нарисовал муж Майи. Известный иллюстратор.

Их познакомила Лаура.

Через месяц после Милы Майя ушла тихо. Во сне.

На тумбочке у кровати — ноутбук. Блокнот. Набор цветных ручек — подарок Милы. Каждый год. Тридцать лет. Фотографии мужа и дочерей. Пяти дочерей.

И фотография Милы.

Хохочущей. Всегда.

Рита снимает очки, протирает, надевает, снова снимает.

— Говорили, что Майя не могла без Милы.

Пауза.

— Не «не могла». Не хотела. Майя могла всё. Но зачем? Если Мила уже там. И ждёт. И, наверное, скучает. И, наверное, ей нужно, чтобы кто-то сказал: «Мила, это ненаучно».

Лаура тихо говорит:

— Они были как Фокси и Шугар. Комплект. Как носки.

— Только нас нельзя потерять в стиральной машине, — говорит Алина.

Голосом Фокси. Голосом Милы. Точным, до интонации.

Смех. Тихий. Мокрый. Тёплый.

— Их познакомила я, — говорит Лаура. — Майю и её мужа. Он пришёл в издательство. Я дала ему «Дневник Фокси». Он прочитал. Сказал: «Хочу нарисовать». Я сказала: «Познакомьтесь с Майей».

— Пять дочерей, — говорит Рита. — Младшая — Мила. Милка-Зефирка.

— Зефирка, — повторяет Алина.

И улыбается.

ПЕРСИК

На фотографии — Персик. Рыжий. На руках у Лили.

На коленях у Риты — Персик. Рыжий. Правнук правнука.

Между ними — двадцать один год первого. И все остальные. Все поколения. Все — рыжие. Все — мурчащие. Все — любимые правильно.

Кот поднимает голову. Смотрит на фотографию. На свою прапрапрабабушку — или прапрапрадедушку, кто разберёт.

Мрр.

Это значит:

Я помню. Её руки. Её голос. Чем-то. Не знаю чем. Но помню.

Тишина.

Три женщины. Один кот. Фотография. Оладушки. Пицца. Телескоп на подоконнике. Ромашки в вазочке. Октябрь. Закат.

И четыре кружки на полке. За стеклом. Чистые. Ждущие. Как тарелки на столе «Касабланки».

— Знаете, — говорит Лаура.

Рита и Алина смотрят на неё. И видят одновременно семидесятивосьмилетнюю женщину с белыми волосами и семилетнюю девочку — с заколками-клубничками, с блокнотиком с единорожками, с огромными глазами.

Обе — настоящие.

— Знаете, что я поняла? За всю жизнь?

— Что? — спрашивает Рита.

Лаура берёт оладушек. Макает в джем. Откусывает. Жуёт. Медленно.

— Что Фокси написала правду. На первой странице. На самой первой.

Лаура открывает дневник.

Читает:

«Космос — это как школа. Огромный, шумный, иногда непонятный. Но если рядом твоя лучшая подруга, то даже если всё вокруг взрывается, ты просто смеёшься, хватаешь бластер — и вперёд, к звёздам».

— Вот, — говорит Лаура. — Вот и всё. За семьдесят лет — вот. Это правда. Это работает. Это единственное, что нужно знать.

Пауза.

— Что рядом — подруга. И что — вперёд. К звёздам.

Алина поднимает глаза к небу.

Звёзды проступают. Октябрьские. Яркие. Колючие.

И одна — мигает.

— Смотрите, — говорит Алина.

Рита смотрит. Лаура смотрит. Кот — смотрит.

Звезда мигает. Два раза — быстро. Один — длинно.

— Это Капелла? — спрашивает Рита.

— Нет, — говорит Лаура. — Это они.

Лаура кладёт ладонь на фотографию. На Майю. На Милу. На Лилю. На Руслана. На Персика.

— Мы придём, — говорит она. — Скоро. Не сейчас. У нас ещё этот вечер. Эти оладушки. Этот кот. Эта веранда. И мы, друг у друга.

— И телескоп, — говорит Алина.

— И пицца, — говорит Рита. — С оливками.

— И «Дневник Фокси», — говорит Лаура. — Который я возьму с собой. Туда. Потому что мало ли. Вдруг на «Касабланке» ещё не читали.

Смех.

Последний.
Первый.
Вечный.

Алина берёт ложечку. Стучит по кружке.

— Заседание Клуба любительниц хороших книжек, шоколадок и золотых звёздочек...

Рита берёт Алину за руку.
Лаура берёт Риту за руку.

Три руки. Одна на другой.

Как тогда.
Как всегда.
Как пока не разожмут.

— ...объявляю...

Пауза.

Алина смотрит на небо. На звезду, которая мигает. На ту, которой нет на карте. Которой нет в каталогах Майи. Но которая есть. Потому что мигает. Потому что светит. Потому что ждёт.

— ...вечным.

Где-то далеко-далеко летит «Касабланка».

У бассейна — Фокси и Шугар. Смеются.

В бассейне — Мила и Майя. Плещутся. Им — одиннадцать. Всегда.

