Преодолеть себя⁠⁠

На табуретке рядом с книгой тарелка серого месива, такого же серого, как и её жизнь, и такого же безвкусного. Лида приподнимает алюминиевую ложку, слипшийся комок повисает под выпуклой ложбинкой и шмякается назад в тарелку. Есть хочется очень, очень, но не эту блеклую бурду.

— Ешь, говорю. Другого ничего нет. А откуда возьмётся? На какие шиши?

Мать хлопает дверью. Шишей нет. Лида знает. Но знает она и о том, что сердобольные соседи жалеют её и делятся своим дачным урожаем. Кто помидоры принесёт, кто огурцы.

Лида слышит, как звякает звонок, бряцает цепочка и раздаются приглушённые голоса.

— Вот, Марьяна, это для Лиды и Кирюшки. Смотри, какие спелые. Ты не подумай, это не падалица, Володя сам с дерева снимал. Много в этом году уродилось, пять вёдер сняли. Повидла наварю на всю зиму. А вот одно ведро решили вам занести, порадовать твоих. Я самые лучшие выбрала и самые спелые. Ты не держи, пусть сразу едят, а я вам завтра яблок принесу.

Грохнула входная дверь и в прихожей стало тихо.

На ужин мать принесла ей пшённую кашу, кусок хлеба и молочный кисель.

— Это всё? — холодно спросила Лида, и мать, делая вид, что запамятовала, проковыляла на кухню и, вернувшись, положила на табурет жёлтую грушу.

— Вот. Гостинец, от тёти Оли.

Вот оно, счастье. Лида хватает аппетитный плод и вгрызается в него зубами с такой силой, что сочный нектар вместе с кашеобразным нутром просачивается из уголков рта и соскальзывает на подбородок.

В оконное стекло закрытой двери балкона билась головой оса, позади роились её полосатые сородичи. Лида внимательно следила за потерявшими ориентир насекомыми. Они были пьяны. Пробуравливая отверстия в гладкой кожуре плодов, осы чавкали грушёвую мякоть, жужжали от удовольствия, а насытившись, взлетали вверх. Осы были жадны и ненасытны.

Лида долго смотрела на бившуюся в стекло осу, потом протянула руку и опёрлась о табуретку. Икона Божьей Матери покачнулась, но устояла. «Помоги, матушка!» — прошептала Лида и передвинула верхнюю часть туловища на самый край кровати. Опрокинув на пол руку, упёрлась ладошкой в пол и медленно съехала с кровати. Непослушные ноги грохнулись следом на деревянный настил пола. Вот так! Дома никого, мать ушла в магазин, и как минимум час времени у неё есть. Опираясь на руки, она поползла к балконной двери. Отталкиваясь руками и подтягивая ноги, Лида доползла до балконной двери, приподнялась на порожек и толкнула створку. Свежий осенний воздух ворвался в комнату вместе с жужжанием ос и медовым ароматом груш. Лида дотянулась рукой до ведра и, не обращая внимания на недовольство и агрессию насекомых, схватила широкой ладонью три груши. Засунула их в вырез на груди ночной сорочки, снова опустила руку в ведро и достала ещё три. Запихнула туда же. Подумала, с тоской посмотрела на оставшиеся и повернула обратно.

Назад ползла осторожно, взбунтовавшиеся осы кружили над её голыми ногами, вонзали в них свои острые жала, но Лида ничего не чувствовала. Уже возле кровати она перевернулась, села, опершись спиной о край, вынула из выреза помятые груши и стала поглощать одну за другой.

Она ела с таким упоением, что не услышала, как стукнула входная дверь. К моменту, когда мать вошла в комнату, она доедала последний плод. Рот, щёки, подбородок и даже грудь были вымазаны грушёвой мякотью.

— Смотри-ка, — мать зло бросила пакет с купленной снедью на пол. — Ну раз тебе полегчало, значит будешь сама справляться со своими проблемами. — Подобрала пакет и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

На следующий день мать притащила откуда-то костыли, швырнула Лиде на кровать.

— Вот, Тамара отдала. После её мужа остались.

Костыли были неудобными, они не подходили Лиде по росту, воняли чужим потом и пылью, но Лида молчала, стягивала ноги с кровати, садилась, ставила перед собой сначала один, подтягивалась, просовывала в подмышку, опиралась, брала другой, ставила его рядом, наваливалась второй подмышкой, медленно приподымалась. Так изо дня в день, по чуть-чуть, под присмотром Богородицы, Лида научилась ковылять сначала до двери, а потом и за пределы комнаты. Через месяц мать отправила её в ту самую квартиру, из которой Лида вышла год назад за бутылкой водки.