HornedRat

Вдыхая знакомый смрад «Ленинграда», в котором пары алкоголя смешивались с клубами дыма, потом разгоряченных тел, запахом пудры и спермы, Женька морщилась и думала давно набившую оскомину мысль: «Это и есть твой ад, Господи!». Ни в какой ад она, конечно, не верила, и вся эта поза уставшей от жизни столичной интеллектуалки была лишь частью рабочего имиджа и, немного, данью диплому филфака Тверского государственного, который пылился где-то на полке, среди лет уж сто нечитанных книг. Хотелось надраться, так, чтобы в беспамятстве блевать в туалетной кабинке клуба, но, во-первых, декадентские размышления об этом возбуждали сильнее, чем сам процесс, а во-вторых, было тупо не на что. Денег хватило на вход и на одну водку с соком. Ее-то Женька и посасывала, стараясь не делать больших глотков, чтобы растянуть на подольше.

Чертова конкуренция. Блондинки, брюнетки, рыжие… Столица манит, обманывая обещанием жизни как в рекламе шампуня, и они слетаются как мотыльки на огонь. Рано или поздно, каждая оказывается здесь, на мясном рынке. Ночь-две потерпеть — и можно закрыть просроченную квартплату, оплатить детсад и купить, наконец, тот тональник из журнала. Телки призывно улыбались, поправляли волосы, принимали зазывные позы. Лица, ноги, сиськи — ярмарка плоти, тщеславия и дырок на чулках, замазанных лаком для ногтей. Лица разные, мысли — одни и те же. Посимпатичнее и посвежее снимали клиентов в «Метелице» и других клубах внутри Садового. Для таких как Женька существовали многочисленные «Ленинграды» с их атмосферой отчаянного, как в последний раз, веселья и хронической безнадеги.

Свет стробоскопов выхватывал из темноты оскалы, застывшие в попытке забыть самих себя. Бит долбил, выбивая дрожь из позвоночника. Знакомый официант, пробегая с подносом мимо, улыбнулся Женьке, и она кивнула в ответ. Ночные жители видели друг друга насквозь и блюли негласный договор невмешательства, но правда заключалась в том, что здесь всем на всех было плевать. Наверное, в той, другой, дневной жизни было иначе, солнце светило счастливым людям, знающим, что такое любовь, дружба, имеющим здоровый цвет лица и планы на жизнь, умеющим смеяться, когда смешно, плакать, когда грустно, и доверять, тем кто рядом. Но про ту, иную жизнь Женька ничего не знала.

Смесь паленой водки и бодяжного сока, выдаваемая барменом за коктейль, подходила к концу. Если Женьке не повезёт, то домой она поедет зайцем, на трамвае с двумя пересадками. На поездку в метро наскрести уже не выйдет. А завтра что? А завтра жопа…

—Что вы пьёте? Можно вас угостить? — На Женьку, наконец, обратили внимание. Подошедший был чернокожим, и в любой другой день с африканцем бы она не пошла ни за какие деньги. Стыдно признаться, но она их побаивалась. Время давно перевалило за полночь, выбора у Женьки не было, и она кивнула, привычно улыбнувшись. Лишь бы теперь клиент не сорвался.

- «Секс на пляже». Я пью «Секс на пляже». – Соврала она, не моргнув глазом, провела языком по верхней губе. На мужиков, белых ли, черных, это действовало безотказно.

Иностранец говорил с мягким, довольно приятным акцентом. Представился Марком. Мужик как мужик. Лысый, чёрный, белозубый, обходительный. Лет сорока или чуть меньше, в таком свете трудно определить точнее. Черт знает, как его занесло в Ленинград, но одет дорого, такого если и встретишь, то где-то в пафосном клубе внутри Садового. Когда достал кошелек, чтобы расплатиться, Женька заметила в нём увесистую пачку купюр. Через час они смеясь ловили бомбилу на безлюдной в это время ночи Песчаной улице.

Отправив кавалера в душ, Женька отхлебнула вискаря из бутылки и перекрестилась по привычке. В бога она верила ещё меньше чем в ад. Ад, как ни крути, чертовски красивая метафора, а бога просто нет. Это Женька уяснила крепко. Все, что ей удалось увидеть за десять лет работы на улице, не укладывалось в представление о мире, управляемым добрым и справедливым боженькой. А если бога нет, тогда все позволено? Достоевский у Женьки валялся на той же полке, что и диплом. И, как и диплом, тоже ни разу ей не пригодился. Достав из лифчика бумажку с заранее растолченными таблетками, она аккуратно ссыпала порошок в виски, обтерла горлышко и потрясла бутылку. Теперь главное самой не хлебануть.

Мужиков Женька ненавидела. Раньше, ещё на трассе, худенькую и ладную Женьку брали часто. В иную ночь по шесть-семь раз отъезжала. На каких только извращенцев не попадала. Одни субботники чего стоили. Потом решила — хватит. Её не жалели, и она жалеть не станет. Очень ко времени в аптечке бабки, у которой Женька снимала комнату, обнаружился пузырёк клофелина. Женька взяла его без зазрения совести, бабка ещё купит, у неё наверняка есть рецепт, а для неё, Женьки, это шанс.

В этот раз пошло как по маслу. Клиент накатил стакан и поплыл. С кухни перебрались на диван. Женьке пришлось снять лифчик. Пока Марк жадно лапал грудь, она отстранённо наблюдала за чёрными руками шарившими, мявшими бледную кожу. Её мутило от запаха чужого одеколона, смешанного с перегаром, но Женька терпела. Совсем невыносимо стало, когда он полез целоваться. Слюнявый рот скользнул по шее, оставляя липкую дорожку, нашарил и впился в сосок. Рука копалась между её бёдер, не сумев одолеть молнию на джинсах. Женька замерла, прислушиваясь к волнам омерзения, которые накатывали одна за другой, накрывали с головой, ударяли в лицо горячей кровью, набирали силу, грозясь стать цунами, которое сметет барьеры самообладания, выплеснется наружу, и Женька обезумев, не в силах больше выносить этих вялых рук и насилующего рта на своём теле, вскочит, схватит бутылку, и начнет бить, бить, пока не пробьет череп, пока кровь, ошметки скальпа и месиво из мозгов не зальют кремовую кожу дорогого дивана… Марк обмяк, придавив своей тушей Женьку, забившуюся меж подушек. Выбравшись, она застегнулась и впервые осмотрелась вокруг.

Квартира была не из бедных. Первым делом Женька забрала деньги из кошелька. На такое она даже не рассчитывала — что-то около тридцати тысяч рублей, месяц жизни без этой грязи, если экономно. Золотые часы и браслет со стилизованными фигурками каких-то зверей с запястья клиента Женька прихватила тоже. В ящике письменного стола в кабинете обнаружилась котлета стодолларовых банкнот. Дальше она искать не стала, ей и этого выше крыши.

Вернувшись в гостиную за сумкой, не удержалась, подошла плюнуть в чёрную лоснящуюся рожу разлегшегося урода. Что-то было не так. Лицо Марка из коричневого становилось фиолетово-черным. На вывернутых губах выступила пена. Разве так должно быть? Разве клофелин даёт такую побочку? Поборов страх, Женька потрогала его шею, пытаясь нащупать пульс. Пульса не было. Вытряхнув сумку на пол, она отыскала зеркальце и поднесла к почерневшим губам. Марк был мёртв.

«Что делать?» — Женька заметалась по комнате. — «В скорую звонить? Мусорам? Закроют же! Сука! Сука! Надо собраться. Взять себя в руки и подумать. Вот ведь попала! Звонить нельзя. Уходить. Быстрее. Сууука, отпечатки! К чему я здесь прикасалась?»

Схватив полотенце, соскользнувшее с бёдер мертвеца, Женька побежала по квартире, вытирая все, что попадалось ей на глаза. Последней она вытерла ручку входной двери. Прикрыв дверь, выбросила полотенце в мусоропровод и, не дожидаясь лифта, побежала вниз. Ловить тачку у дома побоялась и долго плутала по тёмным дворам, пока не вышла на светлый, как днем, Ленинский проспект.

Дома накатила, не чувствуя вкуса, три полных стакана водки. Деньги, часы и браслет спрятала. Для этой цели, не доверяя бабке, Женька давно прорезала дыру в матрасе, устроив нехитрый тайник. Уснула с рассветом и спала беспокойно, ворочаясь и постанывая.

Солнце, пробиваясь сквозь вытертую ткань штор, окрашивало сумрак в болезненно-желтый. В лучах дымились пылинки. Было поздно, давно за полдень. Хозяйка квартиры второй месяц тряслась над помидорной рассадой где-то на даче под Раменским, а студенты, снимавшие вторую из трёх комнат облезлой квартиры, разъехались на каникулы. Никто не ворчал под дверью и не громыхал кастрюлями на кухне, квартиру заполнила тишина. Проснувшись, Женька вспомнила события прошедшей ночи и некоторое время лежала, пялясь перед собой, пытаясь сообразить, случилось ли это с ней на самом деле или привиделось в тяжком алкогольном сне. Голова гудела, язык и горло высохли, во рту будто кто-то сдох. Шея затекла от неудобного положения — Женька умудрилась заснуть на чем-то твёрдом и неудобном. В бок тоже что-то упиралось. Повернув голову, она заорала и в один прыжок вскочила с кровати.

Труп Марка лежал на боку поверх одеяла, откинув одну руку. На этой-то руке и проснулась Женька. Черное лицо распухло. Из открытого рта торчал кончик серого, будто вареного, языка. С языка что-то капало, и на подушке уже образовалось тёмное пятно. Мертвец буравил Женьку слепым, в молочной пелене, взглядом.

Чего-то подобного стоило ожидать. Она, Женька, не из тех, кому жизнь делает подарки. Всегда, когда ей в чем-то начинало фартить, фарт оборачивался феерическим пиздецом. Как в тот раз, когда, приятные с виду, ребята отвалили за неё и ещё трёх девчонок по штуке, обрадовали. Но потом привезли в сауну, связали всем руки, бросили в бассейн и делали ставки на ту, которая выплывет. Женьке тогда повезло, она сразу потеряла сознание и пошла ко дну, её попинали для проверки, а под утро выбросили в трубе под дорогой с телами мёртвых подруг. Очухавшись, Женька выползла на дорогу, где её подобрал дальнобой. Полученные деньги не покрыли штрафа, выписанного ей сутером за две недели прогулов. Такие подлянки были вполне в стиле написанного ей на роду.

Два дня ушло на то, чтобы распилить труп и расфасовать части тела по пакетам. В эти дни Женька не спала, поддерживая силы дешёвой водкой, заимствованной из запасов бабки, и сигаретами, которые Женька курила одну за одной, пытаясь перебить металлический привкус крови на языке. Кости хрустели, визжала ножовка, Женьке казалось, что весь дом слышит эти звуки, и она включила MTV, выкрутив звук на максимум. Сложнее всего пришлось с головой и кишками. Голова никак не хотела отделяться от шеи, вопреки обещанному в иностранных фильмах, а склизкие кишки так и норовили выскользнуть из пакета, в который их запихивала Женька. Сбегав в магазин, она вернулась с тремя бутылками «Доместоса» и несколько часов драила ванну от кровавых подтеков. Ещё день убился на поездки в электричках. Решив не рисковать, Женька разбросала части трупа по всему ближайшему Подмосковью.

Вымотанная и обессиленная, Женька хотела одного — упасть и уснуть. Но страх остаться одной в квартире, где она разделывала Марка был сильнее усталости, и кое-как помывшись и приведя себя в порядок, Женька поехала в «Ленинград». Чтобы не возвращаться домой, так, не за деньги, согласилась пойти с назойливым малолеткой. Лицо парня покрывали вулканические прыщи, а изо рта жутко воняло, и Женька старательно уворачивалась от мокрых поцелуев, пока юнец елозил сверху. Наконец, герой-любовник кончил и захрапел, отвернувшись к стенке. Женька поплакала немножко и уснула.

Проснувшись, ещё не успев открыть глаза, почувствовала смутно-знакомый острый запах. Затылок упирался в твёрдое, а ноги касалось что-то ледяное и липкое, Женьке не хотелось знать что именно. Комнату наполнял гнойный свет, сочащийся сквозь горчичные бабкины шторы. Женька смахнула назойливую муху, норовившую усесться ей на лоб. Она опять была у себя дома. Рядом, прильнув как любовник, лежал целый и невредимый труп Марка.

За прошедшие три дня Марк изменился. Закрытые глаза запали, лицо приобрело цвет сырого пепла, нос заострился. От шеи до паха, через ввалившуюся яму живота, протянулся алый, уродливый, грубо сметанный рубец. Под истончившимися до прозрачности синеватыми губами угадывались очертания сшивавших их толстых нитей. От трупа удушливо несло формалином и ещё какой-то гадостью. Над кроватью жужжа кружили мухи. На этот раз орать Женька не стала.

Одевшись, она выбежала на улицу, прыгнула не торгуясь в первую же остановившуюся машину, доехала до вокзала, где села в электричку. За десять с лишним лет, что Женька не была в Устиново, деревня почти вымерла. Дед вопросов не задавал, натопил баню, и Женька смыла с себя запах мертвеца, пропитавший её кожу и волосы.

Уснуть мешала тишина. После гула Москвы, на который со временем перестаешь обращать внимание, деревенская тишина оглушала. Женька ворочалась без сна, вставала, выходила покурить во двор, смотрела на звездную россыпь, которую в городе не разглядеть за электрическим маревом, и никак не могла понять, что же ей делать дальше? Потом все же уснула, сморенная усталостью от нервного напряжения и убаюкивающим поскрипываньем старого дома.

Вместо рассветного петушиного крика, будившего Женьку по утрам, когда она девочкой жила в деревне, во дворе надрывалась сигнализация. Сонный голос матерился в окно, второй с ленцой отбрехивался. Солнце не успело подняться над крышами девятиэтажек, и в комнате было темно. Запах формалина перебивал смрад гниющего мяса. Простыня под Женькой намокла — с трупа натекла целая лужа жижи, испускающая зловонные миазмы. Волосы слиплись от клейкой сукровицы, сочившейся из пор, обнимавшей Женьку руки Марка. Черты его лица ещё больше заострились, глаза запали куда-то внутрь черепа. Блестящую от влаги кожу покрывали синюшные трупные пятна.