На палубе — Лиля и Персик. Персик мурчит.

В машинном — Руслан и дядя Радомир. Чинят гипердвигатель.

Есть люди, которые умеют чинить гипердвигатели. И есть те, кто умеют чинить настроение. Дядя Радомир и Руслан умеют и то, и другое.

На камбузе — бабушка. Пирог.

На столе — десять тарелок. Семь — заняты. Три — ждут.

Шугар поёт. Тихо. Без слов. Для тех, кто ещё там. Для Алины. Для Риты. Для Лауры. Для рыжего кота, который мурчит на чьих-то коленях.

Мила поднимает голову из воды:

— Они скоро?

— Скоро, — говорит Фокси. — Но не сейчас.

— А оладушки?

— Оладушки не стынут. Здесь — ничего не стынет.

Мила ныряет.

Брызги. Хохот.

Майя записывает.
Лиля улыбается.
Персик поглядывает на бассейн. Он — кот. Он не доверяет бассейнам. Вода мокрая — вселенская несправедливость.

Руслан чинит.
Бабушка печёт.

Фокси берёт Шугар за руку.

— Поймаю — защекочу.

— Фокси!!!

Хохот. Визг. Босые ноги по палубе.

И голос дяди Радомира:

— Девочки, оладушки стынут!

Не стынут.

Никогда.

А на веранде — три женщины. Один кот. Звезда.

Лаура берёт последний оладушек. Макает в джем.

— Божественно.

Кот мурчит.
Звезда мигает.

Всё — хорошо.

Для девочек. Всегда.

В другой школе.
В другом городе.
Может быть — в октябре.
Может быть — в сентябре.
Это неважно.

Стайка весёлых первоклассниц. Белые банты. Рюкзачки. Щебечут, как воробушки.

Одна машет книжкой:

— Я такую книжку нашла! Смешную! Про подруг! Про космос!

Другая подпрыгивает:

— Дай!

Первая открывает на первой странице. Читает вслух. Очень серьёзно. Как читают только первоклассницы, когда нашли что-то важное.

— «Космос — это как школа. Огромный, шумный, иногда непонятный. Но если рядом твоя лучшая подруга, то даже если всё вокруг взрывается, ты просто смеёшься, хватаешь бластер — и вперёд, к звёздам».

Тишина.

Секунда.

Потом:

— Ух ты...
— Надо обсудить! — говорит девочка с двумя косичками. — После уроков!
— У меня дома! — говорит другая. — Мама обещала пожарить оладушки!
— Побежали! — говорит третья.
— Подождите! — кричит четвёртая. — Надо Дашу взять!

Все оборачиваются.

Чуть поодаль стоит девочка. Смотрит. Не подходит. Но хочет.

— Даша! — машет ей девочка с книжкой. — Идём с нами! Это про подруг! И про космос!

Даша бежит к ним. Несмело.

Потом — быстрее.

И они, держась за руки, бегут по аллее.

Пять маленьких девочек.
И книжка.
И целая вселенная впереди. Впереди у них — всё.

— Есть, капитан! Будет сделано! — бодро рявкнула я, стараясь выглядеть как образцовый стажёр Дальразведки. Но в глубине души мой внутренний голос вопил: «Спасайся кто может! Это будет битва века! Бардак против Фокси и Шугар!»

И битва началась…

Дневник Шугар.

Шугар, Фокси! Почему кают-компания выглядит так, будто транспортный шаттл с грузом конфет упал на школьную библиотеку?

Ой, в самом деле! «Властелин колец» (обожаю!), «Миллион приключений» (классика!), «Принцесса с Фомальгаута» (сто раз перечитывала!), «Марсианские древности» профессора Роберта Лестера-Райта (да, папа Фокси!) — все книжки разбросаны как попало, а между ними — фантики от конфет (ой, это я виновата, люблю читать со сладостями!). А ещё тут мои рисунки космических кораблей (я их рисую, когда думаю о будущем — стану капитаном, как дядя Радомир!), заколки Фокси (как они тут оказались?), и... ой, это же пропавшая неделю назад чашка с недопитым какао!

- Девочки, — вздохнул дядя Радомир, — я понимаю, что вы увлечены литературой, но, может, стоит всё-таки навести порядок?

- Но дядя Радомир! — я сделала свои самые умоляющие глаза (Фокси говорит, что когда я так делаю, даже чёрная дыра начинает улыбаться). — Мы же не можем просто взять и убрать книги! Их нужно правильно расставить! По жанрам! По авторам! По размеру! По цвету обложки! По...

- По степени потрёпанности, — фыркнула Фокси, поднимая с пола "Принцессу с Фомальгаута", которую мы зачитали буквально до дыр.

- И вообще, — добавила я, — книги — это же не просто бумага! Это целые миры! А миры нельзя просто так взять и засунуть на полку!

Дядя Радомир посмотрел на нас, и в его глазах заплясали знакомые смешинки:

- Ну хорошо, юные философы. Даю вам ещё час на то, чтобы организовать эти миры в правильном порядке. И да, фантики от конфет к мирам не относятся!

