Трактат о лунатиках⁠⁠

Или Разговор с человеком, который всё знает точно

Рассказ седьмой из сборника «Записки брата Адемара»

---

Предуведомление, которое автор счёл необходимым

Есть особого рода удовольствие в том, чтобы беседовать с умным человеком, который ошибается. Не с глупым — с глупым скучно, и ошибки его предсказуемы, как кашель в начале зимы. Именно с умным, образованным, добросовестным, который ошибается красиво, методично, двадцать лет подряд, — и при этом всякий раз приходит к выводам, внутренняя логика которых безупречна.

Брат Теодор из Тура был именно таким человеком.

---

Глава I. В которой двое застрявших путников обнаруживают друг друга

Осенний дождь начался около полудня и к вечеру уже не обещал прекратиться: он просто стал частью мироздания, как горы и грех. Постоялый двор у развилки дорог набился путниками — теми, что ехали на юг и передумали, и теми, что с юга добрались только досюда и дальше пока не торопились. Под одной крышей обнаружились купец с тюками размокшей парчи, три паломника с видом людей, которые зарекались, да не зареклись, вдова мясника, судя по виду — не слишком убитая горем, и двое монахов, не знакомых друг с другом.

Брат Адемар — невысокий, незаметный, с виду похожий скорее на деревенского счетовода, нежели на доминиканца, — расположился у самого очага с чашей тёплого вина и книгой, которую не читал. Книга была предлогом: в пространстве, населённом незнакомыми людьми, он имел обыкновение сначала слушать.

Второй монах занял противоположный угол, но ненадолго. Угол оказался сквозным: стена за ним дышала холодом, как незакрытый погреб. Монах поморщился, подобрал рясу — тёмно-серую, с чернильным пятном на рукаве, — и пересел к огню.

— Позволите? — спросил он с учтивостью человека, привыкшего к монастырской трапезной, где спрашивают разрешения даже передать соль.

— Разумеется, — сказал брат Адемар, не поднимая глаз от книги.

Некоторое время сидели молча. За окном дождь деловито перебирал крышу. Купец в дальнем углу спорил с трактирщиком о цене сена. Паломники молились шёпотом, но как-то вразнобой, так что молитва звучала негромким разноголосым жужжанием.

— Вы читаете? — спросил незнакомый монах. Голос у него был тот особый, лекторский — ровный и чуть поставленный, каким привыкаешь говорить в аудитории, где тебя должны слышать все.

— Делаю вид, — честно признался брат Адемар, закрыл книгу и убрал её в суму. — Брат Адемар. Из монастыря Святого Бенедикта.

— Брат Теодор. — Собеседник слегка поклонился, не вставая. — Из Турского Сен-Мартена. Еду в Пуатье.

— Я в Бержерак. Если дорога не передумает.

— Дорога в такую погоду передумывает чаще, чем следовало бы, — согласился брат Теодор и поднял руку, подзывая мальчишку-слугу. — Вина? Я угощаю. У меня сегодня был удачный день — библиотекарь в Периге дал мне переписать три редкие хроники. Никак не могу утешиться, что вынужден остановиться.

Брат Адемар посмотрел на него с тем тихим интересом, который умел прятать за ничего не выражающим лицом.

— Что за хроники?

— О, — и брат Теодор оживился — не показушно, а так, как оживляется человек, которому есть о чём говорить и наконец появился слушатель. — Это связано с моей работой. Я заканчиваю трактат. Восемнадцать лет.

— Это долго.

— Это необходимо. — Теодор принял вино, пригубил, поставил. — Видите ли, вопрос, которым я занимаюсь, требует большой доказательной базы. Нельзя выдвигать теорию, не собрав достаточно свидетельств. Ошибки от поспешности — это болезнь схоластики.

— Солидарен вполне, — сказал брат Адемар. — И что же за вопрос?

Теодор помолчал секунду — не от нерешительности, а, кажется, от привычки выстраивать изложение. Потом сказал:

— Луна. Вернее — её влияние на разум.

---

Глава II. В которой излагается теория, имеющая двадцать лет за плечами и одну незамеченную щель в фундаменте

За этим последовало полчаса монолога, которые брат Адемар выслушал с нерассеянным вниманием. Теодор говорил хорошо — ясно, без лишних цветов, с примерами. Чувствовалась порода многолетнего преподавателя.

Теория состояла в следующем. В ночи полнолуния в лечебницах для умалишённых — таких в крупных городах насчитывалось уже с десяток — наблюдается значительное нарастание беспокойства среди содержащихся. Смотрители трёх заведений дали Теодору подробные свидетельства. Некоторые из них вели наблюдения уже несколько лет. Данные совпадают. Латинское слово *lunaticus*, заметил Теодор с удовольствием, недаром происходит от *luna* — предки умели называть точно.

