На острове Буяне⁠⁠

Продолжение

🔥 Глава №5 Мост через реку Забудь-трава 🔥

Ряха скрылась в зелёном сумраке. Еремей всё стоял на границе, глядя туда, где мелькнул в последний раз её рваный сарафан и блеснула на нитке подаренная пуговица.

— Ушла, — сказала мышь. Не спросила, не удивилась. Просто констатировала.

— Ушла, — повторил Еремей.

Он постоял ещё немного, поправил армяк, нащупал за пазухой горошину — тёплую, сморщенную, живую — и шагнул вперёд. От леса, от Ряхи, от перевёрнутых деревьев, которые снова начинали расти корнями вверх, стоило только оглянуться.

Он не оглядывался.

Они шли молча. Мышь на плече вцепилась в воротник, изредка пошёлкивала хвостом — то ли от нервов, то ли от того, что заскучала. Еремей смотрел под ноги. Земля под кроссовками была твёрдой, серой, с редкой жёсткой травой, которая не звенела и не шевелилась. Обычная. Скучная. Безопасная.

Так прошли они, наверное, с полчаса. А может, и больше. На Буяне время текло странно — то бежало, то застывало, как смола.

А потом земля кончилась.

Внезапно, будто кто-то провёл черту — и всё. Еремей шагнул — и остановился на краю широкой низины.

Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась река.

Чёрная, широкая, она не текла, а дышала. Медленно, тяжело, как огромный зверь перед прыжком. Но никакой воды в реке не было.

Вместо воды — трава. Забудь-трава.

Высокая, чёрная, лоснящаяся, с длинными стеблями. Она не росла — она тлела. Горела невидимым огнём. Ни пламени, ни дыма, ни искр. Но жар от неё поднимался такой, что воздух над рекой дрожал и струился, как над раскалённой печью. Трава сама была углями. Каждый стебель — маленький, тлеющий, без света, но с температурой, которая плавила небо.

Пахло от травы не лесом и не супом. Пахло палёной шерстью, старым страхом и чем-то сладким — знакомым до тошноты. Яблоком. Печёным, с корицей.

А над этой чёрной шевелящейся рекой висел мост.

Еремей не знал, как его называть, но мышь шепнула:

— Калинов мост. В народе так говорят.

Доски были старыми, тёмными, в глубоких трещинах. Сквозь трещины пробивалось красное зарево — не от огня, от самого жара, который заставлял дерево светиться изнутри. Доски не горели. Кто-то или что-то держало их над адом, не пуская пламя наверх. Но жар проходил насквозь.

Ни перил. Ни ограждений. Просто узкая полоса старых досок над травой, которая горит, но не сгорает, тлеет, но не рассыпается.

Планшет за поясом пискнул — коротко, тревожно. Еремей вытащил его, глянул на экран.

«Задание №5. Мост через реку Забудь-трава. Живой не пройдёт. Только тот, кто стал легче. Выпей. Забудь. Иди».

Мышь заглянула на экран поверх его плеча:

— Видишь букву «Д»? Это Доля. Но иногда вместо неё появляется другая — «К». Или вообще пусто. Значит, задание от самого Буяна. И тогда цена ошибки — всё. Не просто память. Сама жизнь. Твоя и не только.

— Откуда ты знаешь? — спросил Еремей.

— Я мышь, — она пожала плечами. — Мы знаем, что творится в щелях. А планшет — это такая щель. Только квадратная.

— Это не река, — сказал Еремей, убирая планшет. Голос его сел от жара. — Это смерть.

— Смородина, — поправила мышь. — В народе её так называют. Река Смородина. Но суть не в имени. Суть в том, что живой по этому мосту не пройдёт. Только тот, кто отдал часть себя. Забыл что-то. Стал легче.

— Я живой.

— Вот именно.

Он сделал шаг к мосту — и остановился. Потому что на берегу, прямо перед настилом, стоял человек. Невысокий, коренастый, в чёрном, с веслом в руке. Глаза — пустые. Не злые, не добрые. Просто пустые.

Перевозчик.

— Хороший парень, — шепнула мышь. — Не навязчивый. Только если бы он ещё лицо сменил, а то страшно смотреть. Как на отработке у директора.

Еремей замер. Повернул голову к плечу:

— Откуда ты знаешь про «отработку у директора»?

Мышь закашлялась.

— Ну… во-первых, я мышь образованная. Во-вторых, я не всегда была мышью.

— А кем ты была?

— Ученицей. Самой обычной. Лет сорок назад. А потом меня заколдовали. Или сама заколдовалась. Детали размылись.

Еремей удивлённо моргнул. Потом уголки его губ дрогнули — и он улыбнулся. Впервые за всё время у этой чёрной реки.

— Ты, — сказал он тихо, — определённо самая странная мышь на свете.

— Благодарю, — чопорно кивнула мышь. — Лучший комплимент в моей карьере.

Она хотела добавить что-то ещё про портфель и привидение, но перевозчик шагнул вперёд. Разговор кончился.

Перевозчик поднял весло и преградил путь к мосту.

— Пусти, — сказал Еремей.

Перевозчик молчал. Потом опустил весло и достал из-за пазухи чашу. Глиняную, чёрную, без росписи. Внутри плескалось что-то мутное, серое, с зелёными разводами. Отвар пах полынью и мятой. И яблоком. Всё тем же печёным яблоком.

— Не пей, — прошептала мышь. — Это забудь-трава. Выпьешь — потеряешь воспоминание. Самое тяжёлое. Или самое дорогое. Не угадаешь.

— А если не выпью?

— Не перейдёшь мост, — сказала мышь. — Живой по Калинову мосту не пройдёт. Только тот, кто отдал часть себя. Забыл что-то. Стал легче.

Еремей посмотрел на чашу. Потом на мост.

— Я не хочу забывать, — сказал он.

— А я не хочу быть мышью, — ответила мышь. — Но мы здесь. Выбирай.

Перевозчик протянул чашу ближе.

Еремей взял. Чаша обжигала пальцы. Отвар пахнул сильнее — горько, сладко, до рези в глазах.

— Я не знаю, что забыть, — сказал он.

— А ты не выбираешь, — мышь спустилась с плеча, села на воротник, заглянула ему в глаза. — Отвар сам решает. Он забирает то, что больнее всего. Или то, что нужнее. Ты узнаешь только после глотка. Или не узнаешь — если забудешь.

— Это нечестно.

— Калинов мост, — мышь пожала плечами. — Здесь ничего честного нет.

Перевозчик подвинул чашу ближе — почти коснулась губ.

Еремей смотрел на отвар. Там, на дне, кружилось что-то жёлтое. Горошина? Платок? Пуговица? Или просто отражение его собственного страха?

И тут он вспомнил, как сидел на крыльце. Как ждал. Как рука отца легла на плечо и сказала: «Ничего, сынок. Я теперь с тобой». Он не помнил отца. Но руку — помнил. Тёплую, пахнущую дёгтем и сеном.

«Если я выпью, — подумал он, — я могу забыть это. Руку. Тепло. Голос. А если не выпью — не перейду мост. Ждана останется там, за лесом, за рекой, за травой. Я никогда её не найду».

— Нет, — сказал он.

Но чаша уже была у губ.

Перевозчик сделал последнее движение — третий раз. Не протянул, не подвинул. Он просто нажал. Легко, почти ласково. Край чаши стукнул Еремея по зубам. Отвар полился в рот.

Горький. Тёплый. Сладкий в конце.

Еремей выпил.

Он не успел выплюнуть. Не успел отвернуться. Отвар ушёл внутрь, и мир вокруг взорвался тишиной. Ни звона травы, ни жара моста, ни дыхания мыши на воротнике.

Только белый свет.

И одна мысль, которая гасла, как свеча на ветру.

Кто я?

Он забыл.

Не всё. Не Ждану. Не горошину. Не платок.

Он забыл руку. Тёплую, большую, пахнущую дёгтем и сеном. Он забыл голос, который сказал: «Ничего, сынок. Я теперь с тобой». Он забыл отца. Не лицо — лица и не было. А руку. Единственное тёплое воспоминание, которое у него осталось от того, кто ушёл.

Еремей открыл глаза.

В голове была пустота. Не большая, не маленькая — просто пустота. Как в комнате, из которой вынесли единственный стул. Можно жить. Но стоять неудобно.

— Ну что, — спросила мышь. Голос у неё дрожал. — Что ты забыл?

— Не помню, — сказал Еремей.

И это было правдой.

Он стоял на этом берегу, с пустой чашей в руке. Перевозчик забрал её, кивнул и отошёл в сторону. Мост больше не казался таким страшным. Доски остыли. Жар спал — или Еремей просто перестал его чувствовать.

— Можешь идти, — сказала мышь. — Теперь ты достаточно лёгкий. Ничего лишнего.

Еремей шагнул на мост.

Доски не прогибались. Трава под ними не звенела. Только ветер дул в спину, и где-то далеко, на другом берегу, его ждало что-то, о чём он не имел ни малейшего понятия.

Он шёл медленно. Мышь молчала. И только когда он ступил на твёрдую землю, она пискнула — тихо, будто боялась разбудить боль, которой больше не было.

— А говорил: «не хочу забывать». — Она вытерла лапкой глаз. — Нет, это не слёзы. Мыши не плачут. Это просто... пыльца от травы. Да. Точно.

Еремей ничего не ответил. Он не помнил, что потерял. Но внутри, там, где была пустота, что-то ныло. Как зуб, которого уже нет, а боль осталась.

Планшет за поясом пискнул. Еремей вытащил его, прочитал:

«Задание №5 выполнено. Память утрачена частично. Горошина в порядке».

Мышь вытерла лапку о лапку:

— Видишь? Буква «Д» всё ещё там. Значит, Доля довольна. А если бы она была недовольна... — Мышь не договорила. — Ладно. Идём. Ждана ждёт. И Буян ждёт. Не подведи.

Еремей убрал планшет за пояс, поправил армяк и шагнул вперёд. Туда, где за горизонтом его ждало что-то, о чём он не имел ни малейшего понятия.

Мышь на плече тихонько пискнула, будто хихикнула, но смех вышел невесёлым:

— Сказала же — футболку свою забыл, куртку тоже. Ходит в чужой рубахе и армяке. И ничего. Живёт. И даже улыбается иногда… Странные вы, люди.

Она помолчала и добавила уже совсем тихо:

— Особенно когда забываете то, что нельзя забывать. А даже не помните, что забыли.

Еремей не ответил. Он не слышал. Или сделал вид.