zombiepuppy

Но Коля не любит обманывать. Он не договаривает, он не касается темы, но и не врёт. А порой и высказывает откровенный нестандартный интерес к чужой плоти, и кто-то соглашается.

Согласился и он. Коля не уверен в том, что парень осознавал, на что именно идёт, но он не несёт ответственности за чужое восприятие. Кто-то понимает сразу, кто-то — нет, кто-то не поймёт больше никогда.

Коля не спешит браться за дело, ему никуда не надо и парнишка никуда не денется. Он пока жив и в сознании. Глаза закрыты, потому что стесняется, кожа покрывается мурашками от щекочущих прикосновений.

«Расслабься».

Коля знает, что легко только на словах, но это стандартная процедура. Ему необязательно расслабляться, честно говоря. Напряжение в мышцах звучит по-особенному — хрустяще, но обычный хруст рассыпчатый, многочисленный, а этот хруст цельный, он не растекается, не разбегается в разные стороны.

Коля спускается ладонями вдоль талии и сжимает бока, вдаливает пальцы, оставляет ежевичные полосы, чувствует это напряжение, заставляющее тело слегка приподниматься вверх, ёрзать, сдавливать в горле мычание.

Он никогда не убивает жестоко и грязно. Это негуманно. Он старается максимально нежно обойтись с телом, чтобы не было никаких внешних изменений. Для этого подходит отравление определёнными газами или препаратами. Иногда он пользуется методом удушья, очень редко — холодным оружием. Зависит от уровня красоты тела. Несомненно, любое создание совершенно, но порой есть те, кто в его глазах кажется чуть более идеальным, чем другие.

Парень был именно таким. Смотря на него, на дрожь ресниц, невольные сгибы в коленях, лёгкую щёлочку между губ для дыхания, Коля даже и думать не стал об оружии. Это варварство.

К счастью, Коля подготовился заранее. Коля заприметил парня давно и понимал, что тут нужен мягкий подход. Синильная кислота — лучший вариант, который можно было придумать.

Коленьке, конечно, пришлось попотеть. Он выехал за город, подальше, в свою охотничью хижину. Для производства цианида натрия нужен карбонат натрия. Его можно легко получить, как следует прокалив столовую воду. Да и реакцию нужно проводить на открытом воздухе, ибо в процессе приготовления адски воняет аммиаком.

Обычно он разжигает костры, температура которых доходит порядком до семисот градусов — с помощью хороших углей этой температуры достичь не так сложно.

В огнеупорной посуде, — охотничья хижина досталась Коле от деда и в ней полно такого добра, — он расплавил карбонат натрия и мочевину, потом, когда запах аммиака ослаб, он остудил получившуюся смесь, стёр в порошок, смешал в актированным углём, вновь нагрел, отфильтровал, залил спиртом, помешал, дал как следует настояться, слил спирт и получил драгоценный цианид.

Оставалось залить в мешочек уксусную эссенцию — и готово.

Он обошёл стол на колёсиках, продолжая проводить по телу одной ладонью, встал позади и взглянул вниз. Под тонкой кожей слегка фиолетового оттенка из-за выделяющихся вен бегают глазные яблоки.

Коля взял с полки рядом мешок, залил уксус и сразу прижал к его ноздрям, пряча нос в ткань рукава. Парень даже не успел дёрнуться — это самое прекрасное. Коля не сделал ничего, что могло бы ему навредить. И теперь имеет полную власть, ничем не омрачённую.

Он затянул мешок и бросил в раковину, продолжая утыкаться носом в рукав, взял стол за бортик и повёз в другую комнату, плотно запирая за собой дверь. Там должно проветриться.

Коля проверил пульс. Ещё есть время.

Он достал из кармана вишнёвый тинт, провёл подушечкой пальца по своим губам и наклонился. Прикосновения были горячими и влажными, следы от поцелуев казались неземными, расцветали алыми лепестками на коже, были уместными, аккуратными, идеальное расстояние между каждым преклонением. Коля так говорил — люблю. До безумия нежно, страстно и красиво люблю.

Если вам интересно прочитать ещё что-нибудь из этого сборника — @zombiepuppy666 в телеграме

Я выгляжу нелепо в шубе, свитере, тёплых брюках с начёсом и обмотанной в шарф шеей, не говоря уже о шапке-ушанке. На вопросы я отвечаю лаконично — у меня рак и это последствия химиотерапии. Мне просто холодно. Хотя мне до ужаса жарко, но я не хочу становиться подопытным кроликом в глазах окружающих, я хочу, чтобы внутренности расплавились от жары и покинули мою оболочку, хочу быть пустым, чтобы не болело. Солнце слепит глаза, дети рисуют мелом и обводят спящего кота, словно труп, птицы поют. Вроде бы, всё замечательно.

Михаил Фёдорович выходит из своей каморки слишком медленно, он меня раздражает, хотя я такой же заторможенный, как и он. Он кладёт свою морщинистую руку мне на лоб, стягивает шарф, осматривает и кивает, после чего пропускает дальше.

Я не вижу в этом смысла — проверять, точно ли “наш” человек заглядывает в эту обитель. А кто заглянет, кроме нас? Кто так же сильно пахнет, кроме нас? Разве что, загноившиеся. От них пахнет так тяжело, словно ртутью, и тошнит, а блевать нечем.

