lavinov.writer

В коридоре оказалось еще темнее. Окна были плотно заделаны, и единственным источником освещения служила ярко-желтая щель под одной из дверей дальше по коридору. Славка понял, что это та самая комната, которую он видел с улицы, и уверенно шагнул вперед.

Зазвонил телефон.

— Славка! — прокричала сестра и тут же зашлась в сильном кашле. — Я не знаю, куда ты забрался, — сипло продолжила она через некоторое время, — но это очень плохое место! Немедленно уходи оттуда!

— Сестренка, пожалуйста, успокойся, — ровным тоном ответил Славка. — Мне осталась буквально пару шагов. Я отдам пакет, заберу оплату, куплю тебе лекарства и тут же поеду домой.

— Славка, я…

Он нажал кнопку отбоя, шумно выдохнул и пошел к единственной двери, из-под которой пробивался свет. В коридоре царила настолько давящая тишина, что скрип половиц под подошвами оглушал до боли в ушах. Славка сделал еще один шаг, намереваясь постучать в заветную дверь, как вдруг пол под его ногами сухо треснул, и он, закричав от неожиданности, провалился в еще более непроглядную тьму.

В полете его тело перекрутилось, и он упал на короб, который больно врезался в спину жесткими краями. Ошеломленный падением и царившей вокруг темнотой, он не почти не сопротивлялся, когда две невидимые пары рук подхватили его, сняли короб, усадили в твердое неудобное кресло, прижали запястья к подлокотнику и с лязгающим звуком защелкнули металлические скобы.

В лицо ударил ослепительный свет. Славка зажмурился и дернулся, пытаясь закрыть глаза рукой, но не тут-то было — скоба прочно удерживала кисть.

— Браво, мой мальчик! — раздался густой бас, сопровождаемый громкими, но редкими аплодисментами. — Ты с честью выдержал все испытания и достоин того, чтобы войти в нашу славную семью!

Славка моргнул несколько раз и осмотрелся. Он сидел в деревянном кресле посреди небольшой ярко освещенной сцены, а приветственный голос раздавался из глубин темного зрительного зала. Через несколько секунд на сцену поднялся тощий мужчина с крючковатым носом, облаченный в ярко-желтый свитер и широкополую шляпу. Своим необычным обликом он напоминал Фредди Крюгера, хотя лицо у него не имело ожогов или иных изъянов, если не считать большую родинку на щеке в форме восьмерки. Мужчина широко улыбнулся Славке и согнулся в глубоком поклоне.

— Мы долго, но безуспешно ищем скрытые таланты, дабы освежить наш небольшой творческий коллектив, — сказал он, выпрямив спину и устремив на Славку цепкий взгляд. — Ты, мой мальчик, совсем недавно привлек наше внимание, и я очень рад, что не разочаровался в тебе. Э-э-э… А напомни, пожалуйста, каким тайным искусством ты владеешь?

— Может, освободите меня? — сказал Славка и звякнул скобами. — Я не знаю, что тут за постановка происходит, наверное, какая-то скрытая камера, но мне все равно. Заберите свой пакет, и я поеду домой.

— Он умеет управлять животными, — раздался слева знакомый женский голос и на сцену вышла девушка, на чьей левой щеке бугрился огромный синяк. — Местные псы меня чуть не разорвали по его указке. Ну что, урод, нашла я тебя все-таки?

— Это потрясающе! — громогласно провозгласил мужчина в желтом свитере и воздел руки к потолку. — Ты идеально вольешься в нашу труппу, мальчик мой!

— Вы не поняли, — медленно сказал Славка, чувствуя, как наполняется колючим раздражением. — Я не хочу никуда вливаться. Я — обычный курьер.

— Мы тут навели справки, — сообщила девушка, мстительно сощурив глаза. — Так вот, у него сестра есть. И она, как я поняла, что-то типа ясновидящей.

— Джек-пот! — взревел мужчина и принялся нервно расхаживать по сцене туда-сюда. — Уверен, она тоже с честью пройдет испытания, а с таким составом весь город… Да что там город! Вся страна скоро будет наша! Вы понимаете, о чем я говорю?! — Он резко остановился, повернул голову и посмотрел на Славку. Его глаза светились фанатичной одержимостью.

— Да, папа, мы понимаем, — восхищенно ответила девушка.

— Конечно, господин Варавва, — вдруг услышал Славка чей-то мягкий голос справа от себя. Повернув голову, он увидел высокого седовласого мужчину, в котором с удивлением опознал недавнего висельника.

— О, мальчик мой, прости мою невоспитанность! Позволь познакомить тебя с остальными участниками труппы. Это моя дочь, София. Ей подвластны фокусы с небольшими предметами. А это — мой старый друг, мистер Май. Он у нас буквально бог иллюзий, и я рад, что тебе удалось насладиться его искусством сполна!

Седовласый мужчина почтительно склонил голову.

— Но что это?! — воскликнул господин Варавва, приложив длинные бледные пальцы ко лбу. — Я вижу в вашем разуме противоречивую картину, друг мой! Подойдите ко мне!

В его голосе неожиданно прозвучал металл, проникающий глубоко в мозг, и Славка почувствовал, как ему тоже захотелось вскочить с кресла и подбежать к господину Варавве. Мистер Май испуганно посмотрел на мужчину в желтом свитере и сделал несколько неуверенных шагов, будто его тянули на невидимом канате.

— Мистер Май, кажется, вы пытались предупредить о чем-то нашего мальчика? Но это же идет вразрез со сценарием!

— Я всего лишь хотел усилить трагичность момента, — примирительно улыбнувшись, ответил тот. Его подбородок едва заметно подрагивал.

— Ах вот оно что, — рассмеялся господин Варавва. — Трагичность момента, значит. Неплохо, неплохо.

Мистер Май угодливо захихикал в такт господину Варавве. Тот дождался, пока собеседник отсмеется, после чего нанес ему сильный удар в живот. Мистер Май охнул и согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Я же тысячу раз предупреждал. Нельзя менять сценарий. Вы слышите, друг мой?

— Да… Извините, господин Варавва…

— Вы тут все с ума посходили, — сказал Славка, потрясенно наблюдая за происходящим.

— Ох, прости, я чуть не забыл про тебя! Черт возьми, как же легко меня сбить с толку! Так, о чем мы говорили? Кажется, о твоей талантливой сестре?

— Оставьте ее в покое, — напряженно сказал Славка. — Ни она, ни я не желаем участвовать в ваших идиотских спектаклях.

— Ой-ей-ей, — поцокал языком господин Варавва. — Как невежливо! Видит Бог, я не хотел, но придется преподать тебе первый урок. Доченька, поможешь?

София довольно осклабилась и сделала жест пальцами. Железные скобы с сухим щелчком откинулись, освобождая Славкины руки. Тот моментально вскочил, намереваясь бежать к выходу, но внезапно почувствовал, как его разум сковывает чья-то железная воля.

— Подойди сюда, — холодно сказал господин Варавва.

Славка, стиснув зубы, изо всех сил попытался остаться на месте, но тело само шагнуло вперед.

— Погоди-ка, папа, — вдруг сказала София. — У меня к нему должок. Пусть он расставит ноги пошире.

— Ты слышал? Выполняй.

Славка повиновался. Девушка презрительно хмыкнула, подошла ближе и изо всех пнула его между ног. Страшная боль пронзила все его тело, перед глазами заплясали кровавые чертики, он замычал и повалился на сцену, поджав колени к животу.

