Неожиданно⁠⁠

И что-то было у Напольских, например здесь

Так, я не совсем понял контекст. Или вы не поняли. Уралист Напольских в данной работе разбирает одну из своих любимых тем. Здесь Прикамье и Среднее Поволжье, вероятное наследие именьковцев. И вообще заимствования в финно-пермские языки. Причём иронично, что "именьковский" язык Напольских чуть ли не сам реконструирует на протяжении последних 30-ти лет.

Можно было бы, вероятно, говорить просто о “балто-славянском” или даже “балтском” диалекте, исходя из принимаемой мною в общем гипотезы о праславянском как периферийном члене макробалтского языкового континуума, однако было важно указать не просто балто-славянскую принадлежность данного языка, но и его специальную близость к праславянскому.

Ну а дальше по тексту очень интересный и довольно понятный термин "параславянские".

Вот тут Напольский говорит о том, что всё же называть этот язык славянским или праславянским не совсем верно.

Все эти терминологические тонкости имеют на самом деле принципиальное значение, поскольку непонимание названных терминов привело к тому, что в работах коллег-археологов предложенная мною гипотеза стала трактоваться как аргумент в пользу праславянского или просто славянского без каких-либо оговорок языка создателей именьковской культуры (см., например [Кляшторный, Старостин 2002: 216]), что является очевидным анахронизмом, и более того – как аргумент в пользу отнесения именьковцев к неким мифическим славянам-“русам” [Седов 2000], за что уж я никак не могу разделить ответственности

Но опять же, речь про именьковцев и совершенно другой ареал. Скажем, именьковцы действительно в теории могли принести на территории будущей Волжской Булгарии развитую земледельческую культуру. А часть могла потом уйти обратно на запад, скажем, на территорию соврем. центральной Украины. Но это, как говорил Каневский, совсем другая история.

А вот вторая статья (Лухтанас, Поляков) действительно интересна. Критика Топорова вполне справедлива. Обстоятельно разбирают Седова. И аргументов очень много.

Напрашивается логический вывод: а не имел ли летописец здесь в виду «люди голѧдь» в значении людей зависимых, малоимущих? В дальнейшем этот термин трансформировался в ‘бедняка, нищего, бедности, нищеты’ — ср. голядá, голя́дка, голендýха, голендáй (‘оборванец’), голыдьбá, голотьбá (Даль 1978: 382).

Во-первых, авторы делают предположение. Во-вторых, голытьба и т.д. у них некое производное. К сожалению, не приведён древнерусский материал. Но аргумент лингвистический, так что на всякий случай спросил у лингвиста.

Говоря о "затухании" мощинской культуры, временном разрыве, работах Седова, неисследованных могильниках на Протве (по Седову) авторы также справедливо делают вот такую оговорку:

Объективности ради отметим, что на археологической карте средней Оки между массивами мощинской, позднедьяковской и рязано-окской культур встречаются отдельные могильники с кремациями последней четверти I тыс. н. э. (Потемкина и др. 2013: 260–266; Сыроватко 2014: 214). Исследователи допускают возможность существования здесь автохтонного населения, происхождение которого восходит к эпохе переселения народов или даже к раннему железному веку (Сыроватко 2014: 74). Допускается не только принадлежность этих памятников к новой культурной группе, но и наличие иной формы обрядности для уже известных культур — мощинской или позднедьяковской (Там же: 73).