Женька встала. Ухватив мертвеца за руку, на которой только что спала, с силой дернула и стащила тело Марка на пол. Перевернув матрас, нащупала прорезь в обивке и достала свои сокровища. Собрала сумку, побросав самое необходимое. Долго копалась в телефонной книге, перебирая номера. Сделала несколько звонков. Сходила в душ. Долго стояла под горячей водой, намыливалась и до боли терла себя мочалкой, стараясь смыть липкую вонь прилипшую к коже. Вызвала такси. Заехала по одному адресу, потом по второму. В кассе Казанского вокзала взяла один купейный до Сочи. Не потому что ей хотелось в Сочи, Сочи было первым, что пришло в голову. Мать перед смертью часто вспоминала, как беременная ей, Женькой, отдыхала в Сочах. А Женьке, вот, не довелось…

Отправления ждала тут же, в привокзальном кафе, глуша три в одном с привкусом жженой резины. Ей удалось продержаться тридцать шесть часов в поезде и двое суток в Сочи, в гостинице, где в раскрытые окна залетал далёкий рокот моря. Потом стимуляторы, купленные по дороге на вокзал через знакомую проститутку закончились, и Женька уснула, убаюканная ритмичным шумом волн, одна за другой накатывающих на гальку сочинского пляжа.

Проснулась в Москве. Мёртвый африканец, которого она оставила на полу своей комнатки, раскинулся на кровати подле нее, выглядел, и пах ещё отвратительнее, чем она запомнила. Тяжёлый липкий воздух состоял из жуткого смрада и жужжания тысяч глянцево-зеленых мух, роящихся вокруг постели. Женьку вырвало.

Кое-как отмывшись от блевоты и чёрной жижи, вытекающей из всех отверстий Марка и пропитавшей матрас, Женька направилась в комнату квартирной хозяйки, где без колебаний вывернула на пол все содержимое старенького тонконогого шифоньера. Шмотки пахли старушатиной и лавандовым порошком от моли, что после ночи с Марком, казалось ей благоуханием утреннего сада. Выбрав бесформенный балахон неопределённого цвета, Женька оделась. То что бабка была размеров на шесть больше, не смущало. Покопавшись в груде тряпья, выудила платок, мельком взглянув в зеркало, хладнокровно повязала его на голову и вышла из квартиры.

Отделение полиции находилось в десяти минутах, если напрямки, дворами. Церковь наискосок, через дорогу. В отделе ее, конечно, выслушают. Поверят – не поверят, но в камере запрут. Женька крепко сомневалась, что запоры и решётки удержат её и укроют от трупа мстительного покойника. На церковь надежда тоже невелика, но разве это не место, призванное бороться со всякой мистической хренью? Да и идти ближе. И атеистка Женька, перебежав улицу, вошла в ворота новенькой, построенной год назад, белокаменной церквушки. Такие как грибы после дождя росли в каждом районе Первопрестольной.

Неумело перекрестившись, она огляделась. Службы не было. Кое-где у святых ликов теплилась немногочисленные тонкие свечки. Немолодая баба, в подоткнутой юбке, возила тряпкой по каменным плитам пола. Вторая, точная копия первой, только в очках, пристроившись за прилавком между стопками бумажных иконок, ящиками со свечками и стойками, увешенными крестиками и браслетами из цветных камешков, писала какие-то цифры в зелёную ученическую тетрадь. К ней-то Женька и направилась.

— Здравствуйте. Мне бы со священником поговорить. Срочное дело.

— Исповедоваться? — тётка строго глянула поверх очков.

— Наверное, да. Исповедоваться тоже.

— К службе приходи. Вечером. Батюшка занят. С прорабом беседуют. Службу отстоишь, после и исповедуешься.

— Не могу я вечером. Никак не могу. Мне сейчас надо! Срочно! Ну, пожалуйста! — взмолилась Женька.

— Занят, говорю, отец Никодим. Не станет он от дел отрываться ради всяких… — тётка за прилавком окинула Женьку презрительным взглядом.

— Тётенька, милая, умоляю! Я заплачу! Сколько надо заплачу! — на полированный прилавок легли две скомканные стодолларовые банкноты.

То ли отчаяние в голосе Женьки, то ли вид зелёных бумажек смягчили сердце торговки свечками, та тяжело поднялась, коротко бросив «Жди», сгребла купюры с прилавка и направилась куда-то в боковую дверцу, украшенную рисунком из медных гвоздей.

В другой раз, мучаясь от скуки в ожидании, непоседливая Женька обязательно рассмотрела бы внутреннее убранство храма, тем паче, в храмах ей бывать доводилось не часто, но сейчас, доведённая до последнего предела ужасом и бессонницей, она просто прислонилась к колонне и прикрыла глаза. «Интересно, если уснуть здесь, в Божьем доме, проснешься дома?» — в Бога Женька не верила, но допускала существование чего-то непостижимого человеку. Почему нет? Ещё недавно она и в ад не верила, а теперь в нём живёт.

Из дремы её вырвал глубокий бас. Поп был как с картинки к сказкам Пушкина — в черной рясе, с окладистой бородой поверх большого креста, спускавшегося на необъятный живот. Было в батюшке что-то уютное, располагающее к себе. Упав на колени, Женька заговорила. Ей ещё не доводилось рассказывать о себе — кому надо, и так знали, а от остальных подробности своей жизни она скрывала, и поначалу, шершавые слова с трудом вырывались из её горла. Как, закончив институт, приехала в Москву искать работу. Работу не нашла, влюбилась. Оказалась на улице без жилья и денег. Позвонила по объявлению и попала в бордель на Белорусской. Было противно, но за это платили, да и в деревню к суровому деду, крутить коровам хвосты, возвращаться не хотелось. Потом привыкла. Один салон сменялся другим, захотелось свободы и она оказалась на трассе. Свобода обернулась побоями и субботниками. Денег на жилье собрать не удавалось, годы шли, и Женька решилась. Украв деньги у клиента сбежала от сутенёра, сняла комнату, купила приличную одежду, начала работать в клубе. Потом узнала про клофелин.

Говорить стало легче. Историю про Марка и возвращающийся труп она выпалила уже на одном дыхании. Выпалила и замолчала. Ждала чего угодно — осуждения, проклятий, вопросов, недоверия, но не того, что услышала.

— Это бесы в тебе, дочь моя. Поститься тебе нужно. И к службе ходить. Ежедневно. Потом принять причастие. Отринуть грех и жить в чистоте. И все наладиться.

Женьке показалось, что она ослышалась. Это всё? После всего, что она тут наговорила? А как же помощь? Разве не за помощью идут в храм?

Поп размашисто перекрестил Женьку и протянул руку для поцелуя. Машинально клюнув эту белую вялую ладонь, она поняла — здесь ей не помогут.

Обессиленная, на нетвердых ногах вышла из церкви, прислонилась к столбу и закурила. Ну и куда теперь? На плечо легла чья-то рука. Женька было вскрикнула, но успокоилась, увидев поломойку из храма.

— Не пугайся. Я твой рассказ услышала. Не подслушивала, случайно. Я тебе верю. Погоди отчаиваться-то. В Марьиной Роще Старица святая живёт. Алена. Чудеса творит. Если кто тебе помочь возьмется, то только она одна. Терять тебе, девка, все одно нечего, все растеряно уже. Вот возьми, я адрес написала. — оглядевшись по сторонам, сунула в руку Женьке бумажку. — Прямо сейчас и поезжай.

Больше часа таксист петлял по району, выискивая дом, указанный в криво нацарапанном на тетрадном листе адресе. Когда решено было бросить поиски, из-за квадрата пятиэтажек показался чудом сохранившаяся посреди многоэтажек деревянная изба с огородиком и настоящим палисадом, засаженным белыми и сиреневыми флоксами. Дверь была нараспашку, и Женька не раздумывая вошла.

Алена ничем не напоминала старицу, тем более Святую. Дебелая баба лет сорока пяти с выбеленными пергидрольными волосами, синими тенями, намазанными так густо, что делали из обладательницы панду, и хищным ртом, обведенным ярко-алой помадой, сидела посреди избы за деревянным столом, покрытым вместо скатерти шалью с кистями. По углам, под иконами, жались безмолвные прислужницы, по самые глаза замотанные в черные платки. В сенцах здоровенный мужик в косоворотке брал плату за прием. Такса была одна — « с любой печалью пятьсот рублев, за амулет или зелье триста поверх». Удивляться Женька была не в состоянии, поэтому молча протянула мужику очередную зелёную бумажку, прошла в комнату и села напротив старицы.

Во второй раз рассказывать было как-то проще и быстрее. Женьке удалось удержаться и не расплакаться как перед батюшкой. Закончила говорить и молча ждала ответа. Алена долго задумчиво разглядывала гостью, наконец, видимо, что-то решив для себя, кликнула одну из прислужниц. Голос у неё оказался грудной, глубокий, как у оперной певицы, интервью с которой показывали на MTV. Контральто, вспомнила Женька.

— Для начала тебе необходимо поесть, иначе сама скоро к своему мертвяку отправишься. Сейчас тебя накормят. Курить хочешь? Кури. Дашка! Подай пепельницу! Люблю когда курят. Сама вот бросила, сердечко шалит.

На столе появилась пепельница, затем глубокая тарелка с борщом, мисочка со сметаной, хлеб, порезанный крупными ломтями и блюдце с прозрачными лепестками сала.

— Ты ешь, ешь. И думай. Что такого ты забрала у этого негра?

— Жизнь?

— Ну это само собой. Но жизнь не такая уж и редкость. Если бы каждый, у кого забирали жизнь, возвращался, на улице от мертвяков ступить было бы некуда. Лучше думай. Что ещё?

— Деньги, часы.

— Нет, не то. Накой ему на том свете деньги? А часы? Время до страшного суда считать?

— Браслет ещё. — Женька прикончила борщ и отодвинула тарелку. Тут же её место заняли кружка с чаем и блюдо с пирогами.

— Ешь, говорю! Не до марлезонских балетов. Что за браслет?

— С фигурками. — Женька дожевала пирог, запила чаем и полезла в сумку.

Браслет (как Женька не заметила этого раньше?) и правда был необычным. На толстой цепочке в ряд висели золотые фигурки гиппопотама, крокодила и шакала. Алена протянула руку, коснулась одной из фигурок и тут же отпрянула.

— Оно это. То самое, что уйти мертвецу не дает. Это какое же невезение нужно иметь, чтобы посреди Москвы встретить африканского боконо, да еще такой силы? Видно, в детстве на тебя Лихо глянуло. За что не возьмешься, все тщетно. Но и это беда поправимая. Теперь надо умудриться вещь мертвецу вернуть.

— Так может просто отдать? Он там, дома лежит.

— Как у тебя все просто, — усмехнулась Алена, — дома разлагающийся труп лежит. А вещь нужно на тот свет передать. С гонцом. Нужен свежий покойник. Да и того уговорить ещё нужно. Но, допустим, с этим подсоблю. А вот с покойником нет. Есть мысли, где покойника взять?

— Ага. Есть один вариант. — Кивнула, Женька.

Был у неё один постоянник, Вениамин. Работал он в Мытищинском морге бальзамировщиком-косметологом, или как сам себя величал, танатопрактиком. Бальзамировал, гримировал, обряжал мертвецов, собирая их в последний путь. Выглядел странно, как и предполагалось профессией — худой и длинный, как жердь, сутулый, почти горбун, имел восковой цвет кожи, острый, как клюв ворона, нос, лысину в окружении венчика длинных пегих волос. Внешность Вениамина пребывала в строгом соответствии с внутренним безумием. Импотент по своей природе он предпочитал компанию продажных женщин, закрывающих глаза на недостатки кавалера, платил щедро, снимая девок сразу на несколько дней, увозя их в сауну, где пил по чёрному и плакал на голой груди очередной жрицы любви, в очередной раз убедившись в полной своей мужской несостоятельности. Женьку выбираю чаще иных, чувствуя в ней такую же как и у него смятенную и неприкаянную душу. Со временем, между Женькой и Вениамином возникло некое подобие робкой и недоверчивой дружбы. Уж если кто-то и способен её выслушать и поверить в безумную историю, так это импотент танатопрактик Вениамин.

— Звони! — скомандовала Алена, и Женька послушно набрала номер.

На прощанье старица протянула Женьке промасленный кусок кожи с рисунком. Его следовало вложить в грудь свежего покойника вместе с браслетом. Это послание вынудит мертвеца сделать так как должно, отыскать на том свете африканца и передать ему проклятый амулет.

— Прямо на место вынутого сердца вложи! — наставляла Алена. — А потом уезжай. Домой не возвращайся. Не надо тебе туда. Ничего не бойся. Искать тебя никто не станет. Дело сделаешь и уезжай спокойно. Вот ещё. — вспомнила она. — На возьми. Удачи это не принесет, но от неудачи скроет.

На простом чёрном шнурке покачивалась фигурка деревянного конька. Поблагодарив, Женька надела шнурок на шею и попрощалась.

В сенях сунулась к сумке, денег ещё достать, отблагодарить, но мужик испуганно спрятал руки за спину:

— Уплачено по таксе. Пятьсот за беду, два по триста за амулеты. Нам чужого не надо. И своего не отдадим.

Из избы донесся голос старицы:

— Ступай уже. И деньги прибереги. На эти деньги новую жизнь начнешь. Все, что было позабудешь.

К моргу Женька приехала на закате. У ворот маячил изогнутый как знак вопроса, облачённый в замызганный белый халат, Вениамин. Посмотрев на Женьку своим внимательным и печальным взглядом сенбернара, заметил изможденное бледное лицо, запавшие красные глаза, некогда золотистые волосы свалявшиеся в серую паклю, отощавшее тельце, и налил ей граненый стакан коньяка. Выпили. Женька в третий раз за день повторила рассказ про чернокожего мертвеца, поселившегося в её кровати, и про то, что сбежать от него нет никакой возможности, дополнив подробностями визита к святой старице. Вениамин не удивился, будто ничего другого от этого мира давно и не ждал, и история эта как история, он сотни таких слышал. На просьбу вложить в свежего покойника амулет и послание от Алёны лишь коротко кивнул и вновь разлил коньяк по стаканам.

В морге до сей поры Женьке бывать не доводилось. Возможно, не будь она так измучена событиями последней недели, это произвело бы на неё впечатление, а так, зал как зал. Кафель, столы, дверцы холодильников, тела под простынями. И запах вполне терпимый, и похуже слыхали. Свежеприставленных было четверо. На выбор. Вениамин шёл впереди, галантно откидывая простыни, предоставляя обнажённые тела на Женькино обозрение, оставив право выбора за ней. Первым был бомж лет шестидесяти со спутанными патлами и въевшейся в кожу многолетней грязью. Отравление метиловым спиртом, пояснил Вениамин. Этого Женька отвергла сразу. Ну какой из бомжа гонец? Вениамин согласился, никакой. Следующей была бабка, скончавшаяся от старости. Не из благообразных и улыбчивых старушек-одуванчиков, а больше похожая на злую ведьму из сказки. Женьке она решительно не понравилась. У следующего трупа с телом греческого бога, если можно представить себе бога, влетающего на мотоцикле в фуру, отсутствовала голова. К этому Женька прониклась и даже пожалела всем сердцем загубленную юную красоту, но не посылать же к колдуну безголового гонца? Вениамин заметил, что она слишком разборчива для дамы в безвыходном положении, и представил ей четвёртый и последний труп, звезду этой вечеринки. Она была прекрасна. Белокурые волосы разбросаны по плечам, губы, все еще розовые были приоткрыты, длинные ресницы бросали тени на бледные щеки. Казалось, девушка просто спит, а не окончательно, бесповоротно умерла, добровольно введя себе в вену смертельную дозу препарата. Вскрытие уже провели и мраморную кожу пересекал грубо сшитый рубец. Вениамин взял скальпель и начал вспарывать нитки его удерживающие.