— Замечательно, — услышал он голос господина Вараввы. — Пока я буду обучать новенького хорошим манерам, вы с мистером Маем займитесь его сестрой. А ты, мой мальчик, — он наклонился к Славке, — запомни раз и навсегда. Ни один человек не может противиться моим указаниям. И чем раньше ты это усвоишь, тем лучше.

Славка хрюкнул, поднял голову и посмотрел на господина Варавву с блуждающей улыбкой.

— Ни один человек не может противиться вашим указаниям, — широко оскалившись, повторил он.

— Верно, — господин Варавва одобрительно кивнул.

— А как насчет волка? — прошептал Славка и зарычал, чувствуя, как под кожей стремительно набухают, с треском разрывая одежду, стальные мышцы дикого зверя, а на разум опускается кровавая пелена, освобождая от тисков чужой воли.

Когда он пришел в себя, господин Варавва лежал на сцене, раскинув руки, а из его разодранного горла толчками вытекала густая алая кровь, расплываясь на желтом свитере сюрреалистическим узором. Рядом в предсмертной агонии корчилась София, пытаясь собрать остатки кишок обратно в то место, где когда-то был живот. Она бросила на Славку угасающий взгляд, в котором сквозил страх вперемешку с ненавистью, и испустила последний вздох. По деревянным доскам медленно растекались ярко-красные лужицы, в которых плавали рваные лоскуты от одежды. Мистер Май забился в дальний угол и с ужасом смотрел на развернувшуюся перед ним кровавую бойню.

Голый Славка, тяжело дыша, поднялся с колен, обвел безумным взглядом сцену и обнаружил валяющийся неподалеку мобильник.

— Алло, сестренка? — глухо сказал он в трубку. — Я опять сорвался. Прости меня, пожалуйста. Но у меня, кажется, не было другого выхода. Я…

Он замолчал, стиснув зубы.

— Успокойся, Славочка, — мягко ответила сестра. — Я же говорила — не надо было тебе туда ходить. Сменка есть?

— Как обычно, — сказал Славка, подошел к коробу и вытащил джинсы и футболку.

— Переодевайся и езжай скорее домой.

Славка нажал кнопку отбоя, задумчиво почесал подбородок, затем достал синий пакет и смущенно сказал мистеру Маю:

— Тут такое дело… За эту доставку была обещана хорошая оплата, а мне очень нужны деньги…

— Я заплачу, — быстро сказал мистер Май.

— Спасибо, — добродушно улыбнулся Славка. — Подскажите, а где у вас тут душ?

— Деньги всем нужны, — ответил Славка и плавным движением выхватил пакет из толстых пальцев начальника. — Надеюсь, там нет ничего запрещенного?

Когда он доехал на своем стареньком велосипеде до Ромашковой, было уже начало девятого. Лямки курьерского короба больно натирали плечи сквозь пропитанную потом футболку, а обрубленные тени от приземистых окраинных зданий совсем не защищали от беспощадного июньского солнца. Навстречу бежали несколько крупных, размером с овчарку дворняг и, поравнявшись с велосипедистом, лениво и беззлобно облаяли его. Нужный адрес находился, как назло, в самом конце улицы, и Славка, вздохнув, приготовился было поднажать, как вдруг зазвонил телефон.

— Славка, а ты когда будешь-то? — утомленно спросил слабый женский голос.

— Не переживай, сестренка. Пришлось взять поздний заказ. Думаю, за час управлюсь. Но зато обещали хорошую оплату, а значит, мы сможем купить еще лекарств.

— Ты, пожалуйста, будь осторожен! — в голосе сестры послышалось легкое волнение. — И постарайся приехать поскорее.

Проезжая мимо очередного обшарпанного здания, Славка заметил молодую девушку, которая одной рукой опиралась на растрескавшуюся кирпичную стену, а второй держалась за сердце. Ее голова была опущена, а ноги слегка подкашивались. Подъехав поближе, он услышал тяжелое хриплое дыхание, остановился и слез с велосипеда.

— Вам плохо?

— Да… — задыхаясь, сказала девушка, подняла голову и посмотрела на Славку раскосыми карими глазами. На ее лишенном косметики лице красовалась большая родинка в форме восьмерки. — Я… пожалуйста…

Она сделала едва уловимый жест правой рукой, и через мгновение Славка с удивлением почувствовал у своего горла лезвие длинного ножа, невесть откуда взявшегося.

— Не дергайся, — угрожающе сказала девушка и сдвинула к переносице тонкие брови. — Я отлично владею клинком. Хочешь проверить?

— Не особо, — выдавил Славка, стараясь поменьше шевелить нижней челюстью.

— Тогда медленно сними короб, поставь на землю и открой. Очень надеюсь, что там не очередная пицца или суши.

Он послушно выполнил все указания. Девушка бросила быстрый взгляд на содержимое короба и разочарованно хмыкнула.

— Что это? Джинсы и футболка?

— Я же курьер. Вдруг дождь. Или грязь. Это что-то вроде сменки.

— Надо же… А что в синем пакете?

— Не знаю. Как видишь, он запечатан.

Девушка едва заметно пошевелила пальцами и пакет непостижимым образом скользнул из короба ей в руку.

— Я его забираю. А ты — давай, вали отсюда по-быстрому.

— Нет, — коротко ответил Славка.

Она удивленно вскинула бровь и слегка нажала на нож. Он почувствовал, как из-под лезвия вытекла небольшая капелька крови и через секунду услышал совсем рядом глухое многоголосое рычание. Девушка вздрогнула и осмотрелась — ее окружали несколько больших агрессивно настроенных собак. Шерсть вздыбилась у них вдоль хребта, а из-под обнаженных клыков капала густая слюна.

— Опусти нож, — спокойно сказал Славка, — иначе они тебе лицо обглодают. Стоит ли так рисковать?

— Что… — девушка непонимающие уставилась на курьера. — Это же не твои псы, верно?

— Убери нож, — повторил Славка.

Одна из собак оглушительно гавкнула, а вторая со злобным урчанием вцепилась в оранжевый кроссовок. Девушка послушно опустила руку, после чего Славка нанес ей прямой удар в челюсть. Неудавшаяся грабительница громко ойкнула, застонала и опустилась на землю, выронив нож и пакет. Славка подобрал их, кинул в короб, повесил короб на спину и взобрался на велосипед.

— Вольно! — скомандовал он собакам, и те, радостно облаяв на прощание девушку, вновь потрусили по своим делам.

— Я найду тебя, козел, — прошипела она, потирая распухшую скулу и с ненавистью глядя на курьера.

— Удачи, — ответил он, трогаясь с места.

Опять зазвонил телефон.

— Славка! — раздался в трубке испуганный голос сестры, прерываемый редким сухим кашлем. — У тебя там все в порядке? Я чувствую, что-то случилось!

— Меня хотели ограбить, — ответил Славка. Он еще с детства понял, что от сестры бесполезно что-либо скрывать. — Но все обошлось.

— Ты… ты не сорвался?

— Я был близок, — помолчав секунду, честно ответил Славка. — Но нет, удержался.

— Ф-фух, — с облегчением выдохнула сестра. — Зря ты все-таки взял этот заказ. У меня душа не на месте. Я все никак не могу забыть тот случай с тигром…

Славка тоже не мог его забыть.