Когда он ушёл, мы с Фокси переглянулись:

- План?

- План! — кивнула Фокси. — Ты сортируешь книги, я собираю фантики и чашки. Потом вместе протираем полки. И никаких разговоров о сюжетах, а то застрянем тут до следующей недели!

- Но Фокси! — я подняла "Марсианские древности". — Тут же такой интересный момент про...

Шугар! — Фокси погрозила мне пальцем. — Нет! Потом! После уборки!

Ну ладно... — я вздохнула и начала составлять стопки: фантастика, приключения, научные труды...

Знаете, что самое сложное в уборке библиотеки? Не начать читать! Особенно когда каждая книга — как старый друг, который манит тебя заглянуть хотя бы на страничку…

Во время сортировки мы нашли старую коробку с инструментами.

И в ней — моего любимого плюшевого марсианина Трёхглазика. Он лежал с выражением лица, говорившем: «Я видел такое, что вам, людям не снилось…»

— Бедняжка! — ахнула я. — Он точно пережил экзистенциальный кризис.

Я тут же перенесла его на подушку, расцеловала в плюшевый нос и угостила шоколадкой. Он заслужил.

Час спустя...

Знаете, что самое сложное в уборке? Не отвлекаться! Вот находишь старый альбом с фотографиями и... пропадаешь на час, рассматривая снимки.

- Ой, Фокси, смотри! Это же мы на Марсе! Помнишь, как ты свалилась в кратер?

- Ничего я не свалилась! Я... эээ... проводила научное исследование марсианского грунта!

- Ага, особенно когда кричала "Помогите, я застряла!"

- Шугар! Это был крик... восторга! От научного открытия!

- А вот фотка, где мы на станции "Альфа Центавра-3", ещё первоклашки. Такие милые! Я в розовом скафандре (да, такие бывают!), Фокси в синем, и обе перемазанные мороженым. Потому что в невесомости есть мороженое — то ещё приключение! Особенно шоколадное. Оно так красиво летает шариками по всей станции... пока не прилетает дежурный офицер.

Или обнаруживаешь коробку с игрушками и начинаешь вспоминать, как играла в них в детстве.

— Шугар, смотри, что я нашла! — Фокси держит в руках потрёпанного плюшевого единорога с радужной гривой. — Помнишь его? Мы же с ним играли в "Космических рейнджеров"!

— Ещё бы! — хихикаю я. — Это же был самый грозный космический единорог во всей Галактике! Все пираты разбегались, когда видели его радужную гриву!

И вот мы уже сидим на полу среди разбросанных вещей и хохочем, вспоминая наши детские приключения.

— Девочки! — раздаётся голос дяди Радомира. — Как продвигается уборка?

— Э-э-э... В процессе! — кричу я в ответ, пытаясь спрятать единорога за спину.

— Ага, мы тут... систематизируем! — подхватывает Фокси.

— Систематизируете? — в голосе дяди слышится подозрение.

— Ну да! — бодро отвечаю я. — По цвету, размеру и степени... э-э-э... космичности!

Фокси прыскает со смеху, пытаясь замаскировать это под кашель.

— Космичности? — переспрашивает дядя.

— Конечно! Вот смотрите: единорог — явно космический, значит в одну стопку. А вот эти носки... — я поднимаю с пола разноцветные носки с принтом звёздочек, — ...они тоже космические! Видите, тут даже созвездия есть!

Дядя Радомир только вздыхает и качает головой:

— Через час проверю. И чтобы всё было разложено по местам. Даже космические носки!

Когда его шаги стихают, мы с Фокси переглядываемся и снова начинаем хихикать.

— Ладно, — говорю я, вставая. — Давай, правда, уберёмся. А то дядя расстроится.

— Угу, — кивает Фокси. — Только сначала сделаем селфи с единорогом!

Единорог теперь живёт на моей кровати, рядом с Трёхглазиком. И знаете что? По-моему, они неплохо ладят! Мне кажется, что это начало прекрасной дружбы.

Спустя два часа и две кружки какао (с зефирками!)

Мы грустно посмотрели на камбуз. Камбуз грустно посмотрел на нас…

Шугар надела перчатки до локтей, маску и включила ультрафиолетовый фонарь.

— Если я не вернусь через десять минут, передай моей кошке, что я её любила, — сказала она.

— У нас нет кошки.

— Тогда скажи моим подписчикам, что я героически сражалась до конца.

— Шугар!

— А ещё удали мою папку с черновиками фанфиков. И поцелуй Трёхглазика.

— ШУГАР!

Камбуз...

Он затаился. Притворился обычным отсеком с плитой, микроволновкой и загадочными контейнерами, в которых, по идее, должны храниться продукты.

Но мы-то знаем правду.

Мы вошли.

Первым делом мы открыли холодильник.

И… тут же закрыли его.

Пауза.

— Мы видели это, да? — тихо спросила Шугар.

— Да… И оно смотрело на нас в ответ.