Несколько ночей с трупом Марка закалили Женьку, но не подготовили к виду распахнутого человеческого тела. Её затошнило, и дальнейшее запомнилось отрывками, как горячечный бред или кошмарное сновидение. Вениамин раскрыл грудную клетку девчонки и показал место, где совсем недавно билось её сердце. Дрожащей рукой Женька вложила туда браслет, обернутый куском кожи, и Вениамин начал шить. Когда лёг последний стежок чёрной нити, тело девушки вздрогнуло, выгнулось дугой, слепые глаза открылись и изо рта донеслось неразборчивое клокотание. Покойница забилась на столе и обмякла. Подождали, но на этом было конечно, ничего больше не произошло.

Потом пили до рассвета. Утром Вениамин привёз Женьку к себе, по дороге заехав в пару магазинов. Женька помылась, переоделась и позавтракала. После завтрака спала весь день и всю ночь. Пока она спала, Вениамин съездил за билетом, и следующим вечером стоял на перроне, умным и внимательным взглядом сенбернара провожая поезд, отправляющийся с Казанского вокзала в теплые страны, где море и, наверное, свои морги и танатопрактики. А Женька уже вновь спала, просыпалась, пила сладкий чай из стакана с подстаканником и снова спала. И так до самого Сочи, куда мама ездила беременная ей, Женькой. На груди спал деревянный коник, который не принесет удачи, но спрячет её, Женьку от неудачи, а в сумке под сиденьем лежала котлета зелёных бумажек, с которыми можно начать все заново. Так и будет. Так и должно быть.

— Говорят, там живет людоед. Еще в войну прятался по лесам, а потом, как бункер забросили, перебрался туда. Детей ворует и ест. Или бомжей с алкашами. Много уже народа из села попропадало.

— Трындеж! Сам подумай. Был бы простой маньячело, его давно бы милиция поймала, — сказал Витька уверенно, со знанием дела. Витька все и всегда делал именно так. Вожак разномастной стайки детей, приезжающих в Пушкарские Выселки каждое лето – мосластый, худой, сплошные локти с коленями, но физиономия значительная. Какая-то изначально-взрослая. С тех времен, когда Макс впервые его увидел – а к тринадцати образ дополнился рыжим пушком над губой. Волосы вечно взлохмачены, на лбу прыщи, зато китайский дешевый «Abibas» сидит на нем, как положено. По-мужски.

— Да и возраст его прикинь! Он же дед-пердед, какое ему людоедство?!

— Ну, а кто там есть? И почему туда не ходят? — закипятился Макс. Он на год старше, выше на полголовы, но никто никогда не слушал его так, как Витьку. Не помогали в этом деле ни симпатичное мужественное лицо (зеркало же не врет), ни модельная стрижка, ни деньги. На каждый его аргумент засранец Витька умел найти два – бесил этим откровенно.

— Мутанты там! Еще при эсесере лаборатория подземная была, опыты ставили на людях. Потом закрыли, а этих так и оставили в подземелье, типа, сами загнутся. Они как-то выжили, обосновались в бункере и жрут любопытных, кто к ним лезет.

— Ой, Вить, а зачем тогда мы идем? Они же и нас убьют! — испугалась Маша. Ей бояться можно, она из троицы младшая и вообще девчонка. Вдобавок, у Маши есть золотистая коса и глазищи цвета летней травы – настолько наивные, что это выглядит притворством. В них хочется просто смотреть. Ожидать от них заинтересованного взгляда – но такие пока достаются исключительно Витьке.

— Интересно же! Ты не бойся, зазырь, что у меня есть! — Витька достал из рюкзака большой охотничий нож, позаимствованный у деда. Щелкнул застежкой, обнажил клинок с ложбинкой и гравированной волчьей мордой. Маша потрогала острое лезвие, и почти успокоилась, зелень глаз стала безмятежной.

Солнце взобралось невысоко, но палило уже нещадно. Рельсы горячие, это чувствовалось даже сквозь подошву кроссовок. Сойти бы в траву, но другой дороги к бункеру нет.

За околицей Пушкарских Выселок – когда-то в прошлом большой деревни при Кирзаводе – бежала речка-вонючка, мелкая, обрамленная ивняком и рогозом по берегам. Цвет вод имела ядовито-зеленый, что не особо свойственно рекам средней полосы, а через эту зелень перекинулся шаткий подвесной мост. За речкой в обе стороны разошлись ответвления Куйбышевской «железки», а по ним дважды в сутки ходил поезд. На Москву и обратно. Когда ребятам надоедали игры, они приходили сюда караулить составы: подкладывали на рельсы медные пятаки из советских еще времен, да сидели на взгорке, считая вагоны. В плоских блестящих лепешках потом сверлили дырки, чтобы носить на шнурке. Такие амулеты в деревне имелись у всей детворы.

Дальше шли кукурузные поля и элеватор. Кукуруза в этих краях никогда не вызревала, но детвора все равно ходила «на дело», воровать недозрелые початки, чтоб мучиться потом животами. Водянистый вкус ни мешал ни этой традиции, ни другой — делать из шелковистых зелёных волос парики и победно в них шествовать с поля.

Элеватор, если смотреть с «железки», высился на границе горизонта. Он походил на величественную сдвоенную ракету, устремленную ввысь. Солнце отражалось от куполов серебристых башен и больно резало глаза.

Лес начинался сразу за элеватором – и именно в лесу, по слухам, скрывался старый военный бункер. Никто не знал точного его местоположения, ведь никто из деревенских детей в том лесу не бывал.

Походы за реку были строго-настрого запрещены. Опасности тех краёв, приумноженные родительским инстинктом, подстерегали ребят на каждом шагу. Если не утонут, сорвавшись с дырявого прогнившего моста, то обязательно попадут под проходящий поезд, а если и тот с ними чудом разминется – падут в сражении с элеватором или сгинут в чаще.

Разумеется, при любой возможности ватага сбегала со двора и шла гулять за речку. В бункер, однако, не совались – уж слишком мрачный ореол слухов витал над тем местом. Рассказывали про сохранившееся страшное оружие, про бесчеловечные эксперименты, про ядовитые газы, про того самого маньяка-людоеда и даже про живых мертвецов. Поколение за поколением. Дальше детишки становились старше и находили себе другие забавы, а тайна бункера оставалась нераскрытой. Взрослым в деревне было явно не до него.

— Ссыкуны тут живут! – объявил Витька два дня назад, когда троица съехалась в Выселки на очередные каникулы и едва успела обняться. Неловко обняться. С неведомым раньше смущением. Год назад еще были дети-детьми, а теперь появился тот самый пушок на мальчишеских лицах и непривычные взгляду выпуклости под футболкой Маши. Смотреть на них было приятно, но детская легкость в общении вдруг испарилась. И легкость, и безмятежность и даже дружба – что-то другое возникло теперь. Не поймешь, хорошо это, или плохо.

— Ссыкуны, или тормоза, по-любому! До сих пор не залезли в этот бункер! Вы со мной, или как?!

Отказаться было нельзя – уж при Маше особенно. Потому и шагали сейчас по «железке», а потом Витька спрыгнул уверенно с насыпи и углубился в кукурузные заросли. Дождя тут не было с начала июля, земля потрескалась и пылила под ногами. Солнце пекло уже нещадно, хотелось пить, но воду экономили. Кто знает когда они вернутся в деревню!

***

Элеватор вблизи на ракеты уже не походил. Зерно здесь не хранили лет двадцать, на всем лежала печать запустения, и башни-близнецы потемнели от времени, покрылись пятнами ржавчины. Трещины на асфальте щетинились жухлой травой. В кустах поскрипывали кузнечики, по оконным проемам раскинулась паутина. Пахло тут гнилью и цветущей полынью.

Витька присвистнул разочарованно — столько лет издали любоваться величественным строением, воображать замки, рыцарей, чудовищ, или что не зернохранилище тут, а настоящий космопорт с взаправдашними космическими кораблями! Воображать – а в итоге очутиться у проржавевших руин! В другое время он с удовольствием бы их исследовал. Посмотрел бы сверху на всю округу, на речку, железку и деревню, нашел бы вход в эти башни, но сейчас на это нет времени. Витька надеялся, что хоть бункер не окажется такой же пустышкой.

Макс запустению скорее обрадовался. Приятно быть смелым, если никто на тебя не лезет – можно втянуть рыхловатый живот, напрячь бицуху и обзирать всё вокруг взглядом Чака Норриса, который Крутой Уокер. Жевать бутерброд, выставляя старательно челюсть. Совсем не смотреть на Машу. Зря только шорты надел – в тени и безветрии налетели откуда-то комары, заставляли чесаться некрасиво. Пора доедать и топать уже!

Маша посматривала на обоих, не понимая сама себя. Хотелось молчать, улыбаться, встречаться взглядом и отводить глаза. Совсем не хотелось выбирать. Лето закончится, все разъедутся. Какое дело зимой и в городе до того, что у них сейчас, нафига портить дружбу возникшей вдруг напряженностью? Пацаны – дураки, это ясно, но ей-то что делать? Как отмотать обратно эту кассету, хотя бы на прошлый год? Объяснить им обоим, что ничего не изменилось, что дружба совсем не зависит от всяких там перемен во внешности!

— Пойдемте уже, - сказал Витька, и все поднялись с готовностью. Лучше действовать, чем фигней страдать!

***

Очень скоро палящее солнце осталось за спиной, в другом мире, от которого ребят отсекли сомкнувшиеся плотно кроны. Полумрак прорезали лишь узкие, там и сям лучи. Из троих в лесной чаще доводилось бывать лишь Максу, и то давно, года три назад. То был совсем другой лес. Светлый у дачного подмосковного поселка, куда гоняли с родителями на пикник. В том лесу были травянистые поляны с крупными ромашками, шелковистые стволы молодых берёз, запахи меда и чабреца, чириканье птиц. В этом – лишь сумрак и тишина. Ветви перетекают в длинные, зловещие тени, сплетения замшелых корней так и норовят ухватить за ногу. Прохладнее тут не стало. К прежней июльской духоте прибавились запахи сырости, прели, земли и чего-то неуловимого, но неприятного.

Витька, как прежде, шел первым, всем видом показывая, что в лесу он как дома. Машу чаща пугала, и когда за спиной раздался далёкий тепловозный гудок, она с тоской оглянулась на оставленный элеватор. Больше всего ей сейчас хотелось туда, к яркому солнцу и «железке», но спорить с Витьком бессмысленно. Мальчишек не отговорить, только сама прослывешь трусихой.

А тишина здесь и правда странная – это заметили все трое, хоть не сразу поняли, откуда вдруг взялся некомфорт. Ни пения птиц, ни шелеста листьев от порывов ветра. Каждый хруст сухой ветки под ногами звучал как выстрел.

— Странно тут, — прошептал Макс, разглядывая сплетение ветвей над головой.

— Да ладно тебе! Обычный лес, старый, заброшенный. Никто сюда не ходит, вот и заросло.

— А птицы где? Тоже сюда не летают?

— Жара, попрятались. В деревне, вон, тоже, только под вечер расходятся.

Но заброшенным этот лес не был. Чем дальше, тем больше ребята натыкались на следы присутствия человека. Не сейчас, давно, много лет назад, но люди здесь явно бывали. Тут и там попадались покореженные и изглоданные коррозией листы металла, обрывки ржавой проволоки, куски бетона, вросшие в землю, едва видимые под слоем черной полусгнившей листвы. Каждой такой находке Витька радовался, будто это были письмена, оставленные теми, кто побывал здесь до них.

Наконец двое шедших сзади услышали торжествующий крик:

— Смотрите! Вот он, по-любому!

Перед ними, в невысоком холме, полускрытый кустами и бурьяном, зиял распахнутый настежь металлический люк. Не похож был на те, что закрывают входы в городские коммуникации. Выглядел больше и массивнее, соединялся петлями с железным кольцом, вмурованным в проглядывающий из-под мха бетон.

— Это он! Я знал, что он здесь!

— Вить, а может, не надо? Мне стра-ашно. — протянула Маша, но больше для проформы. Любопытство уже победило робость, щеки загорелись, идти назад просто так она была совершенно не готова.

— Не бойся ты! — сказал Витька, уже идя к люку. — Посмотрим и свалим, только сперва достанем что-нибудь интересное. Не зря же столько фигачили сюда!

Рассеянный свет не пробивал черноты внутри, освещая лишь с метр коридора – крутой уклон, уходящий куда-то под холм. В нос било сыростью, плесенью и ржавчиной, к которым примешивался незнакомый химический запах.

— Фонарик, — скомандовал Витька, и Макс полез в свой рюкзак.

Слабый и неуверенный луч заскользил по влажным стенам с лохмотьями краски, выхватил из тьмы какие-то тряпки и обломки. Пол, покрытый засохшей грязью, сменялся чуть дальше ступенями, ведущими в неизвестность.

— Погнали, братва! — Витька уже был внутри и готовился ступить на лестницу. Голос прозвучал слишком громко, отразился от чего-то в глубине и вернулся назад.

— Жаль, фотика нет! Ссыкуны деревенские могут не поверить! Да пофиг, трофеи притащим и всем по губе нащелкаем!

Макс, вздохнув, пропустил по-джентльменски Машку, и двинулся замыкающим.

***

Кольца винтовой лестницы – как в средневековом замке – вели будто к самому центру земли. Спуск показался Маше бесконечным. Кроссовки скользили по влажным металлическим ступеням, а от фонарика толку почти не было. Жидкий луч не справлялся с тьмой подземелья, вырывая из неё лишь ближайший участок ступеней, да испарину на бетонных стенах шахты. Второй фонарь Витька включать запретил, хотя и велел держать наготове. Становилось всё холоднее, и чем глубже спускались, тем сильнее химическая вонь преобладала над запахами сырого подвала. Ещё через несколько витков к букету добавился смрад тухлого мяса. Его ни с чем не перепутаешь. Так пахла собака, сбитая поездом, которую Витька с Максом как-то нашли по пути к реке. Труп собаки распух, почерневший язык и пустые глазницы облепили мухи, и Макса дважды вырвало, пока рыли яму, чтобы похоронить дохлятину.

— Фу, гадость какая! Чем это пахнет? — Маша закрыла нос рукой и отступила назад, наткнувшись на Макса.