Тем летом он проходил практику в цирке, окончив второй курс циркового училища. Дрессировщик, грузный усатый мужчина, общался со студентами весьма неохотно и грубо и предлагал поставить зачет по практике авансом, дабы его не отвлекали от важных дел. Однако упрямый Славка все-таки настоял на реальных занятиях.

Очень скоро выяснилось, что дрессировщик груб не только со студентами. Его методы дрессировки были далеки от тех высоких стандартов гуманизма, которыми Славку пичкали в училище. Бедному тигру доставалось как следует за малейшую провинность, и он постоянно метался по вольеру, поджав хвост.

В тот день дрессировщик был особенно агрессивен, и Славка, принюхавшись, быстро понял причину — в воздухе стоял стойкий запах перегара. Тигру непривычные ароматы тоже не понравились. Он тихо рычал, отказываясь выполнять команды, а дрессировщик все больше свирепел и вымещал на бедном животном похмельную злобу. Славка попытался было остановить разошедшегося дрессировщика, но тут же получил сильный удар по голове и выслушал длинную матерную тираду в свой адрес. Внутри него закипела ярость, он посмотрел налитыми кровью глазами на тигра, и взгляды животного и человека встретились.

Сотрудники цирка, заслышав душераздирающие крики, примчались через минуту, но было уже поздно. Дрессировщик лежал с разорванным горлом в луже крови, рядом валялся Славка, одежда которого была подрана в клочья, а тигр с окровавленной мордой злобно скалился на вошедших.

Никто тогда так и не смог понять, почему слетевший с катушек зверь пощадил неумелого практиканта, а он и подавно не собирался никому ничего объяснять. Правду о произошедшем знали только он и сестра. А Славка после того случая бросил цирковое училище от греха подальше.

Доехав до нужного адреса, он с удивлением понял, что уже бывал тут раньше. Когда-то в ветхом двухэтажном здании располагался городской театр, и Славка, будучи ребенком, пару раз посещал его с родителями. Через несколько лет в центре города построили новое здание, и театр переехал туда, а в помещении на Ромашковой, по слухам, по-прежнему проходили репетиции отдельных творческих коллективов.

Он спешился, подошел к серой деревянной двери и подергал ручку. Заперто.

— Откройте! — его кулак забарабанил по высохшим доскам, выбивая из-под косяка облачка известковой пыли. — Курьерская доставка!

Он достал мобильник, чтобы позвонить по контактному номеру, и увидел, что часы показывали половину девятого. Контактный номер не отвечал. Дверь так же никто не спешил открывать. Славка сделал пару шагов назад, запрокинул голову и заметил единственное освещенное окно на втором этаже.

— Эй вы там! — что есть мочи завопил Славка, и от его крика в воздух взмыла стайка голубей. — Курьерская доставка! Откройте!

— Хорош орать! — внезапно откликнулся визгливый женский голос из соседнего жилого дома. — Я сейчас полицию вызову!

Славка недовольно хмыкнул, взял велосипед за руль и обошел здание, решив попытать счастья с другой стороны. Еще одного входа обнаружить не удалось, но зато на втором этаже он заметил распахнутое окно, зияющее прямоугольным проемом. Он внимательно осмотрел стену. С покатой крыши спускалась толстая водосточная труба, по которой вполне можно было добраться до карниза, а оттуда попробовать залезть в открытое окно. Славка прислонил велосипед к зданию, покрепче затянул ремни курьерского короба, поплевал на руки, и ловко вскарабкался по трубе до бетонного карниза. Теперь надо было пройти около десяти метров по узкой полоске. Славка раскинул руки, прижался к стене и, аккуратно переступая с ноги на ногу, медленно двинулся к цели. Шершавая кирпичная стена, нагретая жарким июньским солнцем, жгла и царапала левую щеку, короб опасно тянул назад, а из-под подошв вылетала мелкая бетонная крошка и с сухим стуком осыпалась на асфальт. Славке пришлось сосредоточиться изо всех сил, чтобы не свалиться. Но вот, наконец, когда долгожданное окно оказалось на расстоянии вытянутой руки, он схватился за раму, подтянул туловище поближе к проему и ловким движением запрыгнул внутрь.

Глаза споткнулись о царивший в прохладном помещении полумрак, но Славка все же смог разглядеть размытый силуэт высокого мужчины в центре комнаты. Тот стоял, опустив голову, и неуверенно покачивался из стороны в сторону, а его руки удерживали возле груди небольшой прямоугольный предмет. Казалось, что неожиданное появление курьера его ничуть не удивило.

— Извините, — смущенно кашлянув, сказал Славка, — но у вас там заперто было. А доставить надо обязательно сегодня. Примите пакет?

Мужчина не ответил, а его туловище крутанулось вокруг своей оси на пол-оборота и тут же вернулось обратно. Славка почувствовал, как по спине скатилась капелька пота. Он сделал пару неуверенных шагов вперед и только тогда заметил, что мужчина вовсе не стоит на ногах, а подвешен за шею на толстой веревке, другой конец которой был завязан плотным узлом на торчащим из потолка металлическом крюке. Прямоугольным предметом в его руках оказалась табличка с аккуратной, выведенной фигурными буквами фиолетовой надписью:

«Добро пожаловать в театр господина Вараввы».

— Вот теперь самое время вызывать полицию, — пробормотал Славка, стараясь не поддаваться панике, и достал мобильник.

Тимур зашел в комнату переодеться. Свет включать не стал: Васятка уже спал на своей кровати в углу, мирно посапывая. Даже при слабом свете уличных фонарей было видно, как его огненно-рыжие кудри разметались по подушке золотистым пламенем. Тимура кольнуло сожаление: обычно Васятка встречал его звонким криком «Здорово, папка!», вылетая из комнаты и утыкаясь головой отцу в живот, а сегодня из-за аварии этот момент был пропущен.

Ужинать начали в тишине. Тимур ел с большим аппетитом, но не спеша, наслаждаясь незатейливым вкусом блюда. Светлана листала телефон, периодически отстукивая короткие сообщения. К еде она почти не притронулась.

Щелкнул закипевший чайник.

— У Архиповых будет второй ребенок, — сказала Светлана. — Представляешь?

— А у нас?

— А у нас ипотека и нет нормальной машины.

— У Архиповых тоже…

— Перестань. Пожалуйста. Я говорила тебе. Это безумие. О чем они думают?

Светлана разлила чай по фарфоровым чашкам из сервиза, подаренного на свадьбу. Тимур невольно опустил глаза. Чайная поверхность слабо колебалась, переливаясь глубоким красно-коричневым цветом. Взгляд болезненно скользил по этой поверхности, стараясь зацепиться за что-то, но безуспешно.

У Тимура пиликнул телефон. Он прочитал сообщение и хмыкнул. В школьном чате сообщили о предстоящем родительском собрании.

— Уже второе за этот год. — Тимур показал Светлане сообщение. — Надо идти.

— Ты же недавно только ходил, в сентябре, — заметила Светлана. — Думаешь, что-то новое будет? Всегда одно и то же там. И я в любом случае семнадцатого не могу, мама приезжает.

После короткого молчания Тимур улыбнулся.

— Ладно, сам схожу. А нам тесновато будет, наверное, да? Но ничего. Она же на три дня к нам? Как-нибудь разместимся.

— Ты попробуй, пожалуйста, на день ее приезда отгул взять. Отпразднуем хоть.

И Светлана едва слышно вздохнула, продолжая листать телефон.

Теща прилетела во вторник, неприветливым ноябрьским утром. Она принесла с собой в квартиру свежий осенний воздух и две сумки солений. Обняв дочь, теща повернулась к Тимуру.