Кроме того, Теодор собрал хроники случаев: тот, кто был спокоен в иные дни, в полнолуние рвался из цепей. Та, кого держали в покое, в такие ночи принималась кричать. Гален рассуждал о влиянии небесных тел на влажность тела человека. Авиценна упоминал луну в контексте меланхолии. Совпадение авторитетов и практических наблюдений — это, по мнению Теодора, достаточное основание для выводов.

— И каков вывод? — спросил брат Адемар, когда Теодор наконец сделал паузу.

— Полная луна вызывает обострение умопомешательства. Через сырость, по всей вероятности — луна насыщает воздух влагой, а влага усугубляет дисбаланс гуморов. Это согласуется и с наблюдениями, и с теорией.

— Понятно. — Брат Адемар взял свою чашу, не спеша отпил и поставил обратно. — Разрешите задать несколько вопросов?

— Конечно, — сказал Теодор с готовностью. Было видно, что вопросов он не боится — человек, проработавший тему восемнадцать лет, привык к любым.

---

Глава III. В которой задаются вопросы, начинающиеся невинно

— Смотрители трёх лечебниц давали вам свидетельства. Они сами вели записи — или рассказывали по памяти?

— Двое вели записи. Один рассказывал.

— Хорошо. Те двое, что вели записи, — как именно они записывали?

Теодор сложил руки на столе.

— Я попросил их описать ночи полнолуния: сколько пациентов проявляли беспокойство, какого рода, как долго.

— Только ночи полнолуния?

— Ну да. Меня интересовало именно это.

Брат Адемар кивнул медленно, как человек, занёсший что-то в памяти.

— А новолуние? Или, скажем, середина цикла? Они описывали эти ночи тем же образом?

Теодор открыл рот, закрыл. Что-то в его лице сдвинулось — едва заметно, как первая трещинка в льду, которую ещё не видно, но под ногой уже чуть иначе скрипит.

— Нет. Я не просил их об этом.

— Понятно, — сказал брат Адемар ровным голосом — без торжества, без подтекста. Просто: понятно.

Молчание длилось достаточно долго, чтобы в него уместился треск поленьев и далёкий смех купца, наконец сторговавшегося с трактирщиком.

— Вы хотите сказать, — произнёс Теодор медленно, — что в другие ночи могло происходить то же самое.

— Я хочу задать вопрос: а что если происходило? — Брат Адемар чуть развёл руками. — Вы смотрели в одну сторону. Это разумно, когда знаешь, что искать. Но именно поэтому мы не можем знать, что оставалось в той стороне, куда не смотрели.

Теодор долго смотрел на огонь.

— Это неудобное замечание, — сказал он наконец.

— Согласен. Но я не думаю, что вам следует его игнорировать.

— Почему нет? — спросил Теодор — и, судя по тону, это был подлинный вопрос, а не риторика.

— Потому что если в другие ночи беспокойство не меньше, а вы записывали только полнолуние — вы подтвердили связь там, где её, возможно, нет. Или, точнее, — Адемар поставил чашу, — она есть, но иного рода, нежели вы думали.

---

Глава IV. В которой разговор делается серьёзнее, а тема становится тоньше

— Допустим, — сказал Теодор после некоторого молчания, — что я неправ в методе. Но данные трёх смотрителей совпадают. Независимо друг от друга.

— Вы уверены, что независимо?

— Они не знакомы между собой.

— Это не одно и то же, — мягко возразил брат Адемар. — Они могли слышать об этой теории из других источников. Или — что ещё интереснее — просто разделять общее убеждение о луне, которое в народе весьма распространено. Вы сами сказали: *lunaticus* — слово старое. Смотритель, знающий, что в полнолуние бывает хуже, будет внимательнее именно в эту ночь. Он заметит то, что в другую ночь пропустил бы, не ожидая.

Теодор потёр лоб — жест не раздражения, а думания.

— Значит, их внимание само по себе не независимо.

— Ожидание меняет наблюдение, — согласился брат Адемар. — Это не упрёк смотрителям. Это свойство всякого наблюдателя, включая меня и вас. Именно поэтому нужно смотреть не только туда, где ожидаешь что-то увидеть.

Паломники в углу закончили вечернюю молитву и принялись ужинать. Вдова мясника поспорила с кем-то о подушке. Дождь снаружи стал тише, но не остановился — просто набрал ленивую равномерность надолго засевшего завсегдатая.

