Сага о недавних событиях⁠⁠

Часть 1

ни великой войны

ни великой депрессии

причитали и гневались

причитали и гневались

ни цели ни места

не было

не востребованы

не любимы

отброшены

были

пока не осмелились

на безумие

безымянного

одинокого множества

я глотал слова жадно

с азартом

на палеве

ночь напролёт

в круглосуточном книжном

на севере Питера

тогда ещё диком и крайнем

на конечной станции

Проспект Просвещения

где в бетоне отлитое

белое гетто —

кенотаф жертвам ультранасилия

где молодые

злые

отверженные

телом окрепшие

бредили

о том чего не было

ни великой войны

ни великого светлого

впереди

и вообще

НИЧЕГО блядь ВЕЛИКОГО

нам не выпало

отпрыскам обнищавших

присягавших павшему знамени

кинутых и оставленных

на развалинах

алой империи

отработанных пролетариев

ни великой страны

ни великой идеи

только сытая рожа

зелёного Франклина

возымела значение

аборигену

дай свободы глоток —

с непривычки отравится

лопоухая жертвенность

пьянство и злоба

мужики с неприкаянными кулаками

кровавые комья застрявшие в горлах

женщины с брачными синяками

разноцветная паль на прилавках тщеславия

за неё что ль такую страну проебали?!

всюду предатели

всюду нам врали

что не продали — пропили

что не спиздили — всрали

мы бы им куськину мать показали!

Миша, хуйня!

всё сначала!

погнали!

чёрное солнце взошло над костями

пожилое не отжило

и зашкворчало

вдоль обочины сволочь

лежала пластами

вставала

и шла искать смерти и славы

и опять умирала

и снова вставала

и не вспомнив их лиц

проститутки смущались

и плакальщиц щёки

сохли под солнцем

чёрным как грязь

под ногтями убийц

выжигая

родимые пятна печали

вставая с колен

в известную позу

продолжали не верить

с завидным упорством

что новая жизнь

по-старому кончится

Часть 2

теперь

автономный режим отвращения

к себе самому и ближнему

самоубийственные угрызения

и бесподобная ненависть

непрощение ставшее принципом

состав человека — состав преступления

на изумление вышли мы

тварями тварей достойными

парадом уродов на рыночной площади

и нет никакой в том великой трагедии

будто бы нету

будто бы

будто

ни Тайлера Дёрдена

ни Марлы Зингер

ни духовной войны

ни судьбы

ни Разгрома

мы встретились в странный период моей жизни

ничего не случилось

ничего нового

ни воли ни дома

ни вины ни покоя

только полнейшая невозмутимость

только острая боль отчуждения

только презрение к человеку

разлагающемуся в Роме

только растущая опухоль в чреве

матери сжавшейся вдвое

только холодный потец на теле

того кто звался отцом мне

помни о смерти

помни

порт

майский вечер

крадущийся морок

треск капель дождя встречающих гравий

Невидимый театр поёт за Егора

как смерть по улице ходит с блинами

и песнь забегает вперёд разговора

по ком звонит колокол

телефона

блины остывали в кухне

отец остывал за стеной

я съел все блины

и выпил всю водку

и в точности всё запомнил

синий костюм-тройка

белые кроссовки рибок

тесные стенки гроба

похороны дракона

сытилась плотью почва

я стоял и ощупывал молча

внутри себя что-то пустое

только враги нас помнят

крепче друзей и любовниц

я крест на могиле отца

я тень в свете взрыва атомной бомбы

я солнечный зайчик что по утрам

скачет по чаще надгробий

не выпало б нам ни войны

ни великой депрессии

но фаршем из каждой дыры

мясорубки упрямо вы лезете

безнадёжные

мертворождённые

безразличные к жизни

твердолобы хоть тресни

все мы вместе

вышли из плесени

но вы ей порастёте

а меня повесьте

расстреляйте в спину

выбросьте в море

только оставьте меня в покое

в окаянные дни

необъятной беды

одна она

мне была пророчеством

без её любви

мне до пизды

как и когда

этот ад закончится.

Рома Гонза