— Здравствуй, Тимур! — сказала она.

— Доброе утро, — ответил Тимур. — Как добрались, как дорога?

— Да что там той дороги, час лёту. Все нормально. А у тебя как дела? Я слышала, тебя наконец-то повысили до бригадира?

— Собирались, да не собрались. — И Тимур наклонился за сумками, чтобы отнести их на кухню.

— Давайте уже к столу, а то остынет, — к разговору подключилась Светлана.

За столом говорили о пустяках. Женщины позволили себе немного вина, хотя время суток было для этого не совсем подходящее. Тимур налил Светлане шардоне, теще — киндзмараули, а себе — минералки. Выпив бокал, теща вновь обратилась к Тимуру:

— Так почему не повысили-то? Обошли тебя, чтоли? Другого бригадиром сделали?

Тимур молча поглощал нежный холодец из курицы.

— У Тимура на работе произошел неприятный случай, — ответила за него Светлана. — Драка. Мама, расскажи лучше, как там Людмила? Ты же заезжала к ней? Тимур, налей нам, пожалуйста, еще по полбокала.

Теща некоторое время смотрела на Тимура, потом махнула рукой.

— Когда же ты, Тимур, научишься вести себя прилично?.. А у Людочки все хорошо. Она в Саратов переехала. С новым мужем.

Вечером Тимур, как и планировал, отправился на собрание, которое было назначено на семь. Школа располагалась недалеко от главной площади города, и Тимур решил пройтись пешком. Это должно было занять минут пятнадцать.

В проулке, погруженный в свои мысли, Тимур не заметил идущего навстречу случайного прохожего и неаккуратно задел его плечом. Прохожий резко остановился. Им оказался невысокий щуплый подросток, одетый в довольно тонкое для промозглого ноябрьского вечера серое пальто.

— Смотри, куда прешь, мужик! — зло сказал подросток и сплюнул на мокрый асфальт. До Тимура донесся легкий запах дешевого алкоголя.

— Я… Извините, — пробормотал Тимур.

Подросток молча развернулся и быстрым шагом пошел своей дорогой. Тимур некоторое время постоял, глядя в спину удаляющейся фигуре, затем качнул головой и продолжил путь.

Когда Тимур подходил к школе, было уже довольно темно. При вечернем освещении внушительное трехэтажное здание школы, выкрашенное в темно-желтый цвет, угрожающе нависало своими массивными грязно-белыми колоннами над Тимуром. Он невольно поежился. Здание напоминало ему храм какого-то древнего и не очень доброго божества.

Справа от входа в школу висело кое-как приклеенное на скотч большое объявление:

«Родительское собрание состоится 17 ноября в 19:00. Явка обязательна».

Нижний правый край объявления отклеился и при частых порывах ветра обреченно хлопал по облупленной стене здания.

Тимур зашел внутрь.

— Сегодня вход свободный, — попыталась пошутить бабушка-вахтерша и сдвинула на лоб свои большие, в тяжелой роговой оправе очки.

Тимур сдержанно улыбнулся и прошел через зеленый турникет.

Родительское собрание проводили в актовом зале. Учеников в классе Васятки было немного, и родители вполне могли поместиться в кабинете. Однако, когда Тимур в прошлый раз предложил это, классный руководитель с напряженной улыбкой ответила, что в актовом зале «более располагающая к мероприятию атмосфера».

Зайдя в актовый зал, Тимур с удивлением обнаружил, что тот почти полон. На сцене стоял видавший виды стол, на котором несколько человек раскладывали бумаги. За этим действом молча наблюдала классная, одетая в шикарное темно-синее вечернее платье с глубоким вырезом. В противовес классному руководителю люди, раскладывавшие бумаги, были одеты в безликие костюмы мышиного цвета. Тимур огляделся и, увидев свободное место, благополучно устроился в третьем ряду, с краю.

— Ну что, все в сборе? Давайте начинать, — сказала классный руководитель неожиданно сильным грудным голосом.

Тут же один из людей в сером протянул ей листок бумаги. Руководитель глубокомысленно хмыкнула, пробежав глазами листок, и начала долгую речь о школьных проблемах, о низкой успеваемости, о неподобающем поведении и о новых веяниях в системе среднего образования.

Сосед Тимура, большой грузный мужчина, на середине речи извлек из пакета термос, аккуратно отвинтил крышку, налил в нее ароматного черного чая и начал осторожно прихлебывать, зачем-то жмурясь при каждом глотке. Тимур почувствовал жажду. Ему тоже захотелось этого чая.

— А теперь — про утренник! — классный руководитель сменила тональность. Тут же один из серых людей подал ей очередной листок бумаги. — Так, уважаемые родители. Так как ваши дети учатся в начальных классах, то по традиции в конце ноября мы проводим для них утренник.

— А на Новый год?! — внезапно выкрикнул сосед Тимура. Чай он к этому моменту уже допил.

— Давайте не будем отвлекаться. — Руководитель даже не подняла головы от листа бумаги. — Сейчас речь про осенний утренник. Новый год будем ближе к делу обсуждать. Итак, нам на утренник нужен клоун. Обычно нам помогают папы, кто-нибудь из них наряжается клоуном. У клоуна будет короткий текст, поздравления, маленькие подарки для детей. Кто хочет быть клоуном?

Классный руководитель подняла голову и обвела взглядом притихший зал. Клоуном никто быть не хотел. Руководитель устало вздохнула.

— Что ж, тогда я сама выберу. Вы. Да, вот вы, мужчина в третьем ряду, — классная показала на Тимура, — встаньте, пожалуйста. Да, мне кажется, вы подходите идеально. «А вы как думаете?» —спросила руководитель, обращаясь к остальным присутствующим.

Зал одобрительно зашумел.

— Отлично. Мужчина, вы, кажется, папа Васи Соколова? Да, точно, я вас помню. Можете, пожалуйста, подняться к нам на сцену?

— На сцену? — растерянно переспросил Тимур. Он чуть прищурился: почему-то освещение стало слишком ярким и начало слепить.

— Ну да, на сцену, сюда, — нетерпеливо повторила классный руководитель. А ты, вот ты, да, — она ткнула пальцем в одного из помощников, — костюм нам принеси.

Помощник исчез и через минуту вышел с большой картонной коробкой. Тимур тем временем поднялся на сцену и встал напротив классной. Она оказалась на голову выше его.

— Примерьте, пожалуйста, костюм, — сказала классный руководитель.

Помощник открыл коробку. Внутри был яркий костюм клоуна: широкие штаны в сине-желто-красную полоску, пиджак в крупную клетку такой же расцветки, разноцветные тапки и, конечно же, большой красный клоунский нос.

В зале почему-то стало еще ярче. Тимур взял костюм в руки. Костюм искрился и переливался всеми цветами радуги. Эти искры, казалось, проникали Тимуру под кожу и маленькими огненными червячками по венам шустро добирались до самого сердца. Тимур сам не заметил, как переоделся. В костюме ему было удивительно легко и свободно. Он с теплотой думал о том, как будет поздравлять Васятку на утреннике. Да что утренник? Можно ведь и раньше поздравить. В конце концов, у сына не так много праздников.

— Отлично, подходит, — кивнула классный руководитель. — Я сейчас дам вам текст. Снимайте костюм.

— Он мне понравился, — спокойно произнес Тимур. — Я, пожалуй, в нем останусь.