— Может, просто заморозим холодильник изнутри? Полностью. До абсолютного нуля.

— А может, просто позовем дядю Радомира с огнемётом?..

Там — тьма.

Тьма, в которой прячутся забытые бутерброды, наши с Шугар кулинарные эксперименты и тот странный контейнер с надписью «Не открывать до окончания миссии».

(Мы открыли. Мы сожалеем.)

Внутри была... субстанция. Она не поддавалась классификации.

Шугар предположила, что это был пирог.

Я предположила, что это был портал.

Потому что, когда я дотронулась до него щипцами, на секунду послышался странный звук, как будто кто-то шепчет:

"…не… буди… древнее…"

Мы запечатали контейнер обратно, подписали «опасный биоматериал» и отправили в шлюз. На всякий случай. Вдруг он заразный. Или — хуже — голодный.

В какой-то момент мы нашли банку с надписью "Мёд. 2124 год".

Она была… живая.

Серьёзно.

Она сказала:

— Привет.

И мы её вежливо вернули на полку.

Шугар, как оказалось, — настоящий стратег. Она нарисовала на доске план атаки, разделив камбуз на секторы повышенной вероятности мутации. Я же, вооружившись щёткой, пульверизатором с дезинфектором и священным талисманом в виде резиновой уточки, пошла в наступление.

Ты когда-нибудь открывал духовку, которую не чистили со времён основания Федерации?

Мы — да.

Мы решили, что духовке тоже лучше пережить абсолютный ноль.

(Или священное очищение огнём. Пока не выбрали.)

— По плану, Фокси, — прошептала Шугар. — Сначала очистим «Зону Омлета». Потом продвигаемся к «Сектору Протухшего Сока». И только в самом конце — «Территория Неопознанной Липкости».

Справка: «Территория Неопознанной Липкости» — это место, где всё липнет, но неизвестно почему. И никто не хочет это выяснять. Даже роботы-ремонтники отказались брать пробы.

Спустя три часа…

Мы с Шугар рухнули на пол, уставшие, но довольные.

Она посмотрела на меня и сказала:

— А ведь мы могли просто... включить режим автоматической уборки.

Я уставилась на неё. Потом на панель управления. Потом снова на неё.

Молчание.

Панель управления мигала невинно.

Кнопка «AUTO CLEAN» светилась весело-голубым.

...

— ШУГАР!!!

P.S. Мёд исчез.

Мы не говорим об этом.

Бардак из параллельной вселенной.

Ты когда-нибудь замечал, как вещи ведут себя во время уборки?

Вот фломастеры — они ЛЮБЯТ исчезать, когда ты их ищешь. Но как только ты убираешь коробку, они ВЫЛАЗЯТ и начинают лежать в самых странных местах.

Например, я сегодня нашла:

Фиолетовый фломастер в холодильнике (я даже не хочу знать, как он туда попал);

Инфокристалл с домашкой под подушкой (видимо, я пыталась учиться во сне);

Мой любимый красный купальник… в шкафу с инструментами. Между плазменным резаком и ионным гаечным ключом. Ээээ… Ладно. Мама всегда говорит, что я капельку неорганизованная. Ну, может быть, совсем капельку… Окей, возможно, купальник в ящике с инструментами — это действительно небольшой перебор… Наверное.

Носки в космосе — это вообще отдельная, неизученная форма жизни. Они не просто теряются. Они МИГРИРУЮТ. Они создают тайные общества. Они прячутся в вентиляции. Они, возможно, телепортируются! У меня есть серьёзная теория, что где-то за Поясом Койпера существует целая планета, полностью состоящая из непарных носков со всех кораблей Федерации. И однажды они вернутся. И потребуют свои пары!

А знаете что самое странное? Мы так и не нашли мой второй носок с котятами. Видимо, он всё-таки сбежал в открытый космос. Прощай, храбрый носок! Надеюсь, ты найдёшь своё счастье среди звёзд!

Сегодня во время поисковой операции «Чистая каюта» мы с Шугар нашли:

Один носок в аптечке, заботливо уложенный рядом с рулоном пластыря и упаковкой антирадиационных таблеток. Ну, в принципе, логично — носки тоже иногда нуждаются в первой помощи, особенно после встречи с пылесосом.

Второй носок (кажется, Шугар, синий)… в гнезде для аварийной кислородной маски (Шугар клянётся, что не она).

Промежуточный итог:

Потеряны безвозвратно: примерно три часа драгоценного времени, один носок (предположительно, основал колонию на той самой планете), последние остатки моей веры в логику и порядок во Вселенной.

Найдены и обезврежены: пять фломастеров-диверсантов, два купальника-нелегала и… один очень сердитый робот-ремонтник (модель R-52, мы зовем его Пищик за забавный голос), которого мы со Шугар по ошибке заперли в шкафу вместе с роботом-пылесосом. Он сидел там в темноте, обиженно мигая красным индикатором.