— Хорошо, — сказал Теодор, и в голосе его появилась та особая нотка, которую брат Адемар слышал у учёных людей, когда те переходят от защиты к честному разбору. — Предположим, что с методом есть проблемы. Но у меня есть ещё один аргумент, который вы пока не затронули.

— Слушаю.

— Яркость луны. В полнолуние ночи светлее. Пациенты хуже спят. Недосыпание, как известно, обостряет всякое расстройство. Это механизм, не просто совпадение.

Брат Адемар посмотрел на него с тем искренним интересом, который всегда немного обескураживал собеседников — слишком неподдельный, чтобы быть лестью, слишком внимательный, чтобы быть равнодушием.

— Это очень хорошее замечание, — сказал он. — Лучшее из всего, что вы сказали сегодня вечером.

Теодор выпрямился — чуть настороженно.

— Почему вы так говорите?

— Потому что это уже другое утверждение. — Брат Адемар поднял палец. — Первое ваше утверждение было: луна влияет на разум через влажность воздуха. Второе — яркость луны мешает сну, а недосып обостряет болезнь. Это разные механизмы. И, что важно, второй поддаётся проверке значительно лучше.

— Каким образом?

— Если дело в яркости — то облачная ночь полнолуния, когда луны не видно, должна быть спокойнее, чем ясная. А ясная ночь накануне полнолуния, если луна почти полная, — почти такой же беспокойной. Вы проверяли что-нибудь подобное?

Теодор помолчал. Потом ответил с прямотой, которая обнаруживает хорошего учёного именно тогда, когда ему неудобно:

— Нет.

— Тогда у вас есть объяснение, которое звучит убедительно. Но убедительность объяснения — не то же самое, что его верность. Есть третье.

---

Глава V. В которой возникает третий и самый занимательный вопрос

— Третье? — Теодор поднял брови.

— Вот какой опыт я предлагаю вам мысленно провести. — Брат Адемар устроился поудобнее — по всем признакам, он забыл о дожде и дороге и сейчас находился именно там, где ему было интересно. — Представьте, что луна ни на что не влияет. Вообще. Ни через влажность, ни через яркость, ни через какой-либо иной путь. Никакой связи нет. Как тогда выглядело бы ваше исследование?

Теодор смотрел на него молча.

— Ну, — сказал он наконец.

— Вы попросили смотрителей описывать ночи полнолуния. Они описывали. Беспокойные случаи запоминаются лучше, чем спокойные, — это свойство памяти, не злой умысел. Смотритель, ожидающий беспокойства, его замечает — и записывает. Смотритель, не ожидающий ничего в прочие ночи, замечает меньше. В итоге записи о полнолунии полны происшествий, записи об остальных ночах — скудны. Сравниваешь: полнолуние явно хуже.

— При этом в действительности никакой разницы нет, — медленно произнёс Теодор.

— При этом в действительности никакой разницы нет. — Брат Адемар кивнул. — Я не утверждаю, что разницы нет. Я говорю: ваш метод не позволяет её увидеть, если она отсутствует. А метод, который даёт одинаковый ответ вне зависимости от того, что верно, — не очень надёжный метод.

Теодор взял свою чашу, поставил. Взял снова. Поставил. Это был жест не тревоги — скорее человека, который думает руками.

— Это, — сказал он наконец, — весьма неудобная мысль.

— Я знаю. Простите.

— Нет. — Теодор покачал головой. — Не надо прощения. Мне восемнадцать лет никто этого не говорил.

— Возможно, никто не думал. Или думал и не решился.

— Или я не слушал, — сказал Теодор тихо — и в этой короткой фразе была та редкая честность, которая требует больше мужества, чем любое публичное признание.

Брат Адемар не ответил ничего. Иногда лучший ответ — дать слову отстояться.

---

Глава VI. В которой разбирают корреляцию и причину, а также вспоминают про свечи

Огонь в очаге осел и стал тише — красноватые угли без языков пламени. Трактирщик, зевая, добавил поленьев. Снаружи дождь наконец принял решение и перешёл в тихое шелестение: может, кончается к утру.

— И всё же, — сказал Теодор, снова обретая тот лекторский тон, каким говорят о деле. — Допустим, яркость — реальный механизм. Допустим, я провожу новое исследование и нахожу: в ясное полнолуние беспокойства больше, в облачное — не больше, чем в обычную ночь. Это подтвердило бы связь.

— Да.

— Тогда что не так с моим нынешним трактатом?

— С самой связью, возможно, всё в порядке, — сказал брат Адемар. — Не в порядке с объяснением. Луна делает людей безумными через влажность воздуха — это одно. Яркий свет мешает спать, недосыпание обостряет болезнь — это другое. Первое звучит мистически, второе поддаётся проверке шторами.

— Шторами?

— Ну, — Адемар легко пожал плечами, — если дело в свете — занавесить окно. Если беспокойства станет меньше, вы нашли причину.

Теодор смотрел на него так, как смотрят на очевидную вещь, которую восемнадцать лет не замечали рядом с собой.

— Это... очень простая проверка.

— Лучшие проверки обычно простые. — Брат Адемар чуть наклонил голову. — Сложность часто означает, что мы объясняем, а не проверяем.

— А влажность воздуха нельзя так же проверить?

— Гораздо труднее. Влажность воздуха нельзя убрать шторой. А свет — можно. Это само по себе говорит кое-что о том, какое объяснение лучше поддаётся изучению.

Теодор помолчал. Потом сказал:

— Вы говорите, как будто вопрос объяснения важнее вопроса связи.

— Не важнее. Следующий. Обнаружить, что два явления идут рядом, — это первый шаг. Понять, почему, — второй. Перепутать их и объявить первый шаг ответом — это ошибка, которую совершают даже очень умные люди. — Пауза. — Особенно умные, пожалуй.

— Почему особенно?

— Потому что умный человек умеет быстро найти объяснение, которое звучит убедительно. И затем убеждение в убедительности объяснения заменяет ему его проверку. — Брат Адемар сделал небольшой жест рукой — не указующий, а скорее обозначающий нечто в воздухе. — Это, если угодно, одна из опасностей острого ума.

— А что же тупой ум?

— Тупой ум просто повторяет то, что слышал. Острый изобретает новые причины. Но если причины не проверять — острота ума только увеличивает скорость движения в неверную сторону.

Теодор негромко засмеялся — коротко, почти против воли.

— Это жёстко.

— Это применимо ко мне в той же мере, — сказал брат Адемар без всякой скромной интонации — просто как факт. — Я задаю вопросы другим, потому что сам склонен к той же ошибке. Мне помогает внешний наблюдатель. Жаль, что мне самому такой попадается нечасто.

---

Глава VII. В которой Теодор задаёт один вопрос в ответ, и это, пожалуй, самый важный момент вечера

— Позвольте и мне спросить, — сказал Теодор.

— Прошу.

— Вы занимаетесь тем, что задаёте людям вопросы об их убеждениях. Это ваш метод. — Пауза. — Вы уверены, что ваш метод верен?

Брат Адемар посмотрел на него с тем выражением, которое можно было бы назвать удовольствием.

— На сколько из десяти, если угодно?

— Если угодно.

— На семь, — сказал Адемар, немного подумав. — Пожалуй, на семь.

— А что с тремя?

— С одним — я не знаю, не ошибаюсь ли в своей уверенности, что вопросы лучше ответов. Есть люди, которым нужны ответы. Есть ситуации, где вопрос — роскошь, которую нельзя себе позволить. Я не всегда умею это чувствовать. — Он чуть помолчал. — С двумя другими — я не уверен, что мой метод работает так, как я думаю, а не так, как я хотел бы думать. Я наблюдаю случаи, когда разговор помогает. Случаи, когда не помогает и человек уходит — я помню хуже. Возможно, потому что помнить их неприятно. Это та же ошибка, в которую попали ваши смотрители.

Теодор смотрел на него без слова.

— Это честный ответ, — сказал он наконец.

— Это единственный ответ, который я могу дать.

За окном дождь окончательно решил остановиться и остановился — тишина после него была особенная, немного звенящая, как тишина после долгого звука. В углу вдова мясника уже спала, прикрыв лицо чепцом. Паломники тоже угомонились.

— Брат Адемар, — сказал Теодор медленно, — если я переделываю исследование правильно — сколько, по-вашему, это займёт?

— Это зависит от того, сколько лечебниц вам удастся охватить и насколько аккуратно смотрители согласятся вести записи. Если каждую ночь, по одной мерке, — три года, пожалуй. Не меньше.

— Три года. — Теодор прикрыл глаза. — К тому времени мне будет пятьдесят шесть.

— Зато в пятьдесят шесть у вас будет трактат, который не удастся опровергнуть таким же вечерним разговором, как этот.

— Это утешительная перспектива, — сказал Теодор — неопределённым тоном, из которого нельзя было понять, иронизирует ли он или говорит всерьёз.

— А скажите, — добавил брат Адемар чуть тише, — восемнадцать лет, которые вы уже потратили: они впустую?