Классный руководитель в недоумении уставилась на Тимура.

— Это школьное имущество! — От негодования ее грудь начала нервно колыхаться вверх-вниз. — Вы не имеете права! Сейчас же снимайте!

— Нет, — отказался Тимур.

Классный руководитель погрустнела.

— Да что же это такое. Каждый год какая-нибудь нелепица. Ребята, разберитесь с ним.

Тимура окружили три помощника в серых костюмах. У них были одинаковые невыразительные лица.

— Перестаньте, пожалуйста, — сказал первый.

— Ведите себя прилично, — подхватил второй.

— Слышь, мужик, давай снимай костюм, — подытожил третий.

Тимур отчетливо понял, что нет смысла оттягивать неизбежное. Его боксерское прошлое разом захватило сознание, и он хорошим апперкотом отправил в нокаут ближайшего помощника. В зале кто-то вскрикнул. Оставшиеся два помощника кинулись на Тимура, но через пару секунд заняли место возле первого нокаутированного.

— Да я его сейчас!! — Это грузный любитель чая с сильной одышкой зачем-то карабкался на сцену.

Тимур рванул к выходу. Его пытались удержать, кто-то схватил сзади за одежду. Не разбирая лиц, Тимур нанес несколько сильных ударов в голосящее и прилипчивое месиво. Почувствовав, что хватка несколько ослабла, Тимур гигантским напряжением вырвался из удерживающих его рук и выскочил за дверь.

В рваном клоунском костюме, с налитыми кровью глазами, тяжело дыша, он промчался мимо замершей в крайней степени удивления старушки-вахтерши. Не заметив турникета, Тимур выбежал из школы и кинулся в темные проулки, подальше от ярких окон и фонарей…

Домой Тимур вернулся под утро. Дверь ему открыла заплаканная Светлана, из-за плеча которой маячило заранее всё осуждающее лицо тещи.

— Где ты был? Что случилось?! — Светлана смотрела на Тимура с беспомощностью и страхом.

Клоунский костюм Тимура был весь изодран, в пятнах грязи и крови, к нему прилипли какие-то мелкие колючие ветки и жухлая трава. Лицо у Тимура выглядело ничуть не лучше костюма — всё в царапинах и кровоподтеках. Клоунский нос Тимур где-то потерял.

Нетвердой походкой Тимур прошел на кухню и плюхнулся на стул. Стул жалобно скрипнул.

— Это я…для Васятки…— медленно и безжизненно сказал Тимур, глядя в стену. —  Чтобы поздравить.

Светлана опять заплакала. Теща громко ойкнула и скрылась в комнате, прикрыв рот рукой. Светлана тихо, но твердо произнесла сквозь слезы:

— Какого Васятки, Тимур? У нас нет никакого Васятки. И никогда не было. Мы же договаривались, что потом…

Тимур поднял на Светлану удивленные глаза. В этот миг он отчетливо услышал доносящийся с улицы звонкий мальчишеский голос: «Здорово, папка!» Тимур кинулся к окну. Во дворе было по-осеннему пустынно, ни души, только ветер гонял последние опавшие листья. На общем серо-желтом фоне ярким пятном выделялся синий полицейский уазик, стоявший возле подъезда.

В дверь громко и требовательно постучали

Мать не уставала повторять, что вся наша жизнь — сплошная несуразица, а виноват в этом, конечно же, несуразный отец. Он даже умер как-то нелепо, просто взял и не проснулся однажды утром, чем доставил матери, да и всем нам, немало непредвиденных хлопот. Врачи сказали — не выдержало сердце, хотя отец на сердце вроде не жаловался. С другой стороны, он вообще никогда ни на что не жаловался. Что же касается матери, то я особого огорчения в ее поведении не заметил. Может, потому что на нее свалилась вся эта похоронная суета, а может, ее горе смягчалось тем, что я оправился, наконец, от тяжелой болезни, которая уложила меня в койку на несколько недель. Мать из-за моего недуга сильно перенервничала, а отцу, такое чувство, было все равно, он знай себе размахивал кисточкой до самой своей смерти, пока я валялся с температурой под сорок. Может, он и не понимал, насколько серьезно я болен, потому что однажды взял и приволок мне свою новую картину. Какой-то мрачноватый пейзаж: вечернее небо, под ним то ли озеро, то ли река, повсюду непонятные огоньки, лесистые берега во тьме. Выглядело, как что-то мистическое или философское, я не знаю, но картина мне не понравилась, от нее веяло холодом и сыростью. Отец серьезно посмотрел на меня и сказал, что на него снизошло вдохновение и он нарисовал это место, и что оно реально, и нужно отнестись и к картине, и к тому, что на ней нарисовано, со всей ответственностью. А еще он сказал, что оставляет мне полотно в наследство, и чтобы я не вздумал никогда от нее избавляться, потому что она, дескать, однажды мне очень сильно понадобится. Я тогда не очень понимал, зачем мне может пригодиться эта намалеванная графомань, но спорить не было сил, я только устало кивнул, закрыл воспаленные глаза и моментально уснул.

Обычно сны мне не снились, но в тот раз, то ли из-за болезни, то ли по еще какой причине, в меня заползли причудливые видения, хотя вполне возможно, что это был просто горячечный бред. Я оказался прямо посередине этого усеянного яркими светлячками озера из картины моего отца. Он тоже был тут как тут, мы сидели в лодке напротив друг друга и при свете одинокой свечи вели задушевные беседы. Бог мой, впервые в жизни отец выглядел, как нормальный человек. Подтянутый, опрятный, с уверенной речью и добрыми глазами, не подернутыми белёсой пленкой безумия. Только почему-то весь в мокрой одежде, вода буквально стекала с него ручьями, а слипшаяся от влаги борода смешно свисала книзу толстой сосулькой. Мы говорили очень долго, мне кажется, я даже почувствовал отголосок сыновней любви, и поэтому хотел говорить еще, хотел продолжить наш необычный и насыщенный разговор, но отец тепло улыбнулся и сказал, что ему пора. Именно так. Не «нам пора», а «мне пора». И с этими словами он взял меня на руки, поцеловал и что есть силы швырнул в озеро. Это полнейшее свинство, кидать маленького больного ребенка в холодную воду, вот что я вам скажу, все-таки ни черта мой отец не изменился к лучшему, даже во сне. Я от неожиданности закричал, но меня тут же закрутила упругая тьма, справа и слева начали мерцать рваные цветные пятна, ощущения далеко не из приятных, хорошо, что я вскоре проснулся. Рядом сидела мать и держала свою прохладную руку на моем обильно пропотевшем лбу. А утром мы обнаружили отца в комнате. На его лице замерла та самая отеческая улыбка, которую он подарил мне во сне, и которая совсем не сочеталась с нелепыми синими и оранжевыми пятнами в его взлохмаченной бороде. Жуткое зрелище.

Мать первым делом избавилась от всех его картин, раздала за бесценок мутным личностям из числа поклонников отцовского таланта. Они вежливо благодарили и уверяли, что скоро все эти полотна будут висеть в Лувре. Картину с озером мне удалось оставить, впрочем, мать особо не возражала, только пожала плечами и недоуменно хмыкнула, зачем, мол, тебе, этот хлам. А мне после того сна эта картина запала в душу, я будто на самом деле побывал внутри, и теперь не мог с ней расстаться.

Прошло пятнадцать лет.