—Да просто, сырость, — ответил он неуверенно. — Старое все, вот и гниет.

Лестница закончилась квадратной комнатой, из которой в разные стороны уходили три коридора. Витька выбрал ближайший и сразу шагнул под низкий полукруглый свод. Сам уже не особо хотел идти, но даже себе не признался бы в этом сейчас.

Под ногами хрустел мелкий мусор, коридор забирал всё правее. По правой же стороне, на одинаковом расстоянии друг от друга, располагались двери. По большей части закрытые – с набитыми через трафарет, но давно облезшими сочетаниями символов, чисел и латинских букв. Некоторые были распахнуты, а отдельные вовсе сломаны или выбиты вместе с косяками. Комнаты за такими оказались завалены полусгнившей мебелью, ящиками и ржавыми бочками. Все это покрывал густой слой пыли. Смотрелось уныло и скучно, но у Витька почему-то вдруг пробежали мурашки по спине, захотелось вытащить нож. Глянул на спутников, прочитал в их глазах отражение собственного страха, поморщился.

— Здесь что-то плохое произошло, - сказала Маша тускло, как во сне. – Что-то ужасное прям. Пошли назад?

— Без трофеев? Да фигушки! – Секунду назад Витька сам был готов предложить отход, но теперь уже поздно. Не уступать же девчачьему страху!

— Давайте хоть что-то найдем интересное, потом уже свалим! Жопой чую, оно тут есть! Идете, или я сам?!

Он двинулся дальше, не оглядываясь, и Маша поспешила следом – будто боялась остаться с Максом. Будто совсем не надеялась на него – это Макс осознал с обидной отчетливостью и пару секунд хотел развернуться, уйти, оставить их тут. Сплюнул и кинулся догонять.

За поворотом от коридора ответвлялся ещё рукав, и Витька, не раздумывая, свернул туда. Этот оказался короче. Оканчивался большой двустворчатой дверью, со стёклами, забранными металлической сеткой. Та в нескольких местах была порвана, а ниже виднелись глубокие царапины. Словно здесь прошлась гигантская когтистая лапа, разрывая металл и оставляя на нем глубокие шрамы.

— Что это, блин? — прошептал Макс. Он включил, наконец, свой фонарь и направил луч на вмятины, сделал шаг назад.

— Может, тащили чего? — предположил Витька, и сам понял, как глупо это прозвучало.

На бетонных плитах под царапинами, темнело пятно окаменевшей грязи в форме отчётливо различимой, распяленной пятерни с перепонками между пальцев. Химией тут воняло просто невыносимо.

—Что это за хрень? — Витек склонился над следом, потрогал его.

— Давайте вернемся!

— Правда, Вить, может, ну его?

— Хватит херь пороть! — рявкнул Витька. — Мы уже здесь. Почти пришли!

Он потянул одну из створок, и дверь поддалась. Вонь накрыла с головой, заслезились глаза и запершило в горле. Маша согнулась в приступе кашля, но Витька, не обращая внимания на товарищей, двинулся дальше. Перед ним в руинах лежал большой зал. Как и в других помещениях, все здесь было разгромлено и перевернуто, но по металлическим столам и чудом уцелевшим пробиркам, пучкам проводов, подобно лианам, свисавшим с потолка, становилось ясно — они действительно пришли. Это, похоже, был центр бункера, лаборатория.

Среди хаоса, в дальнем углу, куда почти не дотягивался свет фонарика, ожидали гостей все пропавшие из Пушкарских Выселок.

Наверное.

Опознать их сейчас было трудно: замотанных в коконы из сизой пленки, прилепленных друг к другу и к стенам, образуя жуткое, сочащееся слизью, гнездо. Оболочка не полностью скрывала трупы, то тут, то там из неё торчали части тел. Некоторые из них находились здесь так давно, что на высохших костях почти не осталось плоти, другие выглядели почти целыми. Вся эта конструкция, слепленная из гниющего мяса, вязкой студенистой жижи и складок оболочки, находилась в беспрестанном движении.

За спиной кричала и билась в истерике Маша, что-то громко говорил Макс, а Витек все завороженно смотрел и не мог оторваться. Наблюдал, как гнездо трескается, трещина раздвигается, а из нее лезет нечто невообразимое, что и словами описать нельзя.

Возможно, когда-то это было человеком. Но что же нужно с человеком сотворить, чтобы создать такое? Какие жуткие эксперименты могут так изуродовать конечности, сделав их непропорционально длинными и угловатыми, заканчивающимися тонкими когтистыми лапами? Голова существа, неестественно вытянутая к затылку, венчала тело, покрытое бугристой полупрозрачной кожей, сквозь которую просвечивала тёмная сетка вен. Три пары глаз, находящихся одна под другой, выпученные, как у глубоководной рыбы, не имели век, излучали тусклое, гнойно-желтое свечение, сочились первобытной яростью. Под глазами щерилась безгубая прорезь пасти, усаженной сотнями тонких, загнутых внутрь игл. От существа исходил тот самый резкий, химический запах, смешанный с запахом гнили.

Маша захлебнулась рыданиями, икнула и замолчала. Повисла тишина, нарушаемая лишь стуком когтей о бетонный пол. Витька застыл, фонарик плясал в его руке, выхватывая из тьмы фрагменты кошмарного зрелища. Монстр приближался. Рука Витьки, слепо шаря по поясу, нашла рукоять, и это отрезвило. Выхватил нож, хотел заорать, но вышло тихо и сипло:

—Ходу, Макс. Уводи Машку!

За спиной раздались быстрые шаги и отчаянный Машин крик:

— Витя-я!

—Заткнись ты уже, — пробурчал Витька, когда существо повернуло голову на звук хлопнувшей двери. Его многочисленные глаза шарили в поисках убегающей добычи. С пугающей скоростью, монстр метнулся к выходу.

В движении существо было ещё более кошмарным. Оно не бежало, а скользило, но так дергано и неестественно, что от взгляда на это начинали болеть голова и глаза. Все это сопровождал низкий, вибрирующий звук.

Витька, стряхнув наваждение, бросился наперерез твари, но та метнула одну из длинных конечностей, схватила и подтянула к себе. Звякнул выпавший нож. Витька еще пытался вырваться, дергался, задыхаясь от вони, но тварь держала крепко. Боль стала невыносимой. Такой, которую почти уже не чувствуешь. Весь оставшийся мир стал болью. Тело Витьки выгнулось, из носа и уголков рта потянулись тонкие струйки крови. Раздался тихий, влажный треск, и мальчишка осел в пятно света, отбрасываемое застрявшим в обломках мебели фонариком.

Тварь склонилась над телом, то ли рассматривая, то ли к чему-то принюхиваясь, потом заскользила к двери.

***

Макс бежал по коридору, таща за собой безвольную Машу. Пальцы у той были ледяными, как у покойницы. Последний крик Витьки настиг у поворота в коридор.

— Быстрее! Да шевели ты уже ногами!

Сзади скрипнула тяжелая дверь, в тишине подземелья раздался стук когтей о бетонные плиты пола. Макс тащил Машу, почти ненавидя за то, что нельзя ее просто бросить здесь. Не по-джентльменски, не по-пацански, не по-мужски… но ведь это шанс! Тварь отвлеклась бы на Машку, а он, Макс, успел бы выбраться! К теплу и свету! Жить дальше, а не висеть, замотанным в слизистую пленку! Никогда уже не увидеть зелени глаз, не коснуться косы, не услышать голоса… но мертвому это и так без надобности!

Неподвластные ему мысли всё рисовали картину спасения, а рука тянула и тянула медлительную, еле переставляющую ноги Машу. Костяной перестук когтей не стихал, но тварь не приближалась. Будто играла с ними, зная, что добыче не скрыться.

Коридор, наконец, закончился, впереди был длинный подъем по лестнице. Макс смертельно устал. Хотелось просто сесть на ступени, опереться на стену и закрыть глаза. Еще хотелось толкнуть Машу в грудь, смотреть, как подруга летит вниз спиной вперед, как её голова с косой ударяется об угол ступеньки и раскалывается, как жуткая тварь перекусывает тонкую Машкину шею. Наверняка – чтобы точно не надо было спасать. Чтобы не как Витек… не кричать так же жутко и обреченно!

Показалось, или шаги существа приблизились? Макс побежал изо всех сил, перепрыгивая сразу через несколько ступеней. Луч фонаря скакал, освещая лестницу под ногами. Позади пыхтела и топала как слон девчонка – а с виду такая легкая! Этот шум не давал расслышать продвижение монстра во мраке коридоров.

— Витька… — дыхание Маши сбивалось. Серьезно? Она хочет поговорить?

— Заткнись и беги! — сердце Макса готово было выпрыгнуть из груди.

Сколько витков было на гребаной лестнице, когда они спускались вниз? Сейчас их точно гораздо больше!

— Быстрее, Машенька, быстрее! — шептал он больше для себя самого и бежал, бежал вверх.

От свежего воздуха закружилась голова, когда они выскочили в коридор первого уровня. Впереди светлел выход, до него оставалось с десяток метров. Выбрались, выбрались! Макс ускорился из последних сил, рука онемела от сжавших ее пальцев Машки, а люк приближался слишком медленно. Как в кошмаре. Три метра… два… один…

Сзади защелкали когти, и он обернулся – увидел, как из лестничной шахты выпала тварь, повела глазами, метнулась вперед. Суставчатая конечность обвила Машины бедра, та завопила, задергалась, но руку Макса не выпустила. Он всё тащил вперед, преодолевал сантиметры, а тварь пятилась, и Машины пальцы держали Макса, как челюсти капкана. Жидкая грязь под ногами скользила, люк начал отдаляться.

— Ма-а-акс! — крик разрывал барабанные перепонки, —Макс! Держи меня-я-я! — В ее глазах плескалось безумие.

Тварь пропала из виду, дернула резко, тело девочки наполовину скрылось в шахте лестницы – ещё немного и Макс полетит за ней. Рука побелела от Машкиной хватки, так просто девчонку не стряхнуть.

Не погибать же им обоим!

Вторая рука еще сжимала фонарь и Макс начал бить его ребром по вцепившимся пальцам. Услышал, как треснули тонкие кости, Маша заверещала и отпустила, наконец.

Макс пополз к выходу спиной вперед. Услышал отчетливый влажный хруст, увидел, как Маша обмякла, глаза цвета зелени уставились в потолок. Потом голова с длинной грязной косой исчезла в проеме шахты.

Макс закричал. Пополз на карачках, рыдая, не оглядываясь, растеряв все мысли. Перевалился через порог и упал на землю. Здесь были звуки и запахи, был теплый ветер, дыхание леса, стрекот кузнечиков.

Здесь была жизнь!

***

Он не смог бы ответить, как добрался в тот вечер домой из леса. Не смог ответить на сотни других вопросов, которые задавали ему пару дней подряд. Потом приехали вызванные бабушкой родители, забрали в Москву, и события того дня стерлись из памяти, возвращаясь лишь изредка. Ночными кошмарами. В такие ночи он бился, кричал, просыпался в мокрой насквозь постели, наутро ехали с мамой в больницу за новым рецептом, и все налаживалось.

В Пушкарские Выселки больше не приезжал, проводя каникулы с родителями в Турции. Не приезжал и не хотелось.

Потом умерла бабушка. К тому времени Максу исполнилось двадцать пять, он окончил институт, работал в полиции, был слишком взрослым, чтобы бояться нелепых сказок времён детства. Бояться того, что привиделось – а оно ведь привиделось, без вариантов! На похороны выехали втроем, с отцом и плачущей мамой.

Деревню Макс не узнал. Пушкарские Выселки обветшали, уменьшились, и элеватора на горизонте не видать. Рухнул что ли, наконец? Или взлетел-таки в космос? Или вовсе, никогда его не было? Может, не только чудовище, но и Машка с Витьком – лишь герои кошмаров? Он так любил читать книжки, смотреть ужастики, сочинять – неудивительно, что надумал себе фальшивое детство!

Дождавшись, когда родители уснут, Макс тихонько вылез из окна, устроился на скамейке под яблоней и с удовольствием закурил. Налетевший ветер, стряхнул с сигареты пепел, листва над головой зашумела, пришла в движение, а ногам Макса упал какой-то предмет.

В свете поднесенной зажигалки блеснул корпус старого алюминиевого фонарика.

08.03.2026

Вдоль улицы протянулись ряды двухэтажных бараков. Выкрашенные жёлтой краской, они давно полиняли, облупились и пялились на гостей бельмами немытых окон. Ветер гонял листья и обрывки газет. Облезлый дворняга у крыльца грызла позеленевшую каменную булку.   

— Реально, дыра! – тот, что за рулем, провел ладонью по бритому затылку. – Тут еще живут?

Стекло поехало вниз, запуская в салон сырой осенний воздух, ругань и знакомую музыку. Дым сигарет с ментолом, пьяный угар качает…

— А че нет-то?! – ответил второй, неотличимый со спины от первого. – Бухают и всем довольны! Вован, ты уверен, что мы по адресу?

Он обернулся, явив Володе лицо, будто высеченное из камня: тяжелая челюсть, узкий лоб и потерявшиеся под бровями глаза. Лицо идола с острова Пасхи.

— Пацаны говорили, к ведьме очень серьезные люди ездят. Это сюда что ль?!

— Не ведьма она! — огрызнулся Володя, но тут же растянул губы в улыбке. – Обычная разводилка. Никто ей не предъявлял пока, вот и… пойду, короче.

Взял подмышку портфель и проворно выбрался из машины – такие ждать не любят. Амбалы, бычьё бессмысленное! Запахнул модный кожаный плащ, сунул руку в карман за сигаретами, но передумал. Покурит потом. Вдохнул сырую прохладу и решительно двинул к подъезду. Пес глянул вслед, но сразу же вернулся к своему занятию. За ближайшим окном что-то разбилось, завизжала женщина. Сладкоголосые парни с кассеты продолжали петь о превратностях отношений.

Дверь подъезда, скрипнув, открылась и тут же хлопнула вслед. Володю обдало густой вонью: застарелый табачный дым, кошачья моча, кислые щи, еще противное, не разобрать. Деревянные ступени заходили под каблуками. На стенах мат и отрывки из Святого Писания, на втором этаже картину дополнили плакаты. Примитивные, рисованные гуашью портреты женщины с цветами-ромашками на месте глаз. Зеленые волосы, благословляющие персты. Вокруг изображений – сотни надписей, вкривь и вкось, карандашами, фломастерами, чернилами. Просьбы и пожелания.

…Сестра скажи Христом Богом молю ликарство штобы Илюшу маего спасло апирация дорого…

…Исчерпал пути, господи, заплутал. Пью…

…Каво из нас с Анькой любит Саня…

…Пусть Мавроди бабло вернет пока не убили падлу...

