Skarbius

Моя бабушка: Баба Зина (1930-2018). Данный текст написан в 2004, для правнучки в образовательных целях. Хочу поделиться, историей моей Бабушки в столь сложные военные времена:

Шел 1941 год. Лето. Закончились занятия в школах, погода стояла отличная. Люди радовались, мечтали об отдыхе. Кто собирался в отпуск к морю, кто к родителям. Строили планы на будущее. Но один день изменил все планы и всю жизнь нашего народа.

Родилась я в декабре 1930 года. Когда началась война, мне было чуть больше 10 лет. Взрослые часто говорили о войне, но не кто не думал, что это случится так скоро. И этот день настал. 22 июня по радио объявили о начале войны. Когда об этом говорили по радио, Украину уже бомбили. Как-то ещё не верилось, ведь только недавно был подписан пакт о ненападении и помощи. И вдруг над Москвой появились самолеты с крестами на крыльях. В первый день нас уверяли, что это учебная тревога. Когда на следующий день самолеты появились вновь, наши зенитки вступили в бой, и вот тогда все поняли насколько это серьезно, что самолеты над Москвою летают. Срочно всех обязали заклеивать окна крест на крест светомаскировкой, на улицах выставили патрули, у каждого дома стояли бочка с водой, багор, лопата, лежала куча песка для тушения зажигательных бомб. Во дворах вырывали окопчики, в которых можно было спрятаться. Срочно были организованы бомбоубежища.

К Москве все чаще прорывались немецкие самолеты, все чаще из репродукторов раздавались слова: «Граждане, воздушная тревога, всем в бомбоубежище!» Так как мы жили в то время недалеко от метро Аэропорт, то бежали от бомбежек в метро. Мама с братиком на руках, пятилетняя сестра и замыкающая я с половичками, которые стелили на деревянные щиты, расположенные на рельсах в тоннеле. В метро (бомбоубежище) пускали только стариков и женщин с детьми. Все остальные, если не работали, дежурили на улицах и гасили зажигалки, брошенные с самолетов. Как только по радио сообщали, что воздушная тревога миновала, мы шли домой. С каждым днем все чаще стали объявлять о воздушной тревоге, и мы стали спать в одежде. Появились первые разрушенные дома, под которыми погибли люди, прошел слух, что где-то попала бомба в метро. Тогда отец сказал нам, чтобы мы не бегали в метро, что он будет хотя бы знать, где нас искать. Воздушные тревоги становились все чаще и чаще.

Поступило распоряжение правительства об эвакуации детей-школьников. Нас школьников отправили в Подмосковье и поселили в пионерском лагере. Как только нас из Москвы вывезли, стали эвакуировать матерей с малыми детьми. Так мою семью разлучили в первый раз. Маму с братом и сестрой от домуправления отправили под Казань. Отец оставался в Москве, так как работал на авиационном заводе. Так как я находилась недалеко от Москвы, иногда с большим трудом ему удавалось меня навестить. Однажды я бежала за ним до самой станции, умоляя его взять меня с собой. Даже мужчины не могут вынести боль и слезы своего ребенка, и он через три дня приехал и забрал меня. Это было моим спасением потому, что дети, которые остались в лагере, попали в плен, когда их перевозили в другое место.

Приехав домой с папой, мне было радостно и плохо оттого, что рядом не было мамы. Мама была в это время где-то под Казанью. Там взрослые работали в поле, а маленьких детей помещали в каком-то разрушенном храме, где на цементный пол стелили солому и клали детей. Многие дети болели, заболел и мой братик. Нам прислали телеграмму. Папа поехал к ним, застал братика еще живым, но до станции было 10 километров. Пока ехали на телеге, братик умер. Перевезти его в Москву папе не разрешили, пришлось вернуться и похоронить мальчика под Казанью. Мама с сестрой вернулись в Москву вместе с папой. Вот и первая потеря в нашей семье, а прошло всего два месяца от начала войны.

Москва становилась все суровее. По Ленинградскому шоссе стали появляться беженцы. В небе появились дирижабли. На улице дежурили ополченцы. В небе шли бой самолетов, а мы дети наблюдали, как лучи прожекторов ведут вражеские самолеты, с земли бъют зенитки. Если удавалось сбить вражеский самолет, у нас было столько радости и гордости за наших солдат. Война все приближалась к Москве, и началась эвакуация заводов и фабрик. Пришла очередь и авиационного завода, где работал мой папа. Отец просился на фронт, но его не пускали, так как он был нужен заводу. Мама просила отца остаться в Москве, но он не мог этого сделать, так как его могли за это расстрелять, потому что это был приказ. Все учереждения минировались, чтобы немцам ничего не попало в руки. В Москве началась паника, люди стали тащить все что могли. Милиция и военные делали все, чтобы остановить эту панику.