Про отца все забыли, ни одно из его творений не стало известным, и Лувр преспокойно обошелся без его художеств. Мать я давно похоронил и с той поры изо всех сил старался не повторить дрянную жизнь моих родителей. Отучился в институте, хотя вся эта заумь с большим трудом лезла мне в голову, устроился на хорошую работу и даже умудрился встретить свою любовь. Несколько лет мы прожили в мире и согласии, для нас повысить друг на друга голос было чем-то немыслимым, и я иногда с ужасом вспоминал о тех бесконечных воплях, которые сопровождали меня все мое детство. У нас родилось двое детей, и вроде бы все шло хорошо, вот только супруга вечно порывалась избавиться от отцовского наследия. У нее художественное образование, и она утверждала, что полотно сочится какой-то мрачной гениальностью, у нее, дескать, кровь стынет в жилах при взгляде на это вечернее озеро, обсыпанное мистическими светлячками. Гениальность, подумать только. Никогда бы не поставил это слово рядом со своим отцом. В итоге сошлись на компромиссе, я обернул картину простыней в несколько слоев, перевязал веревкой и убрал подальше в кладовку, дабы супругу не нервировал сумрачный талант моего родителя.

А потом случилась эта жуткая автокатастрофа.

Мы всей семьей поехали за город отдохнуть, и на трассе нам навстречу вылетел придурок, жаждавший обогнать плетущуюся перед ним фуру. Мы все отделались несколькими синяками, все, кроме младшенького. Он, хоть и был пристегнут, но получил несколько серьезных переломов и тяжелую травму головы. Для его нежного возраста это оказалось непреодолимым испытанием, и он впал в кому. Его положили в больницу, подвесили на растяжки и подключили к какому-то ультрасовременному аппарату. Супруга все время проводила с ним в палате, ведь он мог очнуться в любой момент, и она должна быть рядом, а я целыми днями вкалывал, как черт, потому что лечение оказалось весьма дорогостоящим.  Однако время шло, а ситуация ничуть не улучшалась. Наш сын, казалось, таял с каждым днем, в его дыхании появились тяжелые хрипы, а кожа стала бледной и тонкой. Врачи разводили руками, а я носился по городу, пытаясь отыскать лучшее лечение, лучших докторов, лучшее лекарство, но все без толку. Младшенький угасал с каждой минутой.

В тот самый день я поехал после работы на очередную бесполезную консультацию, потом отвез супруге ужин, хотя она и к обеду-то не притронулась, все сидела и смотрела на младшенького бесцветными выплаканными глазами, и под вечер вернулся домой совершенно обессиленный. Но тут старший попросил помочь ему повесить полку, и я — куда деваться-то — полез в кладовку за шуруповертом.  Мне сразу бросилось в глаза, что с отцовской картиной что-то не так: с нее слетела простыня, а это было весьма странно, ведь я отлично помнил, насколько прочно ее заматывал. Да и сама картина неуловимо изменилась. Позабыв про шуруповерт, я с колотящимся сердцем извлек ее из кладовки и водрузил посреди комнаты. Так и есть. Теперь на пустынном ранее озере плавала одинокая лодка, а внутри сидел маленький человечек, очень уж похожий на моего младшенького. Судя по рисунку волн, лодка плыла с правого берега на левый, где ее уже поджидали темные долговязые фигуры, доселе мной незамеченные.

И тут я зажмурил глаза, хватая ртом воздух, поскольку на меня внезапно обрушились прочно забытые подробности моего детского сна. Ведь я точно так же плыл один в лодке, а с правого берега мне зычно кричал, размахивая руками, мой отец, умоляя вернуться обратно, а я только смеялся и плыл вперед, не желая с ним разговаривать. Тогда он со страшным шумом кинулся в темную воду, быстро поплыл, настиг мою лодку и забрался внутрь, где и состоялся наш долгий разговор. Поэтому-то вода и стекала с него в три ручья.

Неожиданно прохладный освежающий ветерок аккуратно коснулся моей кожи. Я медленно приоткрыл глаза, уже предчувствуя, что увижу. Вместо своей уютной, с безупречным дорогим ремонтом гостиной моему взору открылось небольшое озеро. Солнце почти скрылось за далекой горой, и в вечернем полумраке густыми тучками летали яркие светлячки. Посередине озера плыла маленькая лодка, внутри которой сидел мой младшенький, и, смеясь, опускал с тихим плеском весло в темную вязкую воду. Одинокая свеча, стоявшая рядом на лавке, тускло освещала его довольное лицо. Лодка медленно двигалась к противоположному берегу, где уже толпилось несколько едва различимых долговязых силуэтов. Я заметался по берегу, начал кричать и махать руками, призывая младшенького повернуть назад, но он лишь ответил мне звонким хохотом и прибавил ходу. Тогда я бросился в воду и через несколько мощных гребков вцепился в край лодки. Я, задыхаясь, забрался внутрь и плюхнулся на скамейку, не обращая внимания на обильно струящуюся с моей одежды воду. Судно остановилось посередине озера. Мой сын улыбался и внимательно смотрел на меня. Мы принялись болтать о всяких пустяках, потом затронули более серьезные темы, а я все старался объяснить младшенькому, как мы с мамой любим его и надеемся, что у нас все будет хорошо. Кажется, он услышал меня, по крайней мере, в его глазах мелькнула печаль, а лицо приняло озабоченное выражение. Темнота тем временем сгущалась, а фигур на противоположном берегу становилось все больше и больше. Они молча стояли и смотрели на нас, будто выжидая чего-то. Я поежился и сказал, что нам пора возвращаться, взял весло и как следует ударил им об воду, направляя лодку к нашему берегу, да вот беда — посудина не сдвинулась ни на миллиметр, сколько бы я не пыхтел и не прикладывал усилий. Я обернулся — фигуры не сводили с нас глаз. Тогда я вздохнул, сказал младшенькому, что мне, наверное, пора, и чтобы он не обижал маму и слушал старшего, и все, что обычно говорят в таких случаях, не забыл добавить, чтобы он берег картину и ни в коем случае ее никому не отдавал, а потом взял его на руки — он был легкий, как перышко — и со всей силы швырнул к нашему берегу. Он закричал и плюхнулся в воду, но тут же его голова показалась над поверхностью, и он поплыл прочь от лодки. Мне пришла в голову шальная мысль броситься за ним следом, да не тут-то было — ноги словно приросли к днищу, впрочем, я что-то подобное и предполагал.  А лодка тем временем медленно двинулась по направлению к ожидающим фигурам. Я уже не пытался сопротивляться, понимал, что это бесполезно, ведь если лодка взяла на одном берегу пассажира, то она обязана привезти кого-то на другой берег — это мне потом объяснили мои новые знакомые. Перед тем, как сойти на сушу, я убедился, что младшенький благополучно добрался до места, вылез из воды, отряхнулся, помахал мне рукой и пошел по едва заметной тропинке к мягкому теплому сиянию, разлитому где-то за силуэтами деревьев. Я удовлетворенно кивнул и двинулся навстречу темным фигурам. Ну что, здравствуйте, ребята, как тут у вас дела? О, привет, папа, так и знал, что найду тебя здесь. Расскажешь, как тебе удалось создать такую потрясающую картину? Что? Ты спрашиваешь, что я помню из детства? Извини, пап, конечно, но у нас в квартире из-за твоих увлечений вечно воняло какой-то химической дрянью. Но тем не менее, спасибо тебе за все. И за твою картину, и за то, что ты спас меня тогда, и… Надеюсь, что у моей семьи все будет в порядке. Давай, объясняй, ведь мне надо где-то тут у вас отметиться, как вновь прибывшему?

