«ВОЕНКОР» Эпизод 18⁠⁠

Говорят, ночью над домом шныряла Баба-Яга. Один из самых страшных дронов. Вычисляя, где живут наши бойцы, скидывает на халупу килограммы смертоносной взрывчатки. Вообще – в мирной жизни – это грузовой дрон. Поэтому и на войне он загружается по полной. И способен уничтожить небольшую хату и всех, кто мирно спит в ней.

Парни что-то там кипишевали, шевелились. Но я, выпив столько, сколько не пил уже давно, плюнул на все и «чему быть – того не миновать», спал спокойно. На утро проснулся с головой что воздушный шар. Давно у меня не было такой мигрени.

Начал умолять парней сделать укол. Надеялся, что кто-то поделится своим промедолом. Но то ли уже ни у кого промедола не осталось, то ли зажали для серьезных ситуаций, но серьезного укола я не получил. Моя задница лишь полакомилась ампулами кеторола да нифопама. Держась за виски и вывалился во двор. Чуть стало полегче. Но от похмелья шатало во все стороны.

На утро мы оставили себе задачи – записать два интервью – с Саидом и Батюшкой. Костян уже выставлял камеры. Я пристроился на корточках перед старым диваном, на который приземлился Саид в полном боевом обмундировании. В нём чувствуется порода — не военная выправка, а что-то другое. Уверенность человека, который знает цену словам и не разбрасывается ими зря. Родом Саид из Советского. У этого мужчины непростая история: на СВО у него погиб сын. После чего он сам пришёл в военкомат добровольцем.

— Смотреть-то куда вообще?

— А куда хочешь. Ты главное говори.

Он затягивается, собирается с мыслями, и начинает. Голос у него ровный, чуть хриплый, без пафоса. Так говорят люди, которые уже всё для себя решили.

— Я являюсь пулемётчиком разведроты. Находимся мы на Запорожском направлении. Да, мы здесь с 1 января. Место дислокации практически не меняли. Плюс-минус двигаемся вдоль фронта. В принципе, здесь всегда.

— Как ты вообще здесь оказался? — спрашиваю. — По зову сердца? Или как?

Он смотрит на меня, и я понимаю, что вопрос не праздный. Здесь каждый имеет свою историю, и редко кто пришёл просто «по разнарядке».

— Специальная военная операция, она всех нас задела, — говорит он негромко. — Как мужчине, может быть, что-то в любом случае не давало покоя. Я пошёл добровольцем. Ну, сейчас в статусе мобилизованного. Я работал на хорошем предприятии — Газпром Трансгаз Югорск, в службе корпоративной защиты. Хочу передать кстати им сразу большой привет. Я Вас очень всех помню, люблю. Администрации Газпром трансгаз Югорска — спасибо вам за поддержку, за помощь.

Он замолкает, смотрит в сторону.

— Поддержка очень чувствуется здесь. Она очень нужна, и гораздо нам проще, когда нам помогают люди со стороны. Гуманитарная помощь — это очень важно.

— А чего не хватает? Что нужно?

Он усмехается, будто ожидал этого вопроса:

— Вы знаете, это, наверное, самые обыденные вопросы, очень частые. Потому что людей так много, которые это спрашивают и готовы помочь. В принципе, какой-то нам серьёзной помощи не требуется. Ну, может быть сейчас, к зиме ближе, нам понадобятся генераторы. Хотя они у нас есть, были — но они выходят из строя. По питанию у нас всё хорошо. А по техническому снабжению... Генератор неплохо бы, потому что здесь очень часто нет света, нет воды, а нам нужно электричество: заряжать радиостанции, батарейки, где-то свет включить.

Он перечисляет буднично, без надрыва. Просто факты. Я слушаю и поражаюсь: люди, которые каждый день рискуют жизнью, говорят о своих нуждах так, будто речь идёт о списке продуктов на неделю.

— В основном всё есть, и при первой же необходимости помощь нам оказывают. Также и Югра в целом, Ханты-Мансийский округ. Губернатор нам отправляла гуманитарную помощь. Поэтому всем спасибо.

— А если говорить про самое необходимое? Рации? Броня?

Саид кивает:

— Средства защиты, конечно, нужны. Они всегда нужны. Я, например, стараюсь немножко облегчить свою броню, шибко не обвешиваюсь. Но броня всегда нужна. Она в спросе.

Он поправляет лямку бронежилета, будто проверяя, на месте ли.

— Нужны радиостанции. Но ситуация такая, что радиостанции нужны дорогие. И может быть, не посильно людям собрать такую сумму. Потому что те радиостанции, которые у нас, они очень легко читаются противником. И на передовой со включенными радиостанциями — это ты равносильно что с флагом или с барабаном пришёл выполнять задачи. Это не есть хорошо. Поэтому мы их выключаем и находимся практически без связи.

Он делает паузу, давая мне осознать сказанное. Без связи. В разведке. Это же как без глаз.

— Нужны цифровые радиостанции. В лучшем случае, которые можно прошивать. И тем самым быть на связи. Вообще связь — это очень важно здесь. И отсутствие взаимодействия — это практически, не знаю, 60% ущерба для подразделения.

