Рокки. Отказ от боя
Бой с Кридом не радует Рокки. Более того - Бальбоа боится. Но его близкие его любят, поэтому заставят.
Микки пришёл в семь утра.
Рокки в семь утра спал. Рокки в семь утра всегда спал — он считал, что великие бойцы должны беречь силы, и эта философия распространялась у него на период с десяти вечера до примерно полудня.
Микки барабанил в дверь кулаком — тем самым кулаком, который в своё время останавливал людей на ринге, а теперь останавливал Рокки от сна.
— Рокки! Открывай! Дело есть!
— Микки, — донеслось из-за двери, — я заболел.
— Ты вчера был здоров.
— Это быстрая болезнь. Молниеносная. Врачи говорят, редкий случай.
— Какие врачи, Рокки? Ты ни к каким врачам не ходишь.
— Я читал про симптомы. В интернете. Очень похоже.
Микки вошёл.
Рокки лежал на кровати в тренировочных штанах и смотрел в потолок с видом человека, у которого очень серьёзные отношения с потолком и прерывать их сейчас было бы невежливо.
— Рокки.
— Микки, я серьёзно. Голова кружится. Вот прямо сейчас — кружится.
— Ты лежишь.
— И лёжа кружится. Это особенно тревожный симптом, я читал.
Микки сел на стул. Тот же стул, на котором сидел всегда. Стул знал Микки лучше, чем многие люди, и принимал его молча и без осуждения.
— Крид хочет бой, — сказал Микки. — Официально. Контракт. Двадцать первого января.
Рокки закрыл глаза.
— Микки, — сказал он, — я не могу двадцать первого января.
— Почему.
— У меня... — Рокки мучительно думал несколько секунд. — День рождения.
— Двадцать первого января у тебя нет дня рождения, Рокки. Я знаю, когда у тебя день рождения.
— А у черепахи есть. У Каф и Мики. Я не могу бросить черепах в день их рождения, Микки. Это безответственно.
Микки смотрел на него долго и молча — тем взглядом старого тренера, который видел всякое, но до такого ещё не доходило.
— Ты боишься, — сказал он наконец.
— Я болею, — сказал Рокки. — Это разные вещи.
Микки ушёл.
***
Пришёл промоутер.
Промоутера звали Джерри — маленький, быстрый, в костюме, который стоил больше, чем всё имущество Рокки вместе взятое, включая черепах.
— Рокки! — сказал Джерри с той интонацией, с которой говорят люди, у которых за спиной уже подписаны документы. — Большой бой! Большие деньги! Большое будущее!
— Большая травма головы, — сказал Рокки.
— Что?
— Я читал статью. Медицинскую. Про боксёров. Там написано, что каждый удар — это микросотрясение. Накопительный эффект. Через двадцать лет когнитивные нарушения.
Джерри моргнул.
— Рокки, ты сейчас цитируешь медицинский журнал.
— Я развиваюсь, Джерри. Читаю. Расту как личность.
— Ты вчера спросил меня, как пишется слово «апельсин».
— Я проверял тебя.
Джерри сел — не на стул, стул был занят черепахами, которых Рокки зачем-то пересадил туда для безопасности, — сел на угол кровати и посмотрел на Рокки с профессиональной серьёзностью человека, которому платят именно за такие взгляды.
— Рокки. Это Аполло Крид. Чемпион мира. Если ты выиграешь — ты легенда.
— А если проиграю?
— Ты тоже легенда. Просто другая.
— Джерри, — сказал Рокки, — я думал об этом. Долго думал. И я пришёл к выводу, что мой следующий бой должен быть стратегически выверен. Я не должен тратить потенциал на бой, к которому психологически и духовно ещё не готов.
— Ты сказал «духовно».
— Я хожу на йогу.
— С каких пор?
— С сегодняшнего утра. Я планирую начать.
Джерри тоже ушёл.
Рокки лежал в тишине ровно четыре минуты.
***
Потом пришла Эдриан.
Эдриан была маленькой, тихой и видела Рокки насквозь — не потому что была проницательной, как Холмс, а потому что любила его давно и внимательно, а это даёт другое зрение. Не острее. Точнее.
Она вошла. Сняла пальто. Поставила чайник.
Рокки напрягся.
Когда Эдриан ставила чайник молча — это было хуже, чем когда Микки кричал. Потому что Микки кричал и уходил. А Эдриан ставила чайник и оставалась.
— Рокки, — сказала она, не оборачиваясь.
— Эдриан, я болею.
— Я знаю.
— Правда?
— Нет.
Рокки вздохнул.