Внутри, как и всегда, очень сухо и очень холодно — идеальные условия. Ничего не болит, ничего не гниёт, никто не жрёт. Они сидят на твёрдом полу — поближе к холоду — смотрят по телевизору новости и не поворачивают свои головы, так как знают, что это я. Я всегда опаздываю и прихожу последним.

Пол чистый, но хлоркой, к счастью, не пахнет. Знакомые ароматы земли и сирени — почти каждый из них проводит время далеко отсюда. Когда-нибудь и я стану таким же “упырём” — будут торчать костлявые руки из-под земли, будут снесены плиты и надгробия, будет дикая свободная жизнь.

Но я всё ещё человек, даже если только в моральном смысле. Я привязан к бессмысленной работе, к бессмысленным поездкам в автобусе, к своей вонючей квартире, к шуму машин за окном, к людям вокруг — живым и настоящим. Это, наверное, стадия отрицания. Но чем дольше я тяну с переездом, с переходом в свою новую оболочку, тем больше страданий мне приносит осознание невообразимой утраты. Умирая, я жаждал пустоты, вакуума, а не обитания в разъеденной туши. Будь мне лет пятнадцать или около того, я бы обрадовался возможности стать настоящим “зомби” и, не задумываясь, примкнул бы к своему братству. Но теперь мне не хватает прежнего юношеского максимализма и безумия.

Главный, — чьё имя стёрлось на могильном камне, а он сам его забыл, — торжественно поднялся на свои остатки ног и, ковыляя, покинул помещение, вернувшись со связанным парнем лет двадцати. Живой.

Нужен всегда живой, чтобы замедлить процесс гниения, чтобы поощрять мозг и не погрузиться в хандру.

Каждый берёт кусок самостоятельно, истошные вопли юноши, конечно, никого не смущают, к тому же, уже через пять минут с лишним он потерял сознание — то ли от страха, то ли от болевого шока.

Мне досталось бедро. Хорошая часть, всегда мясистая, даже если попадаются дрыщи. Вкус терпкий, обычный мясной фарш, только осознание того, что это чёртова человечина воротит и тянет блевать, но, увы, блевать я не могу чисто физически, поэтому продолжаю жевать.

Один из “зомби” вспорол брюхо уже почти не дышащему парню, стал доставать, словно связку сарделек, кишечник. Завоняло говном. В отличие от своих собратьев, моё тело совсем свежее, три недели всего, и мои рецепторы пока не вымерли окончательно, я ощущаю и чувствую происходящее вокруг. И вот это вскрытое брюхо — ой как неприятно.

Внутренние органы меня не интересовали: в лёгких есть нечего, сердце отдаётся главарю, печень всегда твёрдая, а остальное просто отвратительно. Брезгливость, конечно, в моём случае неуместна, но меня всё устраивает: перепадающие конечности довольно сытные. Когда пиршество подошло к концу, главарь вытянул тушку обратно за территорию помещения, и я понял — он не вскрыл черепную коробку, не достал мозг, не раздробил голову жертвы. Значит ли это, что он хочет оставить мальчишку на дороге между окончательной смертью и нашим существованием? А сколько боли будет приносить вспоротое брюхо… Но меня это волновать не должно. Меня волнует только собственное тело.

Они смотрели в ожидании. Я, как владелец и хозяин своих голосовых связок, — в отличие от немых собратьев, — должен был произнести своё решение. Должен уже примкнуть к ним. Но мне страшно. —Пока нет.. мне счета надо в банке закрыть и всё такое… Стеклянные глаза и отсутствие мимики смущает. Я никогда не понимаю, что они думают, как они думают, что испытывают, если испытывают вообще. Они настоящие трупы с живым мозгом, но они заперты в мёртвых телах, и у них нет возможности контактировать с окружающими, используя это тело, как средство передачи информации. И я когда-нибудь таким буду. Буду только пожирать живых людей и лежать под землёй.

—Я пойду, наверное… до свидания.

Я хотел было встать, но чужие руки впились мне в икры и потянули вниз, моё тело упало, я смотрел наверх, на измождённые, полусгнившие, где-то сожжённые, где-то порванные лица, и не знал, видно ли в моих глазах страх.

Кожу снимали скальпелем, на удивление, осторожно и бережно.

Желудок, проеденный червями и микроорганизмами, вытянули; вытянули всё. Вот это были ощущения.

Сначала мясо, жировая прослойка, волосы, губы, нос. Я зажмурился. Только не глаза. Только не глаза.

Глаза оставили. Но к моему несчастью, ибо стоило мне взглянуть вниз, как я захотел кричать — но не мог. Кости, покрытые мышечными связками, просто скелет, без прежней защитной оболочки. Теперь ничто не гниёт и не болит, никто не лакомится моими внутренностями. Вот только холодно.

Меня тянут, словно безвольную игрушку, и я поднимаюсь. Двигаюсь. На меня смотрят, а я чувствую себя голым, отвратительным и гадким. Мышцы, повсюду мышцы, проколотые в зоне брюха, с огромной дырой, торчащие рёбра, тёмное пространство, словно пещера, я красный человек, или красный труп.