Он снова усмехается:

— Ну, говорю ещё раз: по поводу питания не переживайте, мы все сыты. Есть даже магазины, где мы можем что-то подкупить себе вкусненькое, сладенькое. А вот по техническому оборудованию — оно всегда в спросе. У нас нет возможности даже ремонтировать или купить запчасти. Поэтому генераторы сломанные — может быть, их можно будет отремонтировать, но потом...

Где-то вдалеке ухает. Саид не поворачивает головы. Привык.

— Расскажи про работу, — прошу я. — Какие задачи?

— Наша работа... — глубоко затягивается сигаретой. — Так как мы являемся разведротой — это чтоб как можно меньше тебя видели, меньше слышали и больше от тебя получали данных. Но сейчас это направление немножко, как говорится, такое стало, шумное. И задачи приходится выполнять разные: и прикрытие, и готовиться к конкретному боестолкновению, и к прямому стрелковому бою.

Он вздыхает:

— Ну, дай бог, чтобы этого было как можно меньше. И ребята чтобы были все здоровы. Чтобы как можно меньше раненых. Ну и тем более — конечно, погибших.

— Планы на будущее есть? Вернёшься на предприятие?

— Да, конечно. На предприятие это однозначно, меня там ждут. Планов можно строить много, и мечты есть тоже. Ну, я думаю, демобилизуемся там, посмотрим.

Он замолкает, смотрит куда-то вдаль.

— Сложно привыкнуть? — спрашиваю я, кивая в сторону, откуда доносятся разрывы. — К этому?

— Вы знаете, мы же люди здесь уже не молодые и все состоявшиеся мужчины, родители. Кто-то уже дедушка. Им всегда привыкнуть к чему-то новому сложно, потому что это совсем другой устой. У них семья, у них свои правила в семье, в доме. Они приходят сюда — и им опять что-то начинают объяснять. Это всегда сложно. Это называется притирки друг к другу, к быту, к распорядку. Постоянно что-то тебя не устраивает. Но таковы, как говорится, правила войны. И с этим уже трудно что-то поделать.

— А к страху привыкнуть можно?

Саид смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит:

— Ну, как сказал один правильный человек: если ты потерял чувство страха, то ты, наверное, немножко уже ненормальный психически. Чувство страха присутствует всегда, и к нему привыкнуть невозможно. Я так думаю. С этим приходится просто бороться. Не то чтобы даже смириться, наверное, а именно себя в этом страхе не потерять. Просто совладать с собой.

— Получается?

— Думаю, получается. Но всегда на грани... какого-то, не знаю, может быть, даже психоза. Вы это, наверное, вырежете лучше потом.

Я молчу. Он усмехается:

— Нет, мы вообще, как бы не хотим никто там оказаться в гуще событий, в пекле. Поэтому всегда ты думаешь о точке какой-то эвакуации.

— Сколько самое долгое приходилось под обстрелами сидеть?

Усмехается.

— Вы знаете, это было уже так давно, когда первые два выстрела прилетает в окоп — думалось, что это уже ой-ой-ой... Каждый день и каждый обстрел, он по-своему, наверное, жуткий. Честно вам скажу, что каждый, наверное, уже верит во что-то. В Бога, в Аллаха, в каких-то ещё богов. Молится в этот момент. И это правильно, может быть, если ему так легче. Кто-то поёт песни...

Он замолкает. Потом добавляет:

— Мой День рождения 21 августа. В этом году в тот день я просидел в лисьей норе, наверное, около 3 часов. Обстрелы не утихали. Снаряды сыпались с неба, один за одним. Но это было очень близко, поэтому я его запомню надолго.

Лисья нора – это реально норы, которые вырывают по бокам стенок в траншеях, окопах. Туда помещается человек, сложенный в три погибели. И все.

Я смотрю на этого спокойного, уверенного мужчину, у которого день рождения был не в ресторане с салатами, а в норе, под обстрелами, и понимаю, что после такого действительно либо сходишь с ума, либо начинаешь верить во что-то большее.

— Что скажешь коллегам, бывшим, всем, всей Югре? — спрашиваю я, перед тем как выключить камеру.

Он поворачивается к объективу. Спокойные, твёрдые глаза.

— Да, друзья мои, ребята, родные, близкие — большой вам привет. Не мастак говорить красиво. Всех помню, люблю. Ну и что — мы скоро встретимся, скоро увидимся, обязательно. Обнимаю.

Пауза.

— «Газпром Трансгаз Югорск», большой привет. ХМАО-Югра, спасибо за помощь, за поддержку. Ну и мои близкие в Советском — обнимаю вас. Детишки — целую.

Он смотрит прямо в камеру, и в этом взгляде — всё: и год на передовой, и потерянный день рождения, и погибший сын, о котором я не стал спрашивать, и вера в то, что это закончится.

— Победа будет за нами. Всё это скоро закончится. И мы приедем домой. И всё будет как прежде. Хорошо.

Я выключаю камеру. Мы сидим молча. Где-то снова ухает. Саид смотрит в сторону, откуда прилетело, и почему-то улыбается.

— Работаем, — говорит он. — Всё будет хорошо.