Здесь Володя задержался. Вынул «Кодак», сделал несколько снимков в разных ракурсах: колоритные надписи, глаза-цветы, длинный коридор с четырьмя дверями. В другой день сюда не попасть, всё забито страждущими. Со всех концов едут. Сегодня пророчица отдыхает, по сведениям информатора – соседки Мани с первого этажа. Пришлось раскошелиться на пару бутылок «рояля», но от расходов никуда не денешься. Репутацию «акулы пера» в здешнем море нужно поддерживать.

— Твари Божьи поспешают всуе! — прочитал Володя очередную надпись, уже на самой двери. — Все-то теперь философы, все, сука, умные. Повылазили…

Накручивал себя как перед боем – изгонял тяжёлую муть, поселившуюся в животе где-то между желудком и печенью. Раньше такое случалось в беседах, чреватых проблемами – а сейчас чего? Атмосфера давит? Или взгляды громил достают даже через стену?

- Потерпите, падлы, - сказал Володя пустоте, нервно улыбнулся и вдавил затертую до блеска кнопку, и пустота отозвалась звонком, раз, второй, третий – чтоб сразу занервничали.

Открывать, впрочем, не торопились. После десятой по счету трели послышались шаркающие шаги, замок щелкнул, в щель высунулась неопрятная старушечья голова в платке. За головой вылезла шея, длинная, морщинистая и подвижная, словно голова жила отдельной от тела жизнью. Володю замутило.

— Здравствуйте, уважаемая! Владимир Ворсин, корреспондент газеты «Республика молодая», у меня к вам…

Бабка – хотя какая она бабка, всего-то пятьдесят – втянула голову, как черепаха в панцирь, и мощно дернула дверь. Прищемила мысок подставленной вовремя туфли.

— Вот это вы зря! С прессой надо дружить, мы четвертая власть, если вы не в курсе! Можем возвысить, а можем и в говнецо макнуть. Так напишу, не отмоетесь…

- Не пущу! — женщина снова дернула дверь, Володю накрыло тёплым духом несвежего белья. — Флора говорила, говорила, что явишься. Не пущу, ирод!

Туфли жаль, дорогие, в Москве брал. Обязательно царапина будет. Сжать бы сейчас тетке пальцы до хруста, чтобы завопила, зашлась в крике, но нельзя. Так дела не делаются.

- Ну, зачем же так, Вер Семеновна, я ж не злодей, не отморозок, я вашу дочку прославить могу! Настоящие деньги, не то, что сейчас! Хороший район, клиентура, связи! Я и листочек принес, как положено! Живой!

Уверенность и нахрап, без хамства, но с обещанием выгоды. Это всегда работает. Самые стойкие, хитрые и недоверчивые раскрываются и выдают сенсацию – ту, что, возможно, разрушит их жизнь. Приведет на скамью подсудимых, или в петлю. Эти победы Володя считал обязательной частью своей профессии, стоящей на страже Истины. А решать, что такое Истина, должны победители – мнение проигравших лохов никому не уперлось.

— Я знаю, что дочь ваша дома. У меня к ней важный разговор! — последнюю фразу Володя произнес на полтона ниже, для убедительности. Провел рукой по зализанным гелем волосам и протянул лист фикуса. Действительно, почти живой – полчаса назад сорвал в бухгалтерии редакции.

— Вашей дочери угрожает опасность, а я хочу помочь…

— Пусти его, раз пришел, — голос, донесшийся из глубин квартиры напоминал шелест листвы. У Володи засосало под ложечкой, но он вновь, пересилив себя, улыбнулся и переступил порог.

— На кой ты мне суешь? Ей отдай! Туда вон иди!

Комнат оказалось две. Володя прошел мимо залежей хлама, брезгливо коснулся засаленной ручки, но заставил себя толкнуть очередную дверь.

Остановился на пороге, впитывая всё сразу: тесноту, бедность, полумрак, душную парниковую атмосферу. Окна завешаны рваниной, с закосом под шторы – да и зачем нужен свет слепой? Очень много зелени: в горшках, в банках, в вазах, в стаканах. Цветы, ветки, листочки. И как до сих пор не загнулись в этом лишенном воздуха склепе?

Володя сунул свое подношение в ближайшую тару, к унылой еловой ветке и уставился на особу, занимавшую его мысли последние полгода.

Ему часто её описывали, но всё оказалось мимо.

Сестре Флоре было двадцать шесть. Волосы убраны в пучок под косынкой, уродливый шрам пересекает лоб, ввалившиеся веки закрыли усохшие глаза, но вот ниже… Пухлый рот с обветренными губами, линия подбородка переходит в длинную шею. Грубое платье не скрывает округлых плеч и высокой груди. «А бабенка-то сочная, жаль, что уродка. Впрочем, харю можно прикрыть. Или вообще сзади…».

Без разрешения выдвинул стул, потрогал брезгливо, уселся напротив хозяйки.

— Ну, здравствуй, Марина. Или Флора? Или, как в этих статейках – Новая Ванга? «Слепая прорицательница спасла детей от неминуемой смерти в лесу!» — процитировал с пафосом, даже рукой махнул, потом опомнился. — Может, подберем тебе другое имя? Ходячая Смерть? Слепой Жнец? Я ведь много чего про тебя знаю.

— И я про тебя, Владимир, — голос Слепой прозвучал тускло, а Володя опять ощутил неуют. Эта тварь знает, кто он. Какая падла слила?! Неужели Манька-пьянь?

— Значит, не надо тратить время на объяснения. Ты же понимаешь, зачем я здесь? — он через стол коснулся ее руки, и Флора-Марина вздрогнула.

— Боишься? Это правильно. Бойся. — Он взялся выкладывать из портфеля папки с документами. — Вот здесь про тебя до хера собрано, радость моя. Полгода работы и куча потраченных денег. Ты мне крупно задолжала. С чего начнем? Молчишь? Тогда давай по хронологии.

Он дернул завязки первой папки:

— Что тут у нас? Ага, 80-й год, июль. Пропадает одиннадцатилетняя дочь сельской учительницы. — На стол легли чёрно-белые фотографии, со всех лукаво улыбалась светлоглазая малышка.

— Девочку ищут три дня и находят на заброшенном молокозаводе. Её долго насиловали, забив рот её же трусами, потом, размозжили голову обрезком трубы и сбросили в канализационный коллектор. Проведя три дня среди мха и плесени, девочка чудом выжила. Везучая ты, Маринка. — Он поднял взгляд на собеседницу и отметил, как побелели костяшки сжатых кулаков.

— Насильников – соседа дядю Колю и его собутыльника – милиция быстро вычислила, но не нашла. Как сквозь землю провалились насильники. Девочка полежала в больнице, восстановилась, но полностью утратила зрение. Какая жалость! Едем дальше. Год 83-й, в лесу теряются туристы, а наша слепая впервые демонстрирует свой дар. — к фотографиям добавилась пожелтевшая газетная вырезка.

— Верить в такое у нас не принято, но туристов находят в указанном ею месте, а ясновидящая начинает обрастать первой клиентурой. Год 87-й. Мать Новой Ванги, как окрестил её народ, бросает работу, продает дом и едет в другой конец страны. Девочка отказывается от своего имени и просит отныне называть её Флорой. Позднее мать и дочь сменят не один город, пока не доберутся до нашей провинции. И всюду молва будет их опережать. Тут бы радоваться, но… Марин, а от чего вы убегали? Чего вам не сиделось?

— Глупость человеческая. – Слова выпали тяжело, будто камни, а лицо Флоры вдруг сделалось живым, почти красивым. – Бежим, суетимся, слепцы, а ведь истины вот они. Только узреть их можно лишь замерев.

— Истины? – Володя оглянулся на зелень вокруг. – Эти что ли? Так, хорош лабуду мне впаривать! Я не твой клиент, меня лечить не надо. Ты не ответила, но я продолжу. К концу 80-х репутация Флоры безупречна: находки детей, избавление от бесплодия, исцеления, судьбоносные предсказания. Наряду с обычными страждущими нашу пророчицу посещают сильные мира сего: сначала партийцы, потом коммерсанты и даже крупные криминальные авторитеты. И всем она умудряется помочь. Как ты их разводишь? Внушение, типа гипноза?

Где-то зазвонил телефон, за другой стеной набирал силу скандал, а снизу пэтэушницы с кассеты все вещали о любви к военным-красивым-здоровенным. Почувствовав дурноту, Володя вскочил и начал мерить шагами комнату.  Глаза привыкли к полумраку, он разглядел пятна плесени и незнакомые символы на обоях, комод, железную кровать с лоскутным одеялом. При каждом шаге под подошвами хрустело. Тараканы? Здесь бы убраться, а лучше спалить к чертям все вместе с хозяйками. Но не раньше, чем ему заплатят.

— Переходим к самому интересному. Девочка выросла и всё так же никому не отказывает. Лечит, ищет, спасает, но вот незадача – все чаще спасенным фатально перестает везти! Особенно тем, кто при бабле. Возможно, нищебродам тоже, но кто б их считал? Клиенты нашей Флоры гибнут в авариях, выпадают из окон, тонут в море. Кого-то травят жены, чьи-то глотки рвут любимые доберманы. А кто-то просто исчезает. Последних немерено. Был человек — и нет, как не было. Жертвы не связаны, а между визитом к тебе и смертью проходит достаточно времени, чтобы никто ничего не заподозрил. Кроме меня. — Володя вернулся к столу и открыл очередную папку.

— Вот тут, например, замгубернатора Тамбовской области господин Данилов. Ты лечишь его сына от наркотиков, а сам он травится метиловым спиртом. Это при полном-то баре прекрасного бухла! Случайность? Вот Павел Бутузов, он же – Паша Туз, коронованный вор из Поволжья. Замкнула проводка, сгорел в своём доме. Перед этим был у тебя и круто поднялся среди своих. Бизнесмен и ревнивец Мелиди, просто исчез из особняка любовницы… с кем работаешь, Флора? Развод или заказуха? В мистику я не верю, уж извини. – Он закрыл папку и снова двинулся вокруг стола. Мягко, будто хищник, сбивающий с толку жертву – ощущение было чертовски приятным.

— Я ж для тебя почти родной, мне можно открыться, да и выбора у тебя нет. Ты их опаиваешь? Гипнотизируешь? Они сливают подноготную, потом твои сообщники… Мариш, а убивать-то нафига? Свидетелей не любишь или, просто, кровожадная? Мстишь человечеству за отнятое детство?

Слепая слушала молча, лицо оставалось невозмутимым. Володя навис над ней, ладони легли на плечи, и те дрогнули. Что это? Животный страх? Отвращение? Мысль возбуждала, ноздри заполнил терпкий, смутно знакомый запах — смесь аромата и зловония. Чем она мажет свои волосы?

— Похер на этих лохов, но со мной так нельзя, — прошептал Володя и лизнул ухо под грубой косынкой. – Я подстраховался. Внизу ждет машина с двумя бойцами, а если вдруг подавлюсь тортом, то тебе, голуба, не поздоровится. Помнишь, как это было с тем соседом? Тебе понравилось?

Его рука скользнула по шее, нашла и сжала крепкую грудь. Девушку затрясло, она замерла, не пытаясь отстраниться. Володя завелся еще сильнее. Глубже вдохнув странный запах, различил вдруг, что волосы у Марины зеленоватые – как на рисунке. Красит для имиджа? Ладно, не время.

— По-омнишь, я знаю. В этот раз будет дольше и больнее, уж я заранее попрошу. А когда братве надоест тебя трахать во все дыры, вас с мамашей сожгут заживо. — Он снова сжал её грудь, стараясь нащупать пуговку соска. — Впрочем, это худший расклад, к чему о нем? Ты не дура, я тебе зла не желаю. Заплати, разойдемся миром, иначе я напишу статью, тебя закроют, а на «зоне» ты долго не протянешь. Друзья твоих клиентов тебя достанут.

Он нехотя выпустил грудь и вернулся за стол.

— Что скажете, Марина Ильинична? — спросил уже буднично, собирая бумаги. — Как договариваться будем? Возьмете в долю, и наша дружба станет только крепчать, или предложите единовременный платеж? Меня устроят оба варианта.

Слепая ответила сразу:

— Вы правы, Владимир. Все было не так, но главное вы угадали – в этих смертях повинна я.

Володя кивнул, забыв, что его не видят. Удержался, не выдал себя ликованием в голосе:

— Итак, вы готовы выкупить эти папки? Всего-то за… — он небрежно озвучил сумму. Не запредельно, но и не мало. Разумно. Если правильно рассчитал, то сейчас она поддастся — а дальше дело техники.

— Вы не оставили мне выбора, — сейчас ее голос-шелест показался Володе музыкой. – Но денег в доме нет. Приходите завтра, в это же время. Можете оставить людей у подъезда, если не верите.

— Оставлю, не сомневайся! — В наступившей тишине щелкнул замком портфеля, направился к двери почти на цыпочках – очень уж неприятно хрустело при каждом шаге. Соседи, похоже, устроили тихий час, ни музыки, ни скандалов, ни телефонных трелей. Тем лучше.

— Не обманите, Марина Ильинична, это не в ваших интересах. До завтра!

Прошел к выходу, огляделся в поисках бабки, но та провожать не вышла. Захлопнул дверь, принюхался. Смесь аромата и вони проникла за ним в коридор. Перебила все прочие запахи. Затих, будто вымер, барак. Володя запнулся на сломанной ступеньке, лупанул дверь ногой и успел сделать шаг с крыльца.

До того, как увидел всё.

Короб «лэндкрузера», дома в квартале и силуэты деревьев осели, расползлись, как недельный труп, зеленые, под ядовитым гнойно-зеленым небом.

Ненадежная почва расступилась, и нога ушла по колено, Володя упал и воткнулся руками в упругую массу похожую на мох. Забился, будто в трясине, пытаясь высвободиться, но встать уже не смог. Изумрудные нити обвили плащ, притянули к поверхности, защекотали по шее, заползли под штанины, прошлись по лодыжкам прохладно и жгуче, будто щупальца медузы. Он закричал, и пересохший язык моментально сделался шершавым, в горле запершило. Нос еще дышал, втягивая заражённый спорами воздух. Смесь гниющей органики и цветочного аромата.

На крик ответили: мшистый холмик слева дернулся, повернул знакомое лицо. Выпучил полные страдания глаза, в которых не осталось мыслей. Идол с острова Пасхи походил теперь на вырубленного из дерева, позеленевшего от столетий забвения славянского божка, обреченного вечно кормить этот мир своей жизнью.

— Ыыым! — промычал Идол. Все вокруг пришло в движение. Зашевелились другие холмики, распахнули заросшие рты, загудели, завопили на разные голоса. Где-то там надрывался педофил дядя Коля, в такт ему подвывал друган – Володя не мог их увидеть, но чувствовал, ощущал остатками разума, как и прочих.