Версия робота Пищика: «Я-пип-искал-пип-свою-голубую-ленточку-пип-пип… Дверь-пип-захлопнулась-пип… Темно-пип… Страшно-пип… Пылесос-гудит-пип…»

Версия Шугар: «Он сам туда залез! Наверное… Может, он медитировал? Или просто устал от уборки?» (Ага, как же!)

Версия Фокси: «Ой!»

И главное — мы нашли… НАСТРОЕНИЕ.

Понимаешь, в какой-то момент между выковыриванием водорослей из фильтров бассейна и спасением Шугар от атаки агрессивного пылевого кома, нас накрыло чувство… героизма.

Мы — последняя линия обороны.

Мы — щит между цивилизацией и хаосом.

Мы — Фокси и Шугар, борцы с бардаком во имя чистоты, порядка и санитарных норм Федерации!

Итог миссии:

✅ Удалён древний пирог.

✅ Найден Трёхглазик.

✅ Единорог снова в строю.

✅ Камбуз — почти безопасен.

✅ Настроение — героически космическое.

Почерком Шугар:

Иногда кажется, что Вселенная бесконечна.

Но потом ты начинаешь генеральную уборку и понимаешь: **настоящая бесконечность — это бардак в каюте Фокси.**

Почерком Фокси:

Эй, вообще-то это НАША каюта!!!

Капитан Радомир Лестер:

Когда-нибудь об этом напишут в учебниках по истории межзвёздных экспедиций. Или хотя бы в мемуарах "Как выжить на борту с двумя восьмиклассницами и не сойти с ума".

Между прочим, он — герой трёх сверхдальних экспедиций, добродушный толстяк с усами, в которые иногда забиваются крошки от печенья, и настоящая легенда Дальразведки. Дальразведка — это те, о ком пишут в «Вестнике Дальразведки», который интереснее любой приключенческой книжки. Ведь это так здорово: залезть с ногами в кресло в кают-компании, и читать про тех, кто летает туда, куда ещё никто не летал, где путь кораблям указывают не карты, а навигационные приборы. Дальразведка — это те, кто открывает новые миры и высаживается на планеты, у которых ещё нет названия, а только координаты типа XYZ‑7B. А ещё Дальразведка — это те, кто иногда не возвращается… Как не вернулась несколько лет назад «Картахена», на которой штурманом был дядя Саша, папа нашей одноклассницы Люды Синицыной.

Писать об этом грустно, да. Это как чёрная дыра в самом весёлом мультфильме — неожиданно и совсем не к месту. Но это часть их работы: опасной, но такой важной. Люда тогда очень плакала, и мы с Шугар тоже ревели рядом, потому что, когда твоей подруге плохо, то и тебе плохо — это закон всемирного подруго‑тяготения. Даже Макс, который обычно ведёт себя как заносчивый индюк, напыщенный собственной важностью (потому что его папа — какая‑то там шишка в корпорации по производству гламурных скафандров со стразами для богатеньких буратин), принёс ей самую большую коробку её любимых зефирок с Бетельгейзе, которые тают во рту, как карамельные снежинки на горячей планете. А бабуля испекла свой фирменный яблочный пирог, надела парадную форму и поехала к маме Люды вместе с дядей Радомиром. Они тогда долго сидели и просто молчали, а потом пили чай. Иногда молчание громче всяких слов.

А мы с Шугар, пока взрослые обсуждали взрослые грустные дела, решили, что Люде срочно нужна наша помощь! Экстренная девчачья поддержка! Потому что взрослые умеют молчать и пить чай, а мы — нет. Мы умеем… ну, всякое умеем! Главное — действовать. И мы собрали для Люды «Спасательную Коробочку Первой Космической Помощи для тех, кому очень грустно и хочется спрятаться под одеяло с головой». Вот что в ней было:

• Смешной робот‑помощник, которого я выиграла в танцевальном конкурсе на ярмарке станции «Вавилон‑7». Он умел петь, говорить «Всё будет хорошо, вот увидишь, звёздочка!» на двенадцати галактических языках, незаметно подсказывать на контрольных по математике (т‑с‑с‑с!) и смешно пищать, если его пощекотать.

• Две упаковки шоколадных батончиков «Космо‑Ням» с орехами кри‑кри (они такие хрустящие и взрываются на языке маленькими карамельными искорками!). Потому что шоколад — универсальный антидепрессант, одобренный всеми девочками Галактики. И мальчиками тоже — просто они стесняются в этом признаваться и тайком едят его под партой.

• Маленький плюшевый космохомячок с огромными фиолетовыми глазами по имени Жорик. Шугар сказала, что это «обнимашка для души и хранитель секретов». Типа, когда очень грустно и хочется плакать, а рядом никого нет, можно его обнять, и он всё поймёт и никому не расскажет. У Шугар всегда такие… милые и немного странные, но очень правильные идеи. И этот хомячок действительно выглядел очень сочувствующим, у него даже ушки были понимающе опущены.

• Собственноручно нарисованная нами карта созвездия «Лучшие Подруги», где самая яркая звезда — Люда, а рядом — мы с Шугар. (Шугар рисовала звёзды, а я — смешных инопланетян, которые махали Люде из своих летающих тарелок.)