— Эдриан, послушай. Я всё обдумал. Этот бой — он не для меня. Не сейчас. Крид — это другой уровень. Это как... — он искал метафору, — как если бы ты работала в зоомагазине и тебе вдруг предложили возглавить NASA.
Эдриан обернулась.
— Это очень странное сравнение, Рокки.
— Я хочу сказать, что нужна подготовка. Годы. Система. Я ещё не готов.
— Микки говорит, что готов.
— Микки старый. У него, может, когнитивные нарушения. Я читал про накопительный эффект.
— Рокки.
— Что.
— Ты боишься.
Рокки сел на кровати.
Посмотрел на неё с видом человека, которого несправедливо обвиняют в очевидном.
— Эдриан, — сказал он серьёзно, — я не боюсь. Я оцениваю риски. Это называется зрелость. Я стал зрелым.
— Вчера ты надел два разных ботинка и заметил это в магазине.
— Это был эксперимент.
— С ботинками.
— С вниманием окружающих к деталям. Все прошли мимо, Эдриан. Это социальный комментарий.
Эдриан налила чай. Принесла ему чашку. Села рядом — близко, как садятся только люди, которые имеют на это право, долго заработанное и никогда не оспариваемое.
— Расскажи мне, — сказала она тихо, — про страх.
— Я не—
— Рокки.
Пауза.
Долгая.
За окном Филадельфия жила своей обычной жизнью — громкой, холодной, равнодушной к чужим страхам и чужим боям.
— Эдриан, — сказал Рокки наконец, — ты видела Крида на ринге?
— Видела.
— Он меня убьёт.
— Не убьёт.
— Почти убьёт. А это, — он поднял палец, — медицински неотличимо.
Эдриан взяла его руку. Ту самую руку — большую, тяжёлую, с разбитыми костяшками и историей каждого шрама.
— Рокки, — сказала она, — ты всю жизнь дрался с людьми, которые были сильнее.
— И проигрывал, — сказал он.
— И вставал.
— Эдриан, это романтично звучит. Но у меня сейчас болит нога, голова, и, кажется, что-то с давлением.
— Что с давлением?
— Повышенное. От стресса.
— Какого стресса?
— От мыслей о бое, которого я не боюсь.
Эдриан смотрела на него.
Рокки смотрел на чай.
— Он настоящий чемпион, — сказал Рокки тихо — тем голосом, который появлялся у него только когда он говорил правду и сам это знал. — А я кто? Я с холодильниками работал. Я долги выбивал для Гаццо. Я — это я, Эдриан. Мне не место на том ринге.
— Может, — сказала Эдриан, — место определяется не тем, откуда ты пришёл.
— А чем?
— Тем, что ты делаешь, когда страшно.
Рокки молчал.
Долго.
— Это ты красиво сказала, — сказал он наконец. — Сама придумала?
— Микки сказал. Я запомнила.
— Микки мне такого не говорил.
— Тебе он кричал. Мне — говорил.
Рокки встал.
Подошёл к окну.
Филадельфия смотрела на него снизу — серая, честная, без прикрас.
— Эдриан, — сказал он, не оборачиваясь, — если я выйду на этот ринг. И если он меня... если будет плохо. Ты не уйдёшь?
— Рокки.
— Что.
— Я работала в зоомагазине. Я видела всякое.
Рокки обернулся.
Посмотрел на неё.
Впервые за всё утро — по-настоящему посмотрел, не в потолок, не в чай, не в черепах.
— Позвони Микки, — сказал он.
— Уже позвонила, — сказала Эдриан. — Час назад.
— Час назад я ещё не согласился.
— Я знала, что согласишься.
— Откуда?
Она встала. Взяла пальто.
— Потому что ты трус, Рокки, — сказала она с той нежностью, с которой говорят только самую важную правду, — но ты наш трус. А наши трусы в этой семье всегда выходят на ринг.
И вышла.
***
Рокки стоял посреди комнаты.
Черепахи смотрели на него со стула.
— Что смотрите, — сказал он им.
Черепахи не ответили — они никогда не отвечали, это было их лучшее качество.
Рокки надел кроссовки. Оба одинаковых — специально проверил. Потом проверил ещё раз.
Вышел на улицу.
Филадельфия была холодной и огромной, как всё, чего боишься.
Он побежал.
***
Микки смотрел из окна тренажёрного зала, как Рокки бежит по улице — тяжело, неровно, с той особой пластикой человека, который бежит не от страха, а несмотря на него.
— Наконец-то, — сказал Микки.
— Что случилось? — спросил помощник.
— Эдриан поговорила.
— О чём?
Микки взял полотенце.
— Не знаю, — сказал он. — Но она всегда говорит о нужном.