Помню тот страшный день, когда мы покидали свой дом. Что мы могли тогда взять с собой, самое необходимое, остальное все оставили. Нас посадили в товарные вагоны, в каждый вагон по 6-8 семей. Но когда погружали вещи, оборудование, станки, эшелон начали бомбить вражеские самолеты. Детей и стариков отправили в бомбоубежище. Когда все было погружено, в последний момент посадили людей, и наш эшелон тронулся, а обстрел продолжался. Каждый вагон-теплушка был разделен на две половины, по середине была печка-буржуйка. Каждая половина вагона имела настил из досок, на них и под ними располагались семьи. По дороге нас часто обстреливали и бомбили. Машинист останавливал эшелон, давал частые гудки, и мы выпрыгивали из вагонов. Если рядом был лес, то бежали в лес или просто падали на землю. Кругом раздавались крик, плач и проклятия фашистам. Как только самолеты улетали, машинист давал длинные гудки, собирая народ. Мужчины подсаживали женщин, передавали детей, а сами на ходу влезали в вагон, подавая друг другу руки.

Мы уцелели, нас, наверное, бог сберег. Однажды наш эшелон только отошел от станции, как началась бомбежка, а эшелон, который встал на наше место был разбит.

Ехали мы целый месяц от Москвы до Куйбышива. Иногда случалось, что люди отставали от нашего эшелона во время стоянки, потом как-то догоняли. Так случилось и с нашей мамой. Побежала она за водой, и видит, состав поехал, она все бросила, из последних сил добежала до последнего вагона. Там стоял часовой и втащил маму на площадку. Мама не могла добраться до нас и оставалась в последнем вагоне. Как назло эшелон два дня шел без остановки, мы с сестрой обревелись, не зная, где наша мама. Отец как мог нас успокаивал. Как только наш состав остановился, мы к дверям, смотрим, бежит наша мама. Сколько же было радости и слез. Больше мы ее никуда не отпускали, боялись ее потерять еще раз. Чем дальше мы отдалялись от Москвы, тем спокойнее становилось, немецких самолетов не было. Навстречу нам шли эшелоны с солдатами, они везли танки, пушки, яшики с патронами. Они направлялись на фронт, а мы не знали, что нас ждет на чужой стороне.

Наконец наш эшелон остановился. Было темно и очень холодно. Нас стали выгружать из теплушек, вокруг было много подвод, в каждую погрузили по семье и повезли. Детей время от времени снимали с подвод и заставляли бежать, чтобы не замерзли. Так мы двигались 18 километров. Приехали в небольшую деревушку уже ночью. Деревня была татарская. Стали нас распределять по домам. Мы попали в маленькую избушку, где жили старики. Хозяева нас приняли не с радостью, но куда деваться, тако $ был дан приказ. Дедушка еще как-то говорил по-русски, бабушка ничего не понимала. Потом мы с ними очень сдружились и жили мирно. Мужчинам дали три дня для устройства семей, потом они должны были ехать дальше до Куйбышева. Мы были устроены, а им надо было на пустом месте, назвали его Безымянка, построить авиационный завод, и в кратчайшие сроки выпускать самолеты для фронта. Одновременно шло строительство бараков и двухэтажных домов. Вот поэтому семьи жили отдельно от мужчин, чтобы им ничто не мешало. Станки стали работать, когда еще цеха не были достроены. Дома и бараки строили заключенные. Как только заканчивали барак или дом, его заселяли. Если семья большая, давали комнату, а если семья из четырех человек, то подселяли еще одного или двух рабочих, которые эвакуировались без семей. Работали по трое суток, не выходя с завода, за опоздание на 5 минут судили. Такое было военное время. А мы с сестрой жили с мамой. Я не училась, так как школа была на татарском языке. Но к концу 1941 года нас стала учить русская учительница. В одном классе учились 1,2,3,4 классы. Прожили мы не долго в этой деревушке. Вскоре приехал за нами отец, так как нам дали жилье в двухэтажном доме, к нам подселили еще двух мужчин, они были братья.

Наступил 1942 год. Около нашего дома строился еще один дом. Строили его заключенные, вся площадка была обнесена колючей проволокой, на каждом углу вышка с часовым. За проволокой были щепки, обрезки от досок, а нам нечем было топить печку и не только нам. Взрослых отгоняли от ограждений, если они пытались просить бросить им полено. Тогда мы дети от 5 до 13 лет ходили к колючей проволоке. Договоримся с заключенными, чтобы они связали нам небольшую связку дровишек. Мы им бросали кусочек черного хлеба, а они нам дровишки. Охрана стреляла, но поверх нас. Не могли они стрелять в детей, ведь мы бежали с дровами, которые нас согреют дома.

