На острове Буяне⁠⁠

🔥Глава №6 🔥

Гнездо Буяна

От леса Перевёрнутых Вещей Еремей шёл ровно три зари.

Первую зарю — молча. Только ветер в ушах свистел да мышь на плече перебирала лапками. Земля под ногами была твёрдая, серая, без единой травинки. Буян готовился к встрече.

Вторую зарю — Еремей шёл и думал о Ряхе. О том, как она стояла на границе леса, прижимая к груди подаренