Заказ №7871
Статус: Доставлен. С трудом.
Груз: шаурма в лаваше, острый соус отдельно, солёный огурец не отдельно — он внутри.
Температура: 71°C при получении, 34°C к моменту вручения. Я не виноват.
Заказ появился в сумке на заправке. Я как раз дремал в углу, прислонившись к автомату с кофе. Таня, ночная кассирша, гремела ключами и напевала что-то из девяностых. Ноль спал, свернувшись в клубок поверх моей жилетки — он иногда использует её как подстилку, когда я не двигаюсь больше часа.
Сумка потеплела. Я открыл глаза. Шаурма. Стикер: «ул. Пригородная, 21, кв. 1».
Я не знал этот адрес. Пригородная — это уже почти за городом, там начинаются поля и заканчиваются фонари. Район, где даже навигатор задумывается, прежде чем проложить маршрут.
Ноль открыл один глаз. Закрыл. Ему было всё равно.
Я вышел с заправки. Дождь моросил — мелкий, противный, не настоящий дождь, а так, намёк. Я сел на велик и поехал, но через пять минут понял, что не успею: сумка начала остывать быстрее обычного. Шаурма теряла тепло с такой скоростью, будто кто-то высасывал его через ткань. Это плохой знак. Когда заказ остывает слишком быстро, это значит, что маршрут не хочет, чтобы я доехал.
Я остановился у обочины и поднял руку. Через минуту из дождя вынырнула жёлтая машина с шашечками. За рулём сидел Виктор.
Виктор — застрявший. Я познакомился с ним на втором году петли, когда меня занесло в другой конец города, а навигатор умер, и я просто брёл пешком под дождём с остывшей пиццей. Он остановился рядом и сказал: «Садись. Ты выглядишь как человек, которому нужно доставить что-то срочное, даже если это уже не срочно». С тех пор он иногда появляется в нужный момент. Как все застрявшие, он чувствует, когда кто-то из наших попал в переплёт.
— Куда? — спросил он, когда я залез на заднее сиденье. Ноль устроился у меня на коленях.
— Потому что там никто не живёт. Дом расселён ещё в позапрошлом году. Аварийный. Я туда два раза возил пассажиров, и оба раза они выходили на полпути. Просто говорили «остановите здесь» и выходили в дождь. Как будто передумывали.
Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Глаза у него были красные — не от слёз, а от вечной усталости. Счётчик на панели тикал, хотя мы стояли на месте. У Виктора счётчик тикает всегда, даже когда двигатель заглушен. Это его проклятие.
— Поехали, — сказал я. — У меня нет выбора.
— У нас никогда нет выбора, — сказал Виктор и тронулся.
Мы ехали через спящий город. Виктор знал все пробки, потому что сам был одной из них — он мог проехать там, где другие застревали, мог повернуть в переулок, которого не было на карте. Его такси скользило по улицам, как по воде.
— Слышал про аптекаря? — спросил он.
— Он пропал. Три недели назад. Просто перестал появляться. Мы думали, он наконец-то закрыл свою петлю. Но вчера его видели у церкви на Монастырской. Стоял и смотрел на дверь. И не входил. А потом — раз, и нет его. Растворился.
— Не смог. Говорю тебе, порог его не пускает. Он опоздал на минуту, а теперь вечность не может войти.
Я молчал. Аптекарь был тихим — я видел его пару раз на заправке, он всегда сидел в углу и перебирал упаковки с просроченными таблетками. Он не искал клиента. Он искал прощения. Это сложнее.
— А ты? — спросил Виктор. — Ты всё ещё ищешь свою?
— Она хочет, чтобы ты нашёл?
Я не ответил. Я не знал. Иногда мне казалось, что голос в голове — это случайность, просто эхо, которое не имеет ко мне отношения. А иногда — что она оставляет следы специально. Но это только догадки.
Виктор больше не спрашивал.
Дом на Пригородной стоял в конце разбитой дороги, за которой начиналось поле. Трёхэтажный, с выбитыми окнами, с провалившейся крышей. У входа висела табличка: «Вход запрещён. Аварийное здание». Буквы размыты дождём.
— Я подожду, — сказал Виктор.
— Я всегда жду. У меня счётчик тикает.
Я вышел из такси. Ноль вылез из сумки и пошёл рядом — что для него редкость. Обычно он сидит в сумке, но тут спрыгнул на землю и двигался впереди меня, как будто проверял дорогу.
Дверь подъезда была приоткрыта. Я вошёл. Внутри пахло сырой штукатуркой и чем-то сладковатым — не гниль, а скорее запах старых обоев, которые мокнут уже много лет. Лестница скрипела. На стенах — граффити и тени.
Квартира номер один находилась на первом этаже. Дверь была закрыта, но не заперта. Я толкнул её.
В комнате было темно. Только свет уличного фонаря падал через разбитое окно, расчерчивая пол на полосы. В углу стояло кресло — старое, продавленное, обитое зелёным бархатом. В кресле кто-то сидел.
Я замер. Ноль замер тоже, и я услышал, как он издал короткое «фффф» — предупреждение. Шерсть на его загривке поднялась. Он не раздувался, но я видел, что он напряжён.
— Я принёс шаурму, — сказал я в темноту.
Фигура в кресле пошевелилась. Это была женщина. Старая, очень худая, в тёмном платке, повязанном по-деревенски — под подбородком. Лицо её было в тени, но я видел руки: они лежали на подлокотниках, длинные пальцы с тёмными ногтями, слишком неподвижные для живого человека.
— Поставь на пол, — сказала она.
Голос был низкий, но не хриплый — скорее, глухой, как будто он шёл не из горла, а откуда-то из-под пола.
Я сделал шаг вперёд. Ноль не двинулся с места. Сделал ещё шаг. Воздух в комнате стал холоднее — я почувствовал это сразу, как будто переступил границу между летом и осенью. Сумка в моих руках стремительно остывала. Шаурма теряла тепло с такой скоростью, будто я держал пакет со льдом.
— Поставь на пол, — повторила она. — И уходи.
Я должен был получить подтверждение. Таковы правила. Но когда я попытался сделать ещё шаг, моя левая нога онемела. Не частично — полностью. Я не чувствовал ступни. Я посмотрел вниз — нога была на месте, но ощущение исчезло. Растворение началось без бесконтактной доставки, просто от присутствия этой женщины.
Ноль зашипел. Громко, яростно — как никогда. Он раздулся шаром и встал между мной и креслом.
— Твой зверь умнее тебя, — сказала женщина. — Поставь заказ и уходи. Контакта не будет.
Я поставил пакет на пол. Выпрямился. Левая нога всё ещё была мертва. Правая начала неметь.
— Я жила здесь, — сказала она. — В этой квартире. Пятьдесят лет. А потом дом признали аварийным, и меня переселили. Но я не хотела уезжать. И вернулась.
Она усмехнулась. Или мне показалось.
— Нет, — сказала она. — Я не застряла. Я просто не уехала. Это другое.
Я не понял, что она имеет в виду. Но спорить не стал. Ноль попятился к двери, не сводя с неё глаз. Я попятился следом. Когда мы вышли в коридор, онемение в ногах прошло — так же резко, как началось.
Я закрыл дверь и прислонился к стене. Ноль выдохнул — не зашипел, а именно выдохнул, как человек после долгой задержки дыхания.
— Опасный заказ, — сказал я.
Ноль потёрся о мою ногу. Шерсть электризовалась. Я был в порядке. Почти.
Виктор ждал у подъезда с включённым двигателем. Когда я сел в такси, он посмотрел на меня и сказал:
— Ты бледный. Бледнее обычного.
— Там женщина. Она не застряла. Но она и не жива.
— Аварийный дом, — сказал Виктор, трогаясь с места. — Я же говорил.
Мы ехали обратно молча. Ноль спал на моих коленях. Сумка была пуста, но всё ещё холодная — как будто холод из той квартиры впитался в ткань.
И тут — мысль. Тихая, спокойная.
Почему люди возвращаются туда, где им было плохо? Я бы не вернулась. Я бы уехала и не оглядывалась.
Пауза. Голос — не мне, кому-то по телефону:
«…нет, Инн, я не про нас. Я просто подумала: вот есть люди, которые держатся за дом, даже если он разваливается. А я — я бы уехала. Уехала бы в другой город и начала заново…»
Я смотрел в окно. Она не знает, что я только что был в таком доме. Она просто думает о своём. Но её мысль легла в ту же ямку, что и мой страх.
— Она бы не вернулась, — сказал я тихо.
Виктор посмотрел в зеркало.
— Я не знаю. Я просто слышал.
Виктор кивнул. Застрявшие не задают лишних вопросов. Они знают, что у каждого свой голос в голове.
Итог: шаурма доставлена туда, где никто не должен жить. Контакта не было. Нога онемела, но прошло. Виктор не взял денег — сказал, что это за счёт «погрешности». Где-то далеко женщина без имени думает, что не вернулась бы в дом, который разваливается. Я думаю о том, что она уезжает из городов, а я — из собственной жизни. И ни один из нас не оглядывается.
Следующий заказ уже появился. Сумка снова теплеет.