• Маленький кристалл из системы звезды Барнарда. Дядя Радомир как‑то привёз его из экспедиции. Кристалл сине‑фиолетовый, с искорками внутри, и светится в темноте мягким светом, если его немного «зарядить» обычным фонариком. Дядя Радомир говорил, что местные жители верят: такие кристаллы притягивают удачу и отгоняют плохие сны, как маленькие карманные хранители. А ещё он просто очень красивый, и, когда на него смотришь, будто попадаешь в другую галактику, где нет ничего грустного. Отвлекает от печальных мыслей — то, что надо! Идеально.

Мы упаковали всё это в самую красивую коробку, какую нашли на «Касабланке». (Она была из‑под запасных частей для гравикомпенсатора, но мы обклеили её блестящей бумагой и нарисовали на ней смешных инопланетян.) Вот такая коробка получилась!

Мы отнесли её Люде после уроков. Она сидела одна на скамейке возле космопорта и смотрела куда‑то вверх. Когда мы протянули коробку, она сначала просто смотрела на неё, а потом… ну, опять заплакала. Но уже не так горько, а как‑то тихо. Обняла плюшевого хомячка и сказала: «Спасибо». А потом мы с Шугар просто сидели рядом, молча. Как бабуля с дядей Радомиром. Иногда молчание с друзьями — это тоже важно.

Надеюсь, наша коробка хоть чуть‑чуть помогла. И Жорик. И шоколадки. И инопланетяне на коробке.

Фух, написала — и сама чуть не расплакалась.

Но дядя Радомир возвращается всегда. Честное слово! А ещё он — чемпион Галактики по блинчикам и шуткам. Какие он блинчики печёт! Объедение: тоненькие, кружевные, с хрустящей корочкой. Мама говорит, это потому, что он в тесто добавляет секретный ингредиент — щепотку любви.

Когда мы с Шугар были совсем мелкие (ну как мелкие… класс второй, уже почти взрослые!), мы весь камбуз вверх дном перевернули в поисках этой самой «любви». Шугар тогда авторитетно заявила, что она (любовь, в смысле) похожа на звёздную пыль: разноцветная, светится и щекочет нос, если её понюхать. А я сразу решила, что раз её можно добавлять в блинчики, то и в овсянку на молоке, в которой столько пользы, что для вкуса места не остаётся (фу, овсянка!), тоже можно. Может, тогда она станет вкусной, как торт?

И вот, пока дядя Радомир отвлёкся на разговор по видеосвязи с каким‑то адмиралом, мы устроили на камбузе секретную операцию «Найди любовь». Перерыли все шкафчики, все баночки, даже под плиту заглянули…

И тут Шугар — шёпотом, заговорщицки:

— Ой, Фокси, нашла!.. — и протягивает мне баночку. Красивую такую, металлическую, блестящую, с разноцветными узорами. Точно звёздная пыль!

Ой, ну мы же не знали, что перец бывает в таких блестящих разноцветных баночках! Дядя Радомир привёз его из какой‑то экзотической экспедиции. Открываю я баночку, подношу к носу и… АПЧХИ! Да так, что баночка — вдребезги, перец — красным облаком по всему камбузу. Как мы чихали! Даже роботы‑ремонтники, которые чинили вечно барахлящий гравикомпенсатор, решили, что в двигателе опять накрылся плазменный инжектор и начался выброс токсичных газов.

Дядя Радомир потом смеялся до слёз, оттирая нас от перца и приговаривая, что такой «любви» камбуз «Касабланки» ещё не видел. А «любовь» мы тогда так и не нашли. Зато научились внимательно читать этикетки. Ну, почти.

Шугар… ну, это Шугар. Моя лучшая подруга. Милая, романтичная, нежная. Иногда слишком нежная — может расплакаться из‑за грустного фильма про потерявшегося космохомячка. Она — как солнечный зайчик. Или как маленькая фея, случайно залетевшая на космический корабль и решившая остаться.

Шугар свято верит, что даже самые злобные монстры в глубине души — милашки, просто им никто не дарил на день рождения плюшевого марсианина.

Я без Шугар… ну, не знаю. Как бутерброд без колбасы. Как ракета без топлива. Как я без моего любимого бластера (игрушечного, мама, игрушечного!). Я без неё не Фокси. Всё. Точка.

Знаете, как мы подружились? Это было сто лет назад, в детском садике на орбитальной станции «Заря‑7». Я в песочнице (с настоящим лунным песком!) строила супер‑неприступный замок для инопланетной принцессы Фиалки — с лазерными рвами и силовыми полями. И тут ко мне подходит девочка: светленькая, волосы как одуванчики, веснушки на носу, а глаза — зелёные, огромные, как две туманности Андромеды.

— Привет, я Шугар! А что это за ракета? — спрашивает она и тычет пальцем в мой замок.

— Привет, я Фокси! — отвечаю гордо. — Это не ракета! Это линкор Федерации класса «Победа». Он охраняет принцессу Фиалку от злобных галактических пиратов коварного адмирала Бурхариса. Ты что, мультик не смотрела?