Вскоре пришла в наш дом вторая беда. Наступил март 1942 года. Отец ушел на работу на трое суток, надел валенки, а когда отпустили смену, на улице потеплело, было много воды. От завода до дома было далеко, когда отец пришел, валенки его были наполнены ледяной водой. Растер ноги и опять на работу, а через несколько дней у него температура 40. Врач поставил диагноз - двухстороннее воспаление легких. Всю ночь я бегала за кислородными подушками, так как папе трудно было дышать. Его увезли в больницу, где через три дня он умер. В то время его мог спасти пиницилин, но это лекарство давали только Героям Советского Союза. Так мы остались без отца. Похоронили его в г. Куйбышеве.

Плохо нам было без папы, маме пришлось идти работать, чтобы как-то нас прокормить. Мы оставались одни сутками, мне было 11 лет, сестренке 5 лет. Вся забота легла на мои детские плечи: отоварить карточки, следить за сестрой.

В 1942 году была открыта школа, и я пошла учиться. В школу ходили все, потому что там стали давать ученикам бублик. Каким же он был вкусным! Становилось все голоднее. Рабочий получал 500 г хлеба, дети 400 г в день. Хлеб был клеклый, так как он состоял из отрубей, картошки, опилок. Но для нас и это было радостью. Картошку варили только в мундире, а если чистили на суп, то очистки тоже шли в ход, из них, добавив ложку муки, пекли оладьи. Когда наступила весна и появилась первая крапива и лебеда, мы с ребятами устраивали себе пир. Кто принесет кастрюльку, кто щепотку соли, кто картошку, нарвем крапивы и лебеды, ставили на кирпичи кастрюлю с водой и ждали с нетерпением, когда сварится наш суп. Это для нас был настоящий праздник! Сидя у костра, мальчишки мечтали попасть на фронт, а девчонки мечтали о том, чтобы война скорее закончилась, и мы вернулись домой.

Наступило лето 1942 года. Школьников на летние каникулы отправили в колхоз работать, чтобы спасти нас от голода. Помню, как нас привезли в колхоз, подвели к стогу соломы, мы набили матрацы и наволочки. Разместили нас в бывшей конюшне, там сделали настилы, и мы постелили каждый свою постель. Затем нас повели на кухню, которая была под открытым небом, у каждого была ложка, миска, кружка. Налили нам щей по целой миске, на второе дали кашу гречневую и по кружке молока. После такой еды нам всем было очень плохо. Так нас хорошо кормили каждый день, а мы работали в поле с утра до обеда, затем отдых, спадет жара и опять работа до вечера. После работы приходила учетчица и замеряла грядки, которые мы обработали. По окончании работы в колхозе нам выдали картошки, капусты и помидор. Так мы помогли своим семьям, и сами стали похожи на нормальных детей. Когда мы с мамой приехали в колхоз получать то, что я заработала, она обняла меня и заплакала.

Шли годы, месяцы, а война все продолжалась. Как же хотелось скорее вернуться домой, в Москву. Но Москва была закрыта, надо было иметь пропуск на въезд. Я решила написать письмо Сталину, в котором просила разрешить нам вернуться в Москву. Это было не задолго до окончания войны.

И вот наступил этот долгожданный день, день ПОБЕДЫ! Что творилось на улицах. Мне, кажется, никто не мог в это время оставаться дома. Люди обнимались, целовались, плакали от радости и в то же время от горя, ведь многие потеряли своих отцов, братьев, сестер на фронте и в тылу. Будь проклята эта война, которая унесла столько жизней. Сколько было разрушено городов, одни руины остались там, где шли бои.

Война закончилась, а мы все продолжали жить в эвакуации. И вот, наконец, пришел ответ из Москвы на мое письмо. В нем говорилось, что моя мама может вернуться в Москву, а о нас, детях, ничего не писалось. Нас спасло то, что на заводе, где работал папа, работал и наш дядя. Он жил недалеко от нас со своей мамой, а нашей бабушкой. Папа их случайно встретил, когда был жив. И когда умер наш отец, а наши соседи ушли от нас (один ушел на фронт, другому дали комнату), мама попросила дядю и бабушку жить с нами. И вот мама уехала в Москву, а мы с сестрой остались жить с бабушкой. Это был еще один удар для нас.

До войны у нас был небольшой домик, но он был не частный. Когда мама вернулась, то увидела, что все было разграблено, там жили то одни, то другие, и мы потеряли свое жилье. Первое время мама жила у родственников. Но надо было работать, где-то прописываться. Она устроилась работать дворником, ей дали маленькую комнату, в которой сложили печку.