Этих были десятки. Убийцы, насильники, подлецы — все те, кого Флора годами приносила в жертву этому миру в обмен на свою жизнь и свой дар. Недостойные, выполотые умелой рукой садовника и пересаженные сюда, в этот странный и страшный растительный мир, чтобы стать перегноем и дать жизнь новым побегам.

Володя все понял. Он плакал, покрывался мхом, прорастал, сливался с ними воедино, становясь частью славного мира, где никто никуда не спешит.

Вдыхая знакомый смрад «Ленинграда», в котором пары алкоголя смешивались с клубами дыма, потом разгоряченных тел, запахом пудры и спермы, Женька морщилась и думала давно набившую оскомину мысль: «Это и есть твой ад, Господи!». Ни в какой ад она, конечно, не верила, и вся эта поза уставшей от жизни столичной интеллектуалки была лишь частью рабочего имиджа и, немного, данью диплому филфака, который пылился где-то на полке, среди лет уж сто нечитанных книг. Хотелось надраться, так, чтобы блевать в туалетной кабинке клуба, но, во-первых, декадентские размышления об этом возбуждали сильнее, чем сам процесс, а во-вторых, было тупо не на что. Денег хватило на вход и на одну водку с соком, ее-то Женька и посасывала, стараясь не делать больших глотков, чтобы растянуть на подольше.

Чертова конкуренция. Блондинки, брюнетки, рыжие… Столица манит, обманывая обещанием жизни как в рекламе шампуня, и они слетаются как мотыльки на огонь. Рано или поздно, каждая оказывается здесь, на мясном рынке. Ночь-две потерпеть — и можно закрыть просроченную квартплату, оплатить детсад и купить, наконец, тот тональник из журнала. Телки призывно улыбались, поправляли волосы, принимали зазывные позы. Лица, ноги, сиськи — ярмарка плоти, тщеславия и дырок на чулках, замазанных лаком для ногтей. Лица разные, мысли — одни и те же. Посимпатичнее и посвежее снимали клиентов в «Метелице» и других клубах внутри Садового. Для таких как Женька существовали многочисленные «Ленинграды».

Свет стробоскопов выхватывал из темноты оскалы, застывшие в попытке забыть самих себя. Бит долбил, выбивая дрожь из позвоночника. Знакомый официант, пробегая с подносом, улыбнулся Женьке, и она кивнула в ответ. Ночные жители видели друг друга насквозь и блюли негласный договор невмешательства, но правда заключалась в том, что здесь всем на всех было плевать.

Смесь паленой водки и бодяжного сока, выдаваемая барменом за коктейль, подходила к концу. Если Женьке не повезёт, то домой она поедет зайцем, на трамвае с двумя пересадками. На поездку в метро наскрести уже не выйдет. А завтра что? Жопа…

—Что вы пьёте? Можно вас угостить? — Женька кивнула, привычно улыбнувшись. Лишь бы теперь не сорвался.

Представился Марком. Мужик как мужик. Лысоватый. Лет сорока или чуть больше, в таком свете трудно определить точнее. Помятый какой-то, но одет дорого. Когда достал кошелек, чтобы расплатиться, Женька заметила в нём увесистую пачку купюр. Через час они смеясь ловили бомбилу на безлюдной в это время ночи Песчаной улице.

Отправив кавалера в душ, Женька отхлебнула вискаря из бутылки и перекрестилась по привычке. В бога она верила ещё меньше чем в ад. Ад, как ни крути, чертовски красивая метафора, а бога просто нет. Это Женька уяснила крепко. Все, что ей удалось увидеть за десять лет работы на улице, не укладывалось в представление о мире, управляемым добрым и справедливым боженькой. А если бога нет, тогда все позволено? Достоевский у Женьки валялся на той же полке, что и диплом. И, как и диплом, тоже ни разу ей не пригодился. Достав из лифчика бумажку с заранее растолченными таблетками, она аккуратно ссыпала порошок в виски, обтерла горлышко и потрясла бутылку. Теперь главное самой не хлебануть.

Мужиков Женька ненавидела. Раньше, ещё на трассе, худенькую и ладную Женьку брали часто. В иную ночь по шесть-семь раз отъезжала. На каких только извращенцев не попадала. Одни субботники чего стоили. Потом решила — хватит. Её не жалели, и она жалеть не станет. Очень ко времени в аптечке бабки, у которой Женька снимала комнату, обнаружился пузырёк клофелина. Женька взяла его без зазрения совести, бабка ещё купит, у неё наверняка есть рецепт, а для неё, Женьки, это шанс.

В этот раз пошло как по маслу. Клиент накатил стакан и поплыл. С кухни перебрались на диван. Женьке пришлось снять лифчик. Пока Марк жадно лапал грудь, её мутило от запаха чужого одеколона, смешанного с перегаром, но Женька терпела. Совсем невыносимо стало, когда он полез целоваться. Слюнявый рот скользнул по шее, оставляя липкую дорожку, нашарил и впился в сосок. Рука копалась между её бёдер, не сумев одолеть молнию на джинсах. Женька замерла, прислушиваясь к волнам омерзения, которые накатывали одна за другой, накрывали с головой, ударяли в лицо горячей кровью, набирали силу, грозясь стать цунами, которое сметет барьеры самообладания, выплеснется наружу, и Женька обезумев, не в силах больше выносить этих вялых рук и насилующего рта на своём теле, вскочит, схватит бутылку, и начнет бить, бить, пока не пробьет череп, пока кровь, ошметки скальпа и месиво из мозгов не зальют кремовую кожу дорогого дивана… Марк обмяк, придавив своей тушей Женьку, забившуюся меж подушек. Выбравшись, она застегнулась и впервые осмотрелась вокруг.

Квартира была не из бедных. Первым делом Женька забрала деньги из кошелька. На такое она даже не рассчитывала — что-то около тридцати тысяч рублей, месяц жизни без этой грязи, если экономно. Золотые часы с запястья клиента Женька прихватила тоже. В ящике письменного стола в кабинете обнаружилась котлета стодолларовых банкнот. Дальше она искать не стала, ей и этого выше крыши.

Вернувшись в гостиную за сумкой, не удержалась, подошла плюнуть в жирную рожу разлегшегося урода. Что-то было не так. Лицо Марка синело на глазах. Разве так должно быть? Разве клофелин даёт такую побочку? Поборов страх, Женька потрогала его шею, пытаясь нащупать пульс. Пульса не было. Вытряхнув сумку на пол, она отыскала зеркальце и поднесла к почерневшим губам. Марк был мёртв.

«Что делать?» — Женька заметалась по комнате. — «В скорую звонить? Мусорам? Закроют же! Сука! Надо собраться. Взять себя в руки и подумать. Вот ведь попала! Звонить нельзя. Уходить. Быстрее. Сууука, отпечатки! К чему я здесь прикасалась?»

Схватив полотенце, соскользнувшее с бёдер мертвеца, Женька побежала по квартире, вытирая все, что попадалось ей на глаза. Последней она вытерла ручку входной двери. Прикрыв дверь, выбросила полотенце в мусоропровод и, не дожидаясь лифта, побежала вниз. Ловить тачку у дома побоялась и долго плутала по тёмным дворам, пока не вышла на светлый, как днем, Ленинский проспект.

Дома накатила, не чувствуя вкуса, три полных стакана водки. Деньги и часы спрятала. Для этой цели, не доверяя бабке, Женька давно прорезала дыру в матрасе, устроив нехитрый тайник. Уснула с рассветом и спала беспокойно, ворочаясь и постанывая.

Солнце, пробиваясь сквозь вытертую ткань штор, окрашивало сумрак в болезненно-желтый. В лучах дымились пылинки. Было поздно, давно за полдень. Хозяйка квартиры второй месяц тряслась над помидорной рассадой где-то на даче под Раменским, а студенты, снимавшие вторую из трёх комнат облезлой квартиры, разъехались на каникулы. Никто не ворчал под дверью и не громыхал кастрюлями на кухне, квартиру заполнила тишина. Проснувшись, Женька вспомнила события прошедшей ночи и некоторое время лежала, пялясь перед собой, пытаясь сообразить, случилось ли это с ней на самом деле или привиделось в тяжком алкогольном сне. Голова гудела, язык и горло высохли, во рту будто кто-то сдох. Шея затекла от неудобного положения — Женька умудрилась заснуть на чем-то твёрдом и неудобном. В бок тоже что-то упиралось. Повернув голову, она заорала и в один прыжок вскочила с кровати.

Труп Марка лежал на боку поверх одеяла, откинув одну руку. На этой-то руке и проснулась Женька. Синее лицо распухло. Из открытого рта торчал кончик серого, будто вареного, языка. С языка что-то капало, и на подушке уже образовалось тёмное пятно. Мертвец буравил Женьку слепым, в молочной пелене, взглядом.

Чего-то подобного стоило ожидать. Она, Женька, не из тех, кому жизнь делает подарки. Всегда, когда ей в чем-то начинало фартить, фарт оборачивался феерическим пиздецом. Как в тот раз, когда, приятные с виду, ребята отвалили за неё и ещё трёх девчонок по штуке, обрадовали. Но потом привезли в сауну, связали всем руки, бросили в бассейн и делали ставки на ту, которая выплывет. Женьке тогда повезло, она сразу потеряла сознание и пошла ко дну, её попинали для проверки, а под утро выбросили в трубе под дорогой с телами мёртвых подруг. Очухавшись, Женька выползла на дорогу, где её подобрал дальнобой. Полученные деньги не покрыли штрафа, выписанного ей сутером за две недели прогулов. Такие подлянки были вполне в стиле написанного ей на роду.

Два дня ушло на то, чтобы распилить труп и расфасовать части тела по пакетам. В эти дни Женька не спала, поддерживая силы дешёвой водкой, заимствованной из запасов бабки, и сигаретами, которые Женька курила одну за одной, пытаясь перебить металлический привкус крови на языке. Кости хрустели, визжала ножовка, Женьке казалось, что весь дом слышит эти звуки, и она включила MTV, выкрутив звук на максимум. Сложнее всего пришлось с головой и кишками. Голова никак не хотела отделяться от шеи, вопреки обещанному в иностранных фильмах, а склизкие кишки так и норовили выскользнуть из пакета, в который их запихивала Женька. Сбегав в магазин, она вернулась с тремя бутылками «Доместоса» и несколько часов драила ванну от кровавых подтёков. Ещё день убился на поездки в электричках. Решив не рисковать, Женька разбросала части трупа по всему ближайшему Подмосковью.

Вымотанная и обессиленная, Женька хотела одного — упасть и уснуть. Но страх остаться одной в квартире, где она разделывала Марка был сильнее усталости, и кое-как помывшись и приведя себя в порядок, Женька поехала в «Ленинград». Чтобы не возвращаться домой, так, не за деньги, согласилась пойти с назойливым малолеткой. Лицо парня покрывали вулканические прыщи, а изо рта жутко воняло, и Женька старательно уворачивалась от мокрых поцелуев, пока юнец елозил сверху. Наконец, герой-любовник кончил и захрапел, отвернувшись к стенке. Женька поплакала немножко и уснула.

Проснувшись, ещё не успев открыть глаза, почувствовала смутно-знакомый острый запах. Затылок упирался в твёрдое, а ноги касалось что-то ледяное и липкое, Женьке не хотелось знать что именно. Комнату наполнял гнойный свет, сочащийся сквозь горчичные бабкины шторы. Женька смахнула назойливую муху, норовившую усесться ей на лоб. Она опять была у себя дома. Рядом, прильнув как любовник, лежал целый и невредимый труп Марка.

За прошедшие три дня Марк изменился. Закрытые глаза запали, лицо окончательно почернело, нос заострился. От шеи до паха, через ввалившуюся яму живота, протянулся уродливый, грубо сметанный рубец. Под истончившимися до прозрачности тёмными губами угадывались очертания сшивавших их толстых нитей. От трупа удушливо несло формалином и ещё какой-то гадостью. Над кроватью жужжа кружили мухи. На этот раз орать Женька не стала.

Одевшись, она выбежала на улицу, прыгнула не торгуясь в первую же остановившуюся машину, доехала до вокзала, где села в электричку. За десять с лишним лет, что Женька не была в Устиново, деревня почти вымерла. Дед вопросов не задавал, натопил баню, и Женька смыла с себя запах мертвеца, пропитавший её кожу и волосы.

Уснуть мешала тишина. После гула Москвы, на который со временем перестаешь обращать внимание, деревенская тишина оглушала. Женька ворочалась без сна, вставала, выходила покурить во двор, смотрела на звездную россыпь, которую в городе не разглядеть за электрическим маревом, и никак не могла понять, что же ей делать дальше? Потом все же уснула, сморенная усталостью от нервного напряжения и убаюкивающим поскрипываньем старого дома.

Вместо рассветного петушиного крика, будившего Женьку по утрам, когда она девочкой жила в деревне, во дворе надрывалась сигнализация. Сонный голос матерился в окно, второй с ленцой отбрехивался. Солнце не успело подняться над крышами девятиэтажек, и в комнате было темно. Запах формалина перебивал смрад гниющего мяса. Простыня под Женькой намокла — с трупа натекла целая лужа жижи, испускающая зловонные миазмы. Волосы слиплись от клейкой сукровицы, сочившейся из пор, обнимавшей Женьку руки Марка. Черты его лица ещё больше заострились, глаза запали куда-то внутрь черепа. Блестящую от влаги кожу покрывали синюшные трупные пятна.

Женька встала. Ухватив мертвеца за руку, на которой только что спала, с силой дернула и стащила тело Марка на пол. Перевернув матрас, нащупала прорезь в обивке и достала свои сокровища. Собрала сумку, побросав самое необходимое. Долго копалась в телефонной книге, перебирая номера. Сделала несколько звонков. Сходила в душ. Долго стояла под горячей водой, намыливалась и до боли терла себя мочалкой, стараясь смыть липкую вонь прилипшую к коже. Вызвала такси. Заехала по одному адресу, потом по второму. В кассе Казанского вокзала взяла один купейный до Сочи. Не потому что ей хотелось в Сочи, Сочи было первым, что пришло в голову. Мать перед смертью часто вспоминала, как беременная ей, Женькой, отдыхала в Сочах. А Женьке, вот, не довелось…

Отправления ждала тут же, в привокзальном кафе, глуша три в одном с привкусом жженой резины.

Поезд набирал скорость, увозя Женьку из Москвы. Ей удалось удержаться и не уснуть все тридцать три часа, проведённые в дороге и ещё трое суток уже в Сочи, в гостинице. Потом стимуляторы, купленные через знакомую проститутку по дороге на вокзал, закончились, и Женьке стало страшно, что она присядет на краешек стула и уснет, а потом… И Женька ушла бродить по городу. Так прошёл ещё один день.

