Вороны — единственные, кому нет дела до формы2
Место: перепаханная воронка на ничьей земле. Свет не настоящий — серый, бесконечный, как предрассветные сумерки, которые не сменятся днём. Внизу, сплетясь в последней агонии, лежат два тела. Одно в шинели защитного цвета, второе в фельдграу. Чуть выше, прозрачные и почти невесомые, стоят двое. Они смотрят на себя прежних.
Призрак красноармейца (рассматривая свои окоченевшие пальцы, сжимавшие пустой диск от «ППШ»):
— Забавно. Я всё ждал, что будет больно. А смерти, оказывается, нет. Есть только... тишина. И вот это. (кивает на тела) Значит, мы уже «зачем»? Или «почему»?
Призрак гитлеровца (автоматически поправляет невидимый воротник, хотя мундир остался на трупе внизу):
— Я помню приказ. Удержать высоту 24.3 любой ценой. На карте это был просто карандашный кружок. Теперь я вижу — это просто яма. Таких тысячи. (пауза) За что нас убили? За грязь?
Красноармеец (садится в воздух, как на бревно; призрак не пачкается):
— Послушай... Меня звали Иван при жизни. Тебя, наверное, Фриц? Хотя какая разница. Смотри: там, внизу, я лежу на твоей руке. А ты — на моей ноге. Мы даже упасть по-человечески отдельно не смогли. Так и сдохли клубком. Как братья, только злые.
Гитлеровец (усмехается, но горько):
— Фридрих. Можно Фриц. Ты знаешь, Иван, самое смешное — это лозунги. Я вспоминаю лицо своего гауптмана, когда он кричал: «За фюрера, за Германию!» А ты, наверное, кричал «За Сталина!». Теперь я смотрю на небо — там нет ни Сталина, ни фюрера. Там только провода от разорванных снарядов.
Красноармеец:
— Мне комиссар говорил: «Если ты умрёшь, твоя жизнь будет отдана за Родину». Смешно. Моя жизнь осталась там, в грязи. А Родина... это что? Это поле, где мы с тобой сейчас стоим? Оно не моё и не твоё. Оно ничьё.
Тишина. Где-то очень далеко живущие люди всё ещё стреляют. Призраки слышат этот звук, как шум дождя.
Гитлеровец (вдруг оживляясь):
— Я понял. Нас обманули. Нас всех — русских, немцев, французов — наняли убивать друг друга за идеи, которые умрут вместе с нами. Но мы-то уже умерли. Идеи остались там, в головах живых. А мы — просто товар. Расходный материал.
Красноармеец (кивает вниз, на трупы):
— Знаешь, что самое страшное? Посмотри на наши лица внизу. Я не злой. Ты не злой. Мы просто испуганные мальчишки, которым дали в руки железо и сказали, что другой мальчишка — враг. Теперь мы стоим над собой и видим: врага не было. Был приказ.
Гитлеровец (протягивает прозрачную руку; призраки не могут коснуться, но жест важен):
— Брат? Ты сказал «как братья». Может, мы ими и стали. Только поздно. Нас уже похоронят в разных ямах, если вообще похоронят.
Красноармеец (пожимает призрачную руку — ладони проходят сквозь друг друга, но тепло ощущается):
— Зачем всё это было? Чтобы два трупа лежали в обнимку? Чтобы два призрака поняли правду, когда уже некому её рассказать?
Гитлеровец:
— Нет. Чтобы хоть один живой, если увидит нас сейчас, стоящих над собой, — остановился. И не повторил.
Свет меркнет. Призраки начинают растворяться в утреннем тумане над полем. Внизу вороны садятся на сплетённые тела красноармейца и гитлеровца. Вороны — единственные, кому нет дела до формы.