— Я об этом думаю, — ответил Теодор медленно. — Если мой трактат неверен...

— Ваш трактат, возможно, выдвигает неточное объяснение. Но за восемнадцать лет вы собрали данные о трёх лечебницах. Вы разработали способ задавать вопросы смотрителям. Вы нашли трактат Галена, где он ошибся, и объяснили, почему вам кажется, что он ошибся. Вы написали восемнадцать лет назад трактат, который вам казался верным, — и сегодня вечером за два часа обнаружили в нём изъян. Это всё ценность. — Пауза. — Двадцать лет — не впустую, если они научили вас, что делать следующие двадцать.

Теодор долго молчал.

— Восемнадцать, — поправил он тихо.

— Восемнадцать, — согласился брат Адемар с тем же серьёзным видом.

---

Глава VIII. В которой составляется план и происходит кое-что неожиданное

Когда трактирщик начал гасить свечи в дальнем конце зала, они ещё сидели у огня — уже с новой чашей (на этот раз Адемар угощал) — и набрасывали на вощёном листке Теодора нечто вроде плана.

Первое: попросить смотрителей вести записи о каждой ночи, а не только о полнолунии. Одна мерка для всех ночей: сколько пациентов проявляли беспокойство, какого рода, как долго.

Второе: отдельно фиксировать облачность. Если луна полная, но не видна — как ведут себя пациенты?

Третье: по возможности, в одной из лечебниц попробовать завесить окна в ясные полнолунные ночи. Сравнить с незавешенными.

— Это уже начинает напоминать настоящее исследование, — сказал Теодор, глядя на список с выражением человека, которому одновременно тяжело и интересно.

— Оно им и является, — сказал брат Адемар. — Первое было хорошей предварительной работой. Без неё второе бы не появилось.

— Вы умеете делать людей лучше думать о своих провалах.

— Я стараюсь думать об этом не как о провале. — Брат Адемар свернул листок и протянул Теодору. — Провал — когда метод плохой и его не замечают. У вас метод был несовершенным, но добросовестным. Это другое.

Теодор убрал листок за пазуху.

— Брат Адемар, — сказал он после паузы, — можно последний вопрос?

— Конечно.

— Вы сами верите, что луна влияет на умалишённых?

Брат Адемар посмотрел в огонь. Подумал.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Что-то происходит — в этом я не сомневаюсь, ваши смотрители не сговаривались врать. Что именно и почему — это, собственно, то, что вам ещё предстоит выяснить.

— Это не ответ.

— Это честный ответ на вопрос, на который у меня нет оснований ответить точнее.

Теодор подумал.

— Знаете, — сказал он, — за восемнадцать лет я привык к тому, что у меня есть ответ. Почти на любой вопрос по теме.

— И как вам сейчас — без ответа?

Теодор снова помолчал. Потом, с несколько удивлённым видом человека, обнаружившего под ногами не тот пол, что ожидал:

— Странно. Но не неприятно.

— Это хороший признак, — сказал брат Адемар.

---

Эпилог. О том, что случилось дальше

Утром дождь кончился, дорога была мокрая, но проезжая. Купец отправился на юг с тюками своей парчи. Паломники потянулись в свою сторону. Вдова мясника уехала первой, ещё до рассвета.

Брат Теодор и брат Адемар разъехались в разные стороны на развилке. Теодор в Пуатье, Адемар в Бержерак. Они раскланялись — немного дольше, чем принято раскланиваться с дорожными знакомцами.

Через три года Теодор из Тура закончил новый трактат. От старого осталась треть: введение, первичная систематизация случаев и глава об ошибках предшествующих хронистов, которая теперь читалась особенно точно. Остальное было переписано.

В новом трактате он не нашёл, что луна влияет на умалишённых через влажность воздуха. Зато нашёл кое-что другое: в ясные ночи, независимо от фазы луны, беспокойство в лечебницах выше, чем в облачные. Связь с яркостью подтвердилась. Связь с фазой — нет.

Это был более скромный вывод. Зато верный.

Завешивать окна в лечебницах начали в двух городах. Смотрители поначалу смеялись. Потом перестали.

Трактат не стал знаменитым при жизни Теодора. Знаменитым он стал позже — когда появились люди, которые умели читать его правильно. Это, впрочем, обычная судьба хорошей работы.

Что до брата Адемара — он приехал в Бержерак, справился с делом, ради которого ехал, и вернулся в монастырь. Написал Теодору письмо через год. Теодор ответил.

Переписка продолжалась одиннадцать лет.