«Пожалуйста, — прошептал он, сложив пальцы в древнем магическом жесте, — пусть это будет просто совпадение!»

Отшельник вернулся в хижину, приготовил кашу на вчерашнем молоке и принялся за нехитрый обед, заедая рассыпчатую ароматную крупу сушеной лепешкой и запивая прохладной водой из ручья. После еды он лег на циновку и сомкнул усталые веки, но зудящее чувство тревоги не давало ему уснуть.

В дверь хижины робко постучали.

Старик резко привстал. Обычному человеку отыскать дорогу к его жилищу было весьма непросто, если не сказать — невозможно. Когда отшельник в чем-то нуждался, то спускался в деревню и предлагал свою помощь. Лечил не слишком запущенные болезни, предсказывал погоду, советовал, где лучше пасти скот. Жители деревни, скрывая страх за угодливыми улыбками, щедро благодарили его, то ли вознаграждая за труды, то ли для того, чтобы он поскорее убрался восвояси.

Он, кряхтя, встал на ноги, проковылял к выходу и открыл дверь. На пороге стоял изможденный юноша в тонкой рваной одежде, его большие глаза горели от восхищения, а правая рука крепко сжимала узловатый посох. Отшельник сразу почувствовал в юноше небывалую силу, какая встречается крайне редко и требует весьма бережного с собой обращения.

— Учитель! — воскликнул юноша, припал на колено и склонил голову. Длинные черные волосы упали на худые плечи слипшимися сосульками.

— Встань, мальчик мой! — проскрипел старик и зашелся в сильном кашле. Когда приступ миновал, он перевел дух и продолжил. — Как ты нашел дорогу сюда? И почему решил вдруг, что я — твой учитель?

— Я видел тебя во сне, — прошептал юноша, поднимаясь с земли и отряхивая колени. — Ты являлся мне в образе Ворона, старого, мудрого Ворона. Я много путешествовал, чтобы отыскать тебя, пока не пришел в деревню там, внизу. Они рассказали про отшельника, живущего где-то в горах, и я сразу понял, что это ты — тот, кто так мне нужен. Они говорили, что к тебе невозможно найти дорогу, но я попытался, я блуждал по горам три дня и три ночи, и вот… Я здесь.

Отшельник задумчиво погладил бороду и оглядел юношу с ног до головы, силясь проникнуть в самые потаенные уголки его, казалось, распахнутой настежь души.

— Понимаешь ли ты, мальчик мой, что тебе придется отречься от всего, что ты знал и любил? Придется всю свою жизнь посвятить тайному учению? Придется столкнуться с силами столь могущественными и опасными, что способны раздавить простого смертного, даже не заметив?

На последних словах кашель вновь накинулся на отшельника, он принялся хрипеть и отхаркиваться, пытаясь совладать с терзающей его хворью.

— Понимаю, — неуверенно ответил юноша, и старик без труда прочитал в его глазах искорки разочарования.  — Но, если ты в силах учить меня, то и я готов к любым испытаниям…

— Твои слова полны сомнений, — хмуро сказал старик, — а сомневающийся никогда не достигает цели. Пойдем же со мной, покажу, с чем тебе, возможно, придется столкнуться. Если ты и после этого не изменишь своего решения, так и быть — возьму тебя в ученики.

Отшельник, несмотря на бурные возражения, выдал юноше потрепанный, но все еще теплый халат, собрал вьюк с лепешками и питьевой водой, водрузил вьюк на спину осла, и они все втроем отправились в путь, высоко в горы, туда, где снежные шапки едва прикрывали неприветливые серые вершины, туда, где хозяйничал пронзительный холодный ветер, туда, где рваные облака не могли скрыть тусклое солнце.

Дорога заняла почти весь день. Старик дважды останавливался на привал, во время которого восстанавливал силы и старался не замечать, как нетерпеливо переминается юноша с ноги на ногу, бросая на старика изучающие взгляды. Когда же путники, следуя изгибу узкой тропинки, бегущей по краю глубокого ущелья, завернули за очередную неприступную скалистую стену, их глазам открылась ужасающая картина. На другой стороне ущелья, закрывая вершину огромным черепом, лежал гигантский скелет. Он был настолько огромен, что его берцовая кость без малого соединяла два края широкого ущелья, образуя жуткий мостик. Из грудной клетки скелета торчал невиданных размеров меч, его лезвие было изъедено многолетней ржавчиной, а над массивной рукояткой с печальными криками вилась стая серых лебедей. Солнце здесь приобрело багряный цвет, и кровавые отблески хищно сверкали на изувеченной поверхности меча.

— Я узнал его! — прошептал юноша, пораженный увиденным. — Узнал, хотя никогда не встречал, а если бы встретил, то вряд ли стоял бы сейчас здесь. Мне рассказывали о нем старцы. Это великий Воин, восставший против человечества. Никогда бы не подумал, что он покоится именно здесь…

— В чем же его величие? — негромко спросил отшельник. — Не в том ли, что ради абсолютной власти и вечного почитания он жаждал уничтожить всех несогласных? Или в том, что он всю жизнь следовал на поводу своих безумных желаний и в конце концов сделался их безвольным рабом?

Юноша хранил молчание, не сводя глаз с поверженного скелета. В его зрачках разгорался огонь, а пальцы непроизвольно шевелились, будто охватывая рукоятку невидимого меча. Старик усмехнулся. Ему было знакомо это чувство.

— Мы бились с ним в других мирах, — вдруг сказал он, — где время течет по-иному и у предметов иные размеры. Я пронзил его своим мечом и низвергнул сюда, и сам последовал за ним, проследить, чтобы он не воскрес. Признаю, победа досталась мне нелегко. Вряд ли мне удалось бы провернуть это еще раз.

Юноша вздрогнул, оторвавшись от созерцания поверженного великана и с недоверием посмотрел на старика.

— Ты?! Это ты победил его? Но… как? Ты же… А он ведь…

— Это я научил его, — тихо ответил старик и утер рукавом халата слезящиеся от холодного воздуха глаза. — Он был моим учеником. Самым лучшим учеником.

Юноша замер в безмолвии, и только широко распахнутые глаза выдавали степень его бескрайнего удивления.

— Да, — продолжал отшельник, будто не замечая устремленного на него потрясенного взора, — и когда он решил, что научился всему, то восстал, желая доказать свое величие. Самое большое препятствие на пути воина — это вовсе не его враги. Это он сам. Что же касается меча, я до сих пор лелею робкую надежду вернуть его. Обрати внимание, там, на лезвии, есть особый узор…

Старик показал дрожащим пальцем на меч. Юноша повернулся, изо всех сил всмотрелся в сверкающий металл и непроизвольно сделал шаг вперед, чтобы получше разглядеть причудливые завитушки. Отшельник глубоко вздохнул и с силой толкнул юношу в спину, после чего тяжело опустился на заснеженные камни, стараясь не слышать затихающий вопль падающего в глубокое ущелье человека.

— Он был самым лучшим моим учеником, — сказал старик, едва сдерживая рыдания. — Но ты… Ты бы обязательно превзошел его. И я бы не сумел тебя остановить.

Он подпер кулаком подбородок и долго, пока кровавое солнце не начало клониться к закату, смотрел на гигантский скелет, вороша в памяти осколки древней битвы. А потом взял осла под уздцы и медленно побрел обратно, в свою одинокую каменную хижину.