К вечеру, когда отдыхающие, утомленные купанием, разошлись пить вино в прибрежные кафе и орать песни в караоке, Женька пришла к морю. Присела на минутку вытряхнуть попавший в кроссовок камешек, засмотрелась на солнце, тонущее в темном море, и не заметила как заснула.

Вокруг были только кромешная тьма и густая, хоть ножом режь, обволакивающая вонь. От вони слезились глаза, перехватывало горло, желудок сжимался в спазмах. Женька попыталась поднять руку, чтобы зажать нос и не вдыхать этот отравленный смрадом разложения воздух, но рука с глухим стуком ударилась о какую-то преграду. Женька попробовала снова, ощупывая пространство вокруг себя. Сверху и с боков руки упирались в мягкие стенки. Как же это? Кто-то, пока она спала, переложил её в ящик? Женька заметалась, пытая определить размеры своего узилища. Каждый глоток воздуха отдавался болью в груди, Женька закашлялась, и ее вырвало. Под спиной при каждом движении хлюпала вонючая масса. По телу что-то непрестанно ползало и шевелилось. Рука наткнулась на холодное и склизкое. Женька отдернула руку и заплакала. Склизкое походило на голову мертвеца. Это не ящик, поняла Женька, это гроб, который она делит с трупом. Слезы высохли. Нащупав сигареты в кармане джинсов, Женька закурила. Зажигалка на мгновенье осветила содержимое гроба — гниющее лицо совсем рядом с её, Женькиным, копошащихся личинок в волосах покойника. Огонек вспыхнул и тут же погас. Нет смысла беречь воздух, решила Женька, нет смысла плакать. Молиться тоже смысла нет. Некому молиться. Бога нет, потому что все позволено.

Принесли нам мертвеца,

Час прошел - открыл глаза.

Два прошло - уже сидел,

Три - кого-то там заел.

Детская считалка

Мишка сидел и раскрашивал фотографии.

Когда все ушли, оставив его одного, Мишка заскучал. Найдя в облезлом комоде распухший от старых фотографий альбом, он долго разглядывал серьёзные лица незнакомых людей. Потом, решив, что все они оттого такие грустные, что живут в сером безрадостном мире, достал набор цветных ручек и приступил к делу.

Чтобы освободить место для деды, круглый дубовый стол, накрытый ажурной скатертью, сдвинули в угол, к окнам. Так стало даже лучше — можно дольше не зажигать свет. Гроб с дедушкой, обитый малиновой плюшевой тканью, поставили на составленные в ряд кухонные табуретки посередине комнаты. Из точно такого плюша был занавес в кукольном театре, куда Мишку с группой из садика, водили на новогоднее представление. От этого сам гроб и вся комната выглядели празднично и торжественно.

Часы пробили восемь раз. Мишка отложил ручку с зелёной пастой, которой раскрашивал поле за спинами у трёх обнимавших друг друга за плечи дядек. Обошёл комнату, стараясь держаться ближе к стенам и не смотреть на страшного старика в гробу, ещё недавно бывшего его дедой. Чтобы дотянуться до выключателя, Мишке пришлось передвинуть тяжёлое кресло с торчащим из дыр поролоном. Щелкнул выключатель. Зажглась и загудела тусклая лампочка, не прикрытая абажуром. Вокруг лампочки тут же закружили возникшие откуда-то как по волшебству мухи. Тем же путём Мишка вернулся на своё место у стола и взялся за дело.

За плинтусом шуршала мышь. С дверцы шифоньера упала простыня, прикрывавшая зеркало. Там, в зеркале была такая же комната с малиновым гробом, мальчиком, сидящим за столом и тьмой дверного проёма. Тьма в дверном проёме зеркальной комнаты качнулась и выплеснулась фигурой высокой худой старухи в черном, до самых глаз замотанной платком. В руках старухи белел пакет из Пятёрочки. Старуха пересекла комнату, подошла к зеркалу с той, другой стороны, перешагнула, как через порог, и оказалась уже здесь, в одном пространстве с притихшим Мишкой. Впрочем, внимания на него она обращала не больше, чем на жужжание мух, которых становилось всё больше и больше.

Старуха подошла к лежащему в гробу старику. Наклонилась, разглядывая того и будто к чему-то принюхиваясь. Потом, прошуршав пакетом, достала из него огромную мертвую рыбину. Рыбина жутко воняла. В её пустых глазницах — это Мишка видел даже со своего места — копошились жирные белые черви. Узловатыми пальцами с острыми кривыми когтями, старуха вырвала кусок из гнилого рыбьего живота. Завоняло ещё сильнее. Разжав беззубые челюсти покойника (дедовы зубы, хранившиеся в стакане, завернули в белую тряпицу и сунули в изножье гроба, под покров), чёрная старуха сунула склизкий комок рыбьих кишок в тёмную пропасть мертвого рта. Выпачканной в рыбьей слизи рукой, старуха взялась за дедов подбородок и захлопнула челюсти. На подбородке осталась налипшая чешуя. Мишке показалось, что шея покойника дернулась. Старуха оторвала следующий кусок и вновь вложила в яму рта. Выпавшие из этого куска личинки застряли в серой щетине. На это раз Мишка был уверен — деда глотает угощение, вложенное ему в рот старухой. Кормление мертвеца длилось долго, очень долго. И все это время Мишка не шевелился и даже не дышал. Наконец, старуха зашуршала пакетом, пряча рыбный скелет, и ушла обратно в зеркало, откуда явилась.

Из углов набежали тараканы, облепили нижнюю половину дедова лица, образовав рыжую, отвратительно поблескивающую, беспрестанно движущуюся бороду. Часы пробили полночь.

В окно, у которого сидел Мишка, тихонько поскреблись. Рука Мишки замерла над фотографией. Спустя несколько мгновений оглушительной тишины поскребывание повторилось, сменившись постукиванием в деревянную раму. Там на улице кто-то точно знал о Мишке и о том, в какое окно нужно стучаться. Звук повторился, а потом пространство под окнами завыло, заскулило, запричитало на разные голоса. Стены дома сотрясались от прикосновений неведомых рук или лап. Соскользнув со стула, Мишка залез под стол, надеясь скрыться от непрошенных гостей под кистями связанной бабой Нюрой скатерти. Баба умерла до рождения Мишки, знал он её лишь по рассказам папы и дедушки. Знал, что она любила курабье, Красную Москву, вязать и долго болела прежде чем взять и умереть. Портрет бабы Нюры лежал сейчас перевернутым вниз лицом на комоде. Мишка сделал это первым делом, как только остался один. Ему всегда казалось, что женщина на фотографии пристально следит за каждым его, Мишкиным, шагом.

Сколько он просидел под столом, Мишка не знал. В какой-то момент задремал и ему приснился сон из прошлого. Снилось ему, они как всей семьёй — мама, папа, он сам и даже пушистая Мурка — приехали к живому деде на летние выходные. Взрослые жарили шашлыки, а он, Мишка, рвал клубнику с грядки и тут же её, немытую, ел. Во сне ему было вкусно, от этого голодный Мишкин живот недовольно заурчал, и Мишка проснулся. За окнами было тихо.

Стараясь не издавать звуков, Мишка вылез из под стола и подошёл к окну. Слегка отодвинул занавеску и одним глазком выглянул наружу. С той стороны на него глядела омерзительная бледная рожа с белыми, будто вываренными глазами и острыми ушами торчащими в стороны. Рожа плотно вжалась в стекло, расплющив об него нос с вывернутыми наружу ноздрями. Мишка вскрикнул и отшатнулся. За спиной, в центре комнаты скрипнуло.

Обернувшись, Мишка окаменел от ужаса. Скрипели табуретки и непослушные окоченевшие суставы ерзавшего в гробу мертвеца. Дед выпростал руки из-под белого покрывала и шарил ими, ощупывая бортики гроба. Ухватившись за них, мертвец подтянул негнущееся, деревянное тело и сел, глядя перед собой. С жутким костяным скрежетом повернулась голова. Голова повернулась отдельно, как у ожившего вдруг манекена, тело же осталось в прежнем положении. Зрачки покойника, затянутые молочной плёнкой двигались вразнобой, ощупывая взглядом стены комнаты. Наконец, прекратив хаотичные вращения, нашарили Мишку и застыли на нем. Челюсть мертвеца отпала и из образовавшегося провала, обметанного светлым налётом, раздалось хриплое бульканье. Губы не шевелились, но откуда-то из глубин дедова тела раздался надтреснутый звук, сложившийся в два слова:

—Пииить... Дай пииить...

Откуда-то Мишка знал, что дед не сможет подняться из гроба и дотянуться до внука, но всё же обмер от нахлынувшего ужаса. Мертвец не успокаивался, голос, требующий питья, креп, отражался от стен и звучал уже со всех сторон.

— Пиииить! Пиииить! Пиииить!

Когда Мишка почти уже сдавшись от отчаяния, решил напоить старика, и будь оно что будет, на дворе прокукарекал петух. От этого неестественного, почти механического звука, деда всхлипнул, кулем повалился обратно в гроб и затих.

До рассвета ничего не происходило, а потом голод мучавший Мишку стал совсем невыносимым. Бросив недораскрашенную фотографию строгой дамы с высокой прической (в неё Мишка добавил цветочков), Мишка украдкой, мелкими шажками подошёл к изножью гроба и отбросил кружевное, с вытканным изображением Храма Христа Спасателя, покрывало, хранившее бурые отпечатки маленьких ладошек. Взобравшись на придвинутое кресло, Мишка ощерил мелкие острые зубки и с урчанием впился в дедово бедро. Мяса на бедре оставалось ещё достаточно, а ниже колен торчали сухие обглоданные косточки. Деда был вкусным, хоть слегка и отдавал речной тиной.

С шифоньера, легко, в один скок, спрыгнула пушистая Мурка. Покружила, потопталась, устраиваясь поудобнее, зевнула и вонзила острые клыки в заострившийся жёлтый нос покойника.

По всей округе выли дворовые псы.

Большая часть амбара была отведена под зерно. Ещё не убранное в мешки, оно золотилось в утренних лучах, проникающих сквозь распахнутую настежь дверь. В углу, за низкой дощатой перегородкой сохла картоха. На крюках, вбитых в бревенчатые стены, висела конская упряжь, стоял верстак с инструментом и небольшая наковальня — амбар свой Фрол строил под любую потребу. Чего Фрол предусмотреть никак не мог, так это того, что амбар ему пригодится как узилище для диавола.

Сам Фрол, здоровый молчаливый бобыль тридцати шести годов, сидел на чурбаке у верстака, точил косу и прислушивался к стукам, перемежавшимся царапаньем, доносившимися с сеновала на чердаке. Тварь, запертая в домовине под ворохом душистого свежего сена, никак не хотела утихнуть. Звуки эти тревожили, заставляя Фрола то и дело посматривать в тёмный проём, в котором терялся вверх лестницы.

Скрипнула доска порожка.

—Не угомонился? — Митроха застыл на пороге, не решаясь войти в амбар.

—Скребет.

—Серафим сказал, если шуметь не перестал, лапы ему прибить.

—Как прибить? — поднял голову от косы Фрол и впервые взглянул на гостя.

—Серафим сказал к стенкам. Чтобы, значит, не шумел.

—Не по-людски как-то. Может, вожжами скрутим?

—Серафим предупреждал, что ты так и решишь. Сказал: «Передай Фролу, слово моё твердо. Коль не сумливается в вере, слова того ослушаться не посмеет»

—Да как же это? К чему?

Митроха решился наконец, вошёл и притворил за собой дверь.

—Кто мы с тобой, чтобы воли старца ослушаться? В яму хочешь? Бери гвозди и айда.

Чердак хранил накопленное за лето тепло и медовый запах луговых разнотравий. Фрол отгреб в сторону сено, обнажив струганый сосновый гроб, какие хранили на чердаках все жители Новой Воли. Крышка гроба выгибалась и вибрировала, не рассчитанная на беспокойного жильца. Поддев топором удерживающие скобы, Фрол отвалил крышку, и скудный свет, сочащийся из запыленного слухового окна, осветил лежащего внутри. Диавол был мелкий, ростом с десятилетнего пацана, и зелёный как травяной лягух.

Ожидая, что тварь выпрыгнет на них из домовины как тряпичный чорт из табакерки, которыми торговали цыгане на ярмарке в Иркутске, Фрол покрепче перехватил обух. Прыгать диавол почему-то не стал, так и лежал, подогнув тонкие суставчатые ножки, и сложив на груди короткие лапки, руками их язык у Фрола, назвать не поворачивался, оканчивающиеся четырьмя длинными пальцами без ногтей. Несоразмерно большая, лобастая голова, напрочь лишённая волос, соединялась с тщедушным тельцем жидкой шеей и была куда шире покатых плеч. «Как он такую бошку носит?» — в который раз удивился Фрол. Нос у твари отсутствовал напрочь, заменённый складчатой щелью, вместо рта — беззубая прорезь, а изо лба торчали самые настоящие рога, но не козлиные, каких ожидаешь от чорта, а мягкие, кожистые, с округлостью на конце, как у жирафы с картинки в потрепанной Азбуке, спаленной старцем на площади. За эту Азбуку и ещё пару книжек из рюкзака пришлого охотника, помершего в сторожке, Фрол был сечен плетьми и два месяца просидел в земляной яме. Вид у существа был сам по себе отталкивающий, но в том, что в гробу лежит настоящий диавол убеждали глаза твари — громадные, выпуклые как у кузнечика, непроницаемо чёрные, с синими огоньками, пляшущими где-то на дне этой бездонной черноты. Взгляд их был воистину ужасен. Фрол ощутил, как волосы зашевелились у него на загривке, и осенил себя двуперстным крестом. Митроха повторил вслед за ним.

—Давай уже, Фролушка . Чего замер? Мочи нет смотреть. Давай кончать с этим.

—Берись за лапу и придержи.

Отрезной гвоздь без труда прошил тонкую гуттаперчевую плоть и вонзился в сосновую доску, выйдя остриём с внешней стороны. Из под квадратной шляпки гвоздя выступила синяя, мерцающая кровь. Тварь не сопротивлялась, смирившись с участью или замышляя какие-то каверзы, Синие огоньки в выпученных зенках вспыхнули пуще прежнего. Стараясь не заглядывать в узкую морду диавола, Фрол торопливо приколотил оставшиеся конечности и задвинул крышку домовины. Загнал на место скобы, взял вилы, закидал гроб сеном.

—Не пойму, а в сено-то зачем зарывать?

—Слишком уж много, Фролка, ты вопросами задаешься. Знать надоть так. Наше дело маленькое. Старцу виднее, как диавола побороть — святой человек. Прав он, не изничтожил ты в себе ересь до основания, не изжил. Сумлеваешься все. А чего тут сумлеваться?