А Шугар смотрит на меня своими глазищами, хлопает ресницами и говорит серьёзно:

— Ой, Фокси, ты такая смешная! Ну какой пиратский адмирал сунется в систему, если там линкор Федерации? Бурхарис же не совсем глупый! От него одна треуголка останется!

Я тогда рот открыла. Сразу поняла: Шугар, как и я, обожает мультик «Принцесса с далёкой звезды» — про звёздных рыцарей, прекрасных принцесс и пиратского адмирала Бурхариса, который, на самом деле, совсем не страшный, любит ириски «Космо‑мишки» и вечно теряет свою треуголку с пером неизвестной птицы.

Тогда я ещё не знала, что любимая книжка Шугар — толстенная энциклопедия «Боевые корабли Галактики». Старенькая, бумажная, с загнутыми уголками. А на двадцать восьмой странице — фотография рейдера‑разведчика «Сюрприз», на котором воевал дедушка Шугар.

В общем, я призадумалась. И правда… Шугар права. Ну какой даже самый растяпистый пират Бурхарис полезет на линкор?! А если пиратов не будет, то принц Ориона не прилетит спасать принцессу Фиалку! А без принца… сказка не получится! И поцелуя в конце не будет! КАТАСТРОФА!

— А давай это будет не линкор, а лёгкий фрегат типа «Страж»? — предложила я. — Он быстрый, манёвренный, но пираты могут подумать, что справятся!

Потом мы ещё долго спорили, кого из героев лучше взять на наш воображаемый фрегат: суровую лейтенанта Элизабет Хоук из «Огненных парсеков» (она бы точно разобралась с пиратами!) или весёлого робота‑помощника Тито из «Принцессы с далёкой звезды» (он бы всех смешил, пел песни и чинил сломанные бластеры). В итоге решили: пусть летят оба! Места хватит. Только договорились, что посуду мыть будут по очереди. А то эти герои вечно галактику спасают, а грязные тарелки за ними дроиды убирают — нечестно!

Знаете, какая сказка у нас получилась! Эпическая: с погонями, взрывами (игрушечными, конечно, из кубиков), спасением принцессы и даже танцами на балу у Короля Галактики. Мы сами были и принцессами, и пиратами, и рыцарями — по очереди! По‑моему, эта сказка не кончается до сих пор (только никому — окей? Это наш секрет).

Просто теперь наша «Победа» или там «Страж» — это «Касабланка». И вместо сражений с пиратами адмирала Бурхариса (который, наверное, уже давно на пенсии, провожает внучек в школу и торгует ирисками на какой‑нибудь мирной планете) мы… ну, спасаем запасы блинчиков от самих себя. И иногда спасаем саму «Касабланку» от наших гениальных идей.

А тогда, вечером, когда за мной пришла бабушка — вся в форме после какого‑то важного совещания, — она посмотрела на нас с Шугар, перемазанных лунным песком и счастливых, и сказала, хитро улыбнувшись:

— Ой, у меня, кажется, была одна внучка! А теперь их две! И обеим срочно нужно отмываться и пить горячий шоколад. Пойдёмте, юные космодесантницы, яблочный пирог сам себя не съест!

Ваша Фокси

(и Шугар, которая уже умчалась на камбуз со скоростью метеора, прихватив мой дневник! Эй, отдай! Это секретно!)

• "Фоксина Лестер-Райт! Почему у тебя на школьном планшете вместо диаграммы Герцшпрунга-Рассела, центаврианские мемы с космокотиками?!" (Ой, спалилась!).

"Фоксина" – в честь бабушки. А бабушка у меня – просто огонь! Однажды ее корвет "Кастор" подорвался на сириусианской мине, и она целую неделю дрейфовала на орбите газового гиганта в поврежденной спасательной капсуле. С единственным баллоном кислорода и ЧЕТЫРЬМЯ упаковками макарон с сыром из аварийного запаса! Неделю, представляете? Я бы на второй день начала грызть обшивку капсулы от голода.

А потом она в одиночку захватила сириусианский тральщик, который прилетел посмотреть, что это так эпично бабахнуло! У бабули медалей – как звезд на небе! А какие она яблочные пироги печёт… пальчики оближешь!

Но для друзей я просто Фокси. Гораздо круче, когда:

• "Фокси, дай списать химию! С меня шоколадка!"

• "Фокси, го после уроков в парк? Погоняем на гравициклах!"

• "Фокси, видела новую серию "Огненных парсеков"? Там майор Хоук ТАКОЕ вытворяла!"

А "Касабланка" – это не отель и не фильм, а наша собственная… эээ… космояхта!

(Звучит круто, да? Сразу представляются официанты-андроиды, разносящие космолатте, и джаз-бэнд с Альдебарана. Ага, размечталась! На самом деле, это как дом на колёсах, только без колёс, зато с гипердвигателем, который иногда чихает, и плазменной пушкой, которую нам с Шугар трогать КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНО. После… одного маленького инцидента с неопознанным космическим мусором. Который оказался спутником связи. Упс!).