«Пожалуйста, — прошептал он, сложив пальцы в древнем магическом жесте, — пусть это будет просто совпадение!»

Отшельник вернулся в хижину, приготовил кашу на вчерашнем молоке и принялся за нехитрый обед, заедая рассыпчатую ароматную крупу сушеной лепешкой и запивая прохладной водой из ручья. После еды он лег на циновку и сомкнул усталые веки, но зудящее чувство тревоги не давало ему уснуть.

В дверь хижины робко постучали.

Старик резко привстал. Обычному человеку отыскать дорогу к его жилищу было весьма непросто, если не сказать — невозможно. Когда отшельник в чем-то нуждался, то спускался в деревню и предлагал свою помощь. Лечил не слишком запущенные болезни, предсказывал погоду, советовал, где лучше пасти скот. Жители деревни, скрывая страх за угодливыми улыбками, щедро благодарили его, то ли вознаграждая за труды, то ли для того, чтобы он поскорее убрался восвояси.

Он, кряхтя, встал на ноги, проковылял к выходу и открыл дверь. На пороге стоял изможденный юноша в тонкой рваной одежде, его большие глаза горели от восхищения, а правая рука крепко сжимала узловатый посох. Отшельник сразу почувствовал в юноше небывалую силу, какая встречается крайне редко и требует весьма бережного с собой обращения.

— Учитель! — воскликнул юноша, припал на колено и склонил голову. Длинные черные волосы упали на худые плечи слипшимися сосульками.

— Встань, мальчик мой! — проскрипел старик и зашелся в сильном кашле. Когда приступ миновал, он перевел дух и продолжил. — Как ты нашел дорогу сюда? И почему решил вдруг, что я — твой учитель?

— Я видел тебя во сне, — прошептал юноша, поднимаясь с земли и отряхивая колени. — Ты являлся мне в образе Ворона, старого, мудрого Ворона. Я много путешествовал, чтобы отыскать тебя, пока не пришел в деревню там, внизу. Они рассказали про отшельника, живущего где-то в горах, и я сразу понял, что это ты — тот, кто так мне нужен. Они говорили, что к тебе невозможно найти дорогу, но я попытался, я блуждал по горам три дня и три ночи, и вот… Я здесь.

Отшельник задумчиво погладил бороду и оглядел юношу с ног до головы, силясь проникнуть в самые потаенные уголки его, казалось, распахнутой настежь души.

— Понимаешь ли ты, мальчик мой, что тебе придется отречься от всего, что ты знал и любил? Придется всю свою жизнь посвятить тайному учению? Придется столкнуться с силами столь могущественными и опасными, что способны раздавить простого смертного, даже не заметив?

На последних словах кашель вновь накинулся на отшельника, он принялся хрипеть и отхаркиваться, пытаясь совладать с терзающей его хворью.

— Понимаю, — неуверенно ответил юноша, и старик без труда прочитал в его глазах искорки разочарования.  — Но, если ты в силах учить меня, то и я готов к любым испытаниям…

— Твои слова полны сомнений, — хмуро сказал старик, — а сомневающийся никогда не достигает цели. Пойдем же со мной, покажу, с чем тебе, возможно, придется столкнуться. Если ты и после этого не изменишь своего решения, так и быть — возьму тебя в ученики.

Отшельник, несмотря на бурные возражения, выдал юноше потрепанный, но все еще теплый халат, собрал вьюк с лепешками и питьевой водой, водрузил вьюк на спину осла, и они все втроем отправились в путь, высоко в горы, туда, где снежные шапки едва прикрывали неприветливые серые вершины, туда, где хозяйничал пронзительный холодный ветер, туда, где рваные облака не могли скрыть тусклое солнце.

Дорога заняла почти весь день. Старик дважды останавливался на привал, во время которого восстанавливал силы и старался не замечать, как нетерпеливо переминается юноша с ноги на ногу, бросая на старика изучающие взгляды. Когда же путники, следуя изгибу узкой тропинки, бегущей по краю глубокого ущелья, завернули за очередную неприступную скалистую стену, их глазам открылась ужасающая картина. На другой стороне ущелья, закрывая вершину огромным черепом, лежал гигантский скелет. Он был настолько огромен, что его берцовая кость без малого соединяла два края широкого ущелья, образуя жуткий мостик. Из грудной клетки скелета торчал невиданных размеров меч, его лезвие было изъедено многолетней ржавчиной, а над массивной рукояткой с печальными криками вилась стая серых лебедей. Солнце здесь приобрело багряный цвет, и кровавые отблески хищно сверкали на изувеченной поверхности меча.

— Я узнал его! — прошептал юноша, пораженный увиденным. — Узнал, хотя никогда не встречал, а если бы встретил, то вряд ли стоял бы сейчас здесь. Мне рассказывали о нем старцы. Это великий Воин, восставший против человечества. Никогда бы не подумал, что он покоится именно здесь…

— В чем же его величие? — негромко спросил отшельник. — Не в том ли, что ради абсолютной власти и вечного почитания он жаждал уничтожить всех несогласных? Или в том, что он всю жизнь следовал на поводу своих безумных желаний и в конце концов сделался их безвольным рабом?

Юноша хранил молчание, не сводя глаз с поверженного скелета. В его зрачках разгорался огонь, а пальцы непроизвольно шевелились, будто охватывая рукоятку невидимого меча. Старик усмехнулся. Ему было знакомо это чувство.

— Мы бились с ним в других мирах, — вдруг сказал он, — где время течет по-иному и у предметов иные размеры. Я пронзил его своим мечом и низвергнул сюда, и сам последовал за ним, проследить, чтобы он не воскрес. Признаю, победа досталась мне нелегко. Вряд ли мне удалось бы провернуть это еще раз.

Юноша вздрогнул, оторвавшись от созерцания поверженного великана и с недоверием посмотрел на старика.

— Ты?! Это ты победил его? Но… как? Ты же… А он ведь…

— Это я научил его, — тихо ответил старик и утер рукавом халата слезящиеся от холодного воздуха глаза. — Он был моим учеником. Самым лучшим учеником.

Юноша замер в безмолвии, и только широко распахнутые глаза выдавали степень его бескрайнего удивления.

— Да, — продолжал отшельник, будто не замечая устремленного на него потрясенного взора, — и когда он решил, что научился всему, то восстал, желая доказать свое величие. Самое большое препятствие на пути воина — это вовсе не его враги. Это он сам. Что же касается меча, я до сих пор лелею робкую надежду вернуть его. Обрати внимание, там, на лезвии, есть особый узор…

Старик показал дрожащим пальцем на меч. Юноша повернулся, изо всех сил всмотрелся в сверкающий металл и непроизвольно сделал шаг вперед, чтобы получше разглядеть причудливые завитушки. Отшельник глубоко вздохнул и с силой толкнул юношу в спину, после чего тяжело опустился на заснеженные камни, стараясь не слышать затихающий вопль падающего в глубокое ущелье человека.

— Он был самым лучшим моим учеником, — сказал старик, едва сдерживая рыдания. — Но ты… Ты бы обязательно превзошел его. И я бы не сумел тебя остановить.

Он подпер кулаком подбородок и долго, пока кровавое солнце не начало клониться к закату, смотрел на гигантский скелет, вороша в памяти осколки древней битвы. А потом взял осла под уздцы и медленно побрел обратно, в свою одинокую каменную хижину.