Спровадив Митроху, Фрол присел на колоду. Достав кисет с махрой, скрутил толстую козью ногу, закурил и прислушался. С чердака не доносилось ни звука. Фрол сплюнул под ноги горькой от махры слюной. На душе было паршиво.

По скиту выли собаки.

***

Диавола споймали в тайге. Три дня тому, возвращаясь через Подкаменную Тунгуску с дальней пасеки, где обустраивали ульи на зимовку, услышали мужики шевеление в малиннике. Было б дело летом, вопросов бы не возникло — мишка озорует, но на дворе стоял сентябрь, и делать медведю тут, в малиннике, было нечего. Решили посмотреть, может зверь какой забрел, в хозяйстве, знамо дело, мясо лишним не будет. Вскинув ружья пошли в обход, раздвигая, начавшие облететь, густые заросли. Надежды на добычу не оправдались, и через полчаса мужики смотрели, почесывая лбы, на невиданную доселе зелёную пучеглазую тварь, которая ко всему передвигалась на двух задних лапах, а передними умудрялась подавать им какие-то знаки. Тварь решено было взять с собой в скит. Староста скита — святой старец Серафим, веривший, что времена, выпавшие ему в удел, последние в протяжении человеческого рода — сразу определил в твари диавола, явившегося во плоти смущать умы верующих, вводить в соблазн и отвращать от святой веры. Диавола он положил сжечь в святой праздник, а до поры заковать в домовину и упрятать на сеновал в самом крайнем к тайге амбаре. Крайним как раз выходил амбар бобыля Фрола. На всех, вступавших с сношение с диаволом, старец наложил жестокую епитимью.

***

Стояла ранняя сибирская осень, когда прозрачный до хрустальности воздух уже пропитан легкими ароматами тлена, дни ещё теплые, а ночью дорожная грязь схватывается ломкой, хрустящей под сапогами, корочкой узорчатого льда. Хорошая пора. Тайга стоит нарядная, будто дает полюбоваться собой напоследок перед тем, как укроется двухметровой пуховой периной снегов и затихнет, уснет на полгода до весны. Что-то надвигалось. Это чувствовали притихшие куры на насестах, беспокойно поднимали носы, нюхая ветер, жались к крыльцу лайки. Улицы были пусты. Замер скит в ожидании великих потрясений. И те не заставили себя долго ждать.

У молельного дома три раза ударила старая корабельная рында, созывая народ к собранию. Посреди площади уже установили столб, обложив хворостом. Поодаль лежали, сваленные в кучу сырые осиновые дрова. Из дверей молельни вышел святой старец Серафим, перекрестив толпу сельчан, взвыл:

—Боже, милостив буди мне, грешному, — собравшиеся на площади согнулись, отдавая земной поклон. — Создавые мя, Господи, и помилуй мя. — и снова площадь пришла в движение, кланяясь в пояс. — Достойно есть, яко воистину блажити тя Богородице, присно блаженную и пренепорочную, и Матерь Бога нашего. Честнейшую херувим и славнейшую воистину серафим, без истления Бога Слова рождьшую, сущую Богородицу тя величаем…

Фрол, не думая, клал поклоны в привычных местах. Мысли его занимали столб с поленницей и тварь, распятая в домовине: «Если тварь воистину диавол, то неужто позволит так запросто себя спалить? А если не диавол, тогда кто? Не дикий зверь, ясно, отродясь у них в тайге такого зверья не водилось. Да и ходит о двух ногах, разум в глазах. Безьян из книжки про путешествия, так же спаленной старцем, тоже был о двух ногах, но и на безьяна тварь не похожа. Нет, не зверь это. Тогда кто? Неужто не ошибся Серафим? А приколотить себя дал? Не похоже на диавольские-то происки…»

—Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, — частил Серафим и спины послушно гнулись, кладя новые и новые поклоны. — И ныне и присно и во веки веком, аминь. Господи помилуй, Господи помилуй, Господи благословиии!

Жестом старец подозвал к себе мужиков, помогавших при службах, отыскал глазами и кивнул Фролу. Нехотя Фрол подчинился.

Пошли к амбару, выволокли на свет божий домовину, с распятым внутри чудищем, при всем народе сняли крышку, чтобы каждый мог подойти, полюбоваться, а то и плюнуть в горящие нечестивым адским огнём зенки искусителя. Гвоздей вынимать не стали, рвали так, орошая дерево гроба и истоптанную землю синими брызгами густой юшки. Если у кого и оставались сомнения, при виде света, испускаемого кровью демона, они развеялись.

Пока вязали к столбу, обкладывали дровами и пускали красного петуха, диавол не издал ни звука. Вращал огромной башкой и лупил проклятые зенки, часто мигал, опуская и поднимая вновь тонкую плёнку, бывшую у него заместо век. Горел плохо, шипел и плавился, издавая страшный, неслышанный доселе смрад.

Когда на месте костра остались тлеющие уголья, Серафим извлёк из сумы медальон из яркого голубого металла на таком же снурке и, перекрестившись, закинул его туда, где жар ещё лизал головешки горячими языками пламени. На раскалившейся докрасна поверхности медальона проявились письмена и закорючки, металл зашипел, пошел пузырями и с громким хлопком лопнул. В ту же минуту земля заходила ходуном под ногами у собравшихся. Залаяли, как взбесившись, все собаки разом. Из тайги донесся протяжный гул, заставивший всех слышащих схватиться за голову. У иных пошла носом кровь. Кто-то упал на колени. Из-за дальних сопок вставало новое темное солнце. Оторвавшись от Земли, оно замерло на секунду и растеклось нестерпимым сиянием, заставившим вскипеть глаза у всех, кто его узрел. Белый огонь хлынул на землю, стирая с лица земли тайгу и Новую Волю, навсегда выжигая все на сотни километров вокруг.

Рок эбаут

Рок эбаут

Москва украшена к Первомаю, на домах полощутся красные знамёна и транспаранты. "Мир! Труд! Май!" Сейчас молодежь смотрит на такое свысока, но если разобраться, что ещё человеку надо? Живи, работай, радуйся жизни и мирному небу, встречай весну, дыши полной грудью. Иначе и быть же не может. Почему этого должно быть мало? Почему человек всегда хочет больше? Бабушка рассказывала, как в войну хлеб из опилок и картофельных очисток пекли, да и того в волю не было. Сейчас всего в избытке, но нужна, оказывается, ещё и свобода быть собой. А как это — быть собой? Вот я, Гошан, иду по весенней Москве куда ноги несут, разве я не свободен? Или я чего-то не понимаю?

Жёлтые фонари отражаются в реке. Река замерла как полотно из чёрного стекла и совсем не похожа на бурлящую, с пенными водоворотами, какой она была тогда, тридцать первого марта. Нахожу то самое место, трогаю перила. Синеволосая останавливается рядом. Она давно уже идет поодаль, оставляя на асфальте мокрые рифленые следы крохотных ботиночек. Честно сказать, никогда вот так не гулял с девчонкой по вечерним улицам. Всегда представлял, как это будет. Думал, что наберусь смелости, приглашу Светку. Мы будем долго сидеть рядом в электричке, сходим в кино и пойдем гулять. Я куплю мороженого, а потом возьму её за руку. Но и так хорошо, хоть я и не могу взять за руку синеволосую или даже поболтать. Привык к ней. Раньше боялся её прихода, а теперь боюсь, что она больше не придет.

Смотрю на воду, облокотившись на ограждение моста. Девчонка становится рядом и тоже смотрит вниз, потом машет ладошкой прямо перед моим носом.

—Ты че? — спрашиваю. Она нетерпеливо топает ножкой. Что-то хочет мне сказать, но не может. —Хочешь, чтобы я прыгнул?

Отрицательно качает головой. Злится, что не понимаю. Кивает куда-то себе за спину.

—Идти? Туда? — строит рожицу, мол, ну, наконец-то, дошло и одновременно — как можно быть таким дебилом?

—Ну, пошли, — соглашаюсь. И мы идем.

С моста спускаемся на Дмитрова, сворачиваем в какой-то переулок, петляем по дворам. Переулки пахнут прибитой дождем пылью, а дворы сиренью и тополем. Синеволосая идет быстро, нетерпеливо оглядывается, торопит, я едва за ней поспеваю.

Из подворотни слышатся чьи-то голоса и глухие удары. Девчонка ныряет туда, в арку, освещённую тусклой, забранной в сетку, лампой, и я вбегаю следом.

На асфальте, согнувшись пополам, лежит тощий пацан в косухе. Над ним трое. Один пинает стонущее тело, норовит попасть в голову. Другой присел на корты, выворачивает карманы пацана. Третий достаёт гитару из чехла и уже собирается на неё прыгнуть.

—Богатенький Буратино. Пятнадцать сорок. Гуляем, братва! — сидящий заканчивает пересчитывать деньги, сует их в карман брюк и хлопает лежащего по щеке: — Ты ж не против, нет? Делиться надо. — Продолжает он обыск.

—Эй, пацаны, — окликаю я. У меня от такой картины, аж переворачивается всё внутри, — Нехорошо втроем-то на одного. Неправильно как-то.

—А те чё? Больше всех надо? Гуляй куда шёл.

Парни старше меня, им лет по восемнадцать-девятнадцать. Тот, что с гитарой вообще амбал. Ну так-то и я не из мелких. Внутри закипает злоба.

—Оставьте пацана.

—Ты вообще кто такой? Смотрю, тебе сегодня уже прилетело? Иди мимо, целее будешь. — Амбал бросает гитару и подходит ко мне.

—Я никто. Гошан из Люберец. И ты мне не указ.

—Это ваши сегодня фашиков на Пушке разогнали? Красавцы!

—Наши, — говорю, — а теперь ноги в руки и ходу.

—Дак ты ж любер! — к разговору присоединяется тот, который только что шмонал избитого нефора. — А это, — он показывает пальцем на лежащего, — это металлист. Вы же против них.

Да, я любер. И мы не против металлистов, но этого я, конечно, объяснять им не буду. Мы против нечисти и мрази, которая расплодилась по всей земле и позорит страну. Да, нам не нравятся те, кто хочет выделяться на общем фоне, думая, что для этого достаточно обвешаться железками и орать тупые лозунги. Но ещё больше нам не нравятся те, кто втроем на одного в тёмной подворотне, кто топчет упавшего, а потом выворачивает карманы поверженной жертвы. И мне не о чем больше с ними говорить. Иначе и быть не может. Мельком замечаю мою синеволоску, склонившуюся над окровавленным нефором, подмигиваю ей и бью первым.

От первого же пропущенного удара расходится порез на брови, и глаз заливает кровью. Вытирать некогда, их трое, и я не успеваю уворачиваться. Бью, и воришка оседает на землю у мусорных баков. Из темноты тянется бледная мокрая рука и вытирает кровь с моего лица. Второго бью головой в переносицу, и он опирается о кирпичную стену арки. Третий, амбал, достаёт нож. Пытаюсь выбить и не успеваю. Чувствую резкую боль в боку, потом становится горячо. Свет фонаря пляшет, асфальт резко надвигается на меня. Я отключаюсь.

Из темноты меня выдергивают удары по лицу. Низ живота тянет, будто мои кишки медленно наматывают на какую-то катушку. Надо мной склонилось пацан с сосульками намокших в крови волос. Тормошит меня, по щекам текут слезы.

—Слышь, любер, ты это, потерпи. Не умирай. Сейчас скорая приедет. Ну, я тебя прошу, только не умирай. — Надо же, не убежал. Скорую вызвал.

Мне очень холодно, одежда напиталась какой-то влагой.

Рядом с волосатиком прямо на грязном асфальте сидит девчонка. Глаза грустные-грустные. Пытаюсь улыбнуться и прошептать:

—Не ссы, малая, прорвемся. — Но онемевшие губы не слушаются. Мне жаль, что я не знаю её имени. Отключаюсь.

—Наташа, меня зовут Наташа. Вставай, чего разлегся? — голосок звенит как колокольчик.

Открываю глаза. Лежу на какой-то заросшей мелкими синими цветами поляне. Светит солнце, птицы поют и все вокруг такое яркое-яркое и праздничное. Встаю, оглядываюсь. За цепью невиданных цветущих деревьев сверкает вода. Наташка берёт меня за руку, рука у неё теплая, нежная и такая маленькая, что мне страшно сжать пальцы и нечаянно её раздавить.

—Побежали? — спрашивает она, лукаво склонив голову к плечу.

И мы бежим к воде. Скидываем по дороге одежку и ботинки, оставшись в одних майках. Вода теплая и прозрачная, мы резвимся и дурачимся, а когда надоедает идем собирать землянику. Потом приходит вечер. Солнце опускается за вершины сосен на дальнем берегу, мы с Наташкой сидим рядышком и она рассказывает мне всякое, чего я никогда не знал и о чем не задумывался. Спим на поляне с синими цветами, укрывшись моей курткой, а утром опять идем купаться. Так проходит день за днём, и я счастлив. Это не какие-то там пузырьки, а бурный горный поток, который пронзает насквозь, вымывая все ненужное, оставляет после себя упоительную радость.

Однажды я засыпаю на поляне, а просыпаюсь в другом месте. Здесь тоже солнечно. Свет заливает комнату, отражаясь от белых стен.

—Наконец-то. — надо мной склонился усатый мужик в белом колпаке. Врач, понимаю я. — С возвращением, Георгий. Тебя уже заждались.

Дверь открывается и в палату вваливается целая толпа. Здесь все — мамка, Аленка, Бык, ребята из качалки, Светка и даже какой-то тощий волосатый чертенок. Волосатого никто не гонит, и я вспоминаю, что это тот пацанчик, что вызвал скорую и уговаривал меня не умирать. Мамка суетится, поправляет мне одеяло, Бык, как водится, ржёт, рассказывая, как они все вместе пять дней караулили в больничном коридоре, их гнали, они ни в какую, потом смирились. Нефор, хотя, какой к черту нефор, свой уже пацан, Егор, за что-то благодарит. Вот дурак человек — жизнь мне спас и благодарит! Все ребята радуются, говорят что-то, перебивают друг друга. А Наташки нет, и я откуда-то знаю, что больше она не придет. Я буду скучать, но ей хорошо там, где она сейчас находится. А потом случается чудо. Когда все ребята расходятся, Светка остаётся.

—Сходим в кино, когда поправишься? — предлагает она.

А я молчу, смотрю на неё и лыблюсь как дурак. Тогда она нагибается и целует меня, касаясь рыжей челкой. Я вижу её глаза рядом с моими, они зелёные с золотистыми искрами, а губы у Светки пахнут земляникой. Внутри лопаются щекотные пузырьки, совсем как в бокале с шампанским. И пусть это не горная река, но в этом мире для счастья достаточно и их. Я ничего не понимаю про себя и других, не знаю, что ждет впереди, но уверен, что жить мы будем теперь по-новому. А иначе и быть не может.

Конец