Официально "Касабланка" – это "малый эксплорер-трансгал типа "Пегас"". Серьезно, кто в здравом уме станет говорить: "Привет, я провожу каникулы с лучшей подругой на малом эксплорере-трансгале типа "Пегас"?" Да никто! А вот: "Мы с Шугар сейчас на экспедиционной яхте "Касабланка", кстати, тут есть бассейн и фантопликатор!" – это уже реплика из крутого голографического сериала! Да еще и с нами в главных ролях! Пусть Макс, который хвастался, что папа взял его в командировку на Меркурий, лопнет от зависти! Пфф, Меркурий! Там скучно до ужаса! Камни, жара… и десять тысяч одинаковых фоток с памятником Первой экспедиции.

Правда, мама, складывая в мой рюкзак запасные носки и шоколадки, строго предупредила нас с Шугар, чтобы мы даже не думали завоевывать Галактику. Ей и так проблем хватает с сектором Тау Кита, без двух завоевательниц-хулиганок (то есть нас) с косичками и в джинсах. Мама у меня – дипломат. Ее работа – мирить галактические народы, чтобы никто не кидался друг в друга протонными торпедами и бомбами с антиматерией.

А еще мама запретила мне записываться в космические пираты. Представляете, я, Фокси, в адмиральской треуголке со страусиными перьями, с бластерами за поясом и лазерной шпагой! Звучит круто, правда? Но мама мой энтузиазм не оценила. Сказала, что пиратство – это немодно, неэкологично (оставляет много космического мусора!) и вообще, в галактической тюрьме "Алькатрас-Прайм" кормят отвратительно. А вот про еду в тюрьме – это она меня точно подловила. Я же без блинчиков с клубничным джемом жить не могу! Аргумент принят.

А папа, профессор Роберт Райт (да-да, тот самый, который открыл руины неизвестной цивилизации на Марсе), сказал:

• "Лисенок, – так он меня называет, – прежде чем выходить из шлюза, убедись, что там вообще есть планета! И не открывайте шлюз, только потому что Шугар сказала: "Ой, Фокси, смотри, облачко в форме сердечка!".

Ну, это же папа. Он иногда такой… папа. Как будто мы с Шугар совсем без мозгов. Хотя…

Ой, ну ладно, один раз было… Мы с Шугар еще в пятом классе учились. Выходим из шлюза (кажется, это система Лаланд 21185 была, надо у Шугар спросить). А там – СЮРПРИИИЗ! – транкорос! Это такая местная зверюга. Размером с небольшой автобус. Спереди – зубы. ОЧЕНЬ МНОГО ЗУБОВ. А все остальное – хвост. И по глазам сразу видно, что пятиклассниц он обожает – на завтрак, обед и ужин. Не в смысле "пригласить в гости, поиграть в настолки", а именно СОЖРАТЬ. Могли бы, между прочим, и табличку повесить! И ничего мы не перепугались, просто немного растерялись. Вы знаете, как мы с Шугар умеем визжать? А вот и не знаете! Мы сами не знали, что в нас столько визга помещается! Хорошо, папа с дядей Радомиром примчались на наши ультразвуковые вопли и этого транкороса… ну, скажем так, деликатно дезинтегрировали на полуфабрикаты. Чтобы не мучился. И не эволюционировал дальше в сторону поедания любопытных девочек.

Потом мама на камбузе (пока мы "помогали" ей готовить рагу из транкороса – я случайно разбила тарелку, мама вздохнула: "На счастье, Фокси, на счастье…") прочитала нам лекцию часа на два:

• "Фокси, Шугар, – сказала мама строгим голосом, – вы не венец эволюции! Даже этот транкорос, хоть и выглядит как мешок с зубами, умнее вас! Он хотя бы не открывает шлюз без спроса!"

Я шепнула Шугар:

• "Если он умнее, то почему его теперь едим мы, а не он нас?"

Шугар прыснула в кулак, и мы получили еще полчаса нотаций про технику безопасности, ответственность и про то, что "космос – это вам не парк аттракционов с плюшевыми инопланетянами!". Хм, а жаль! Было бы прикольно!

Зато теперь в кают-компании, на полке, рядом с моделью фрегата "Страж" (папа подарил на день рождения, классная штука!), лежит трофей – зуб транкороса. Огромный такой! Когда к нам гости приходят, папа его показывает и рассказывает историю про "героических девочек, победивших космического монстра". Ну, он, конечно, немного приукрашивает. Мы же не "победили", просто вовремя завизжали. Но все равно приятно.

Кстати, мозгов у транкороса… ну, не совсем, чтобы нет, но искать их надо с микроскопом и фонариком. Примерно, как у Сережки Петрова из 5Б, который до сих пор верит, что Земля плоская, у центавриан есть рога, и что если дернуть девочку за косичку – она тут же в тебя влюбится по уши. Ага, влюбится. Пеналом в лоб.

До скорого!

Ваша Фокси.

(И Шугар, которая сейчас хихикает у меня над плечом).