Ну, а что же было с нами? Мы продолжали жить в г. Куйбышеве с бабушкой и дядей. Однажды родители моей подруги по школе получили разрешение на возвращение в Москву. Я стала просить их взять меня с собой. Это было очень опасно, так как я была несовершеннолетняя, у меня не было разрешения. Они на свой страх и риск согласились. Собрала меня бабушка в дорогу, дала швейную машинку, буханку хлеба и сварила килограмм свеклы. Настал момент, когда меня надо было посадить нелегально в поезд. Мой дядя отвлекал проводника, а меня в этот момент незаметно протолкнули в вагон. Весь вагон знал, что едет девочка к матери, все старались помочь кто чем. Как только появлялся контролер или шли военные, нам сразу сообщали. Мы с подружкой ложились на полку, а под себя клали маленькую девочку, ее сестру, которой было 5 лет. Родители подруги показывали документы, где записано было, что они везут двоих детей. Торчат две головки, все в порядке, можно ехать дальше. Был случай, когда я сидела у окна, проверяли документы, и вот уже рука ко мне протянулась, но тут пассажиры устроили неразбериху, и военный от меня отвернулся для выяснений и обо мне забыл. Как все радовались за меня, когда проверка закончилась. Ведь были случаи, людей высаживали. Обратная дорога была быстрее. Ехали мы до Москвы всего три дня, тогда как в начале войны добирались до Куйбышева целый месяц.

Прибыл поезд в Москву вечером 28 декабря 1945 года. Выгрузили мой мешок с машинкой мужчины, а меня никто не встречает. У всех много своих вещей, позвали носильщика, он запросил 500 рублей, а у меня только 200 рублей было. Окружили мои попутчики носильщика и давай его уговаривать, что сирота я, одна приехала. Пожалел он меня и довез мой мешок до камеры хранения за 200 рублей. Багаж оформил на себя отец моей подруги. Так как меня никто не встретил, взяли меня с собой. На другой день они дали мне пять рублей на трамвай, и я поехала искать место, где жила моя мама. До войны мы ездили к родным в гости, и я смутно помнила, где это могло находиться, да и адрес у меня был. Нашла я то место, где жила мама, а она уехала меня встречать, телеграмму она получила с опозданием. Приехала она с вокзала расстроенная, что меня не встретила, думала, что меня по дороге высадили. А я выбежала из комнаты, бросилась ей на шею. Столько было радости у нас! Так мы с мамой стали жить вдвоем, пока не сняли запрет на въезд в Москву, тогда приехали бабушка, дядя и сестренка

В этой войне мы потеряли отца, братика, жилье и имущество, но, несмотря на голод, трудности мы остались живы. В 15 лет я пошла работать, на этом детство мое закончилось, да его и не было из-за этой войны. Тяжелое время было, надо восстанавливать разрушенные города. Народ и страна справились с этой задачей, построили города еще краше, чем были.

Хочется обратиться к нашему поколению, берегите свою Родину, будьте добрее к людям, уважайте стариков, которые ценою своей жизни подарили нам мир. Не забывайте то страшное время, которое пережили наши бабушки и дедушки.

Случилось у нас беда, года три назад, ударила молния в какое-то волшебное место, и сотовая сеть от всех операторов просто вырубилась на даче. Вышки в пределах 5км аж 4 штуки, причем одна из них в прямой видимости в 1км. Починили, и наступила полная кака. H+ вроде берет, но качество хуже некуда. 4g иногда проскакивает на одно деление, и тогда уже куда ни шло. Пораскинув мозгами пришел к выводу, что 1 деление 4g лучше чем 4 деления H+, начал изучать возможности телефона, с желанием заставить его работать только в 4g.
И удачно, телефон от сяоми, код для набора *#*#4636#*#* (набирать в звонилке, вызов нажимать не потребуется)

Заходим в "информацию о телефоне" (у меня две симки, поэтому их два, выбираем по порядку)

И клацаем на тип сети(обведен), выбираем, только ЛТЕ

Замеры по скорости и отклику: H+

4g:

Обратная сторона медали, отсутствие звонков. В таком режиме нельзя принимать и звонить, т.е. "абонент не доступен" может для кого-то это и плюс, оставаться в интернете и быть не доступным для звонков, но останется возможность звонить Вам на интернет менеджеры.
Для отключения этой шалости, достаточно зайти в обычные настройки сети и выбрать "предпочтительно 4g" (настройки-сим карты- выбрать основную-предпочтительный тип сети-4g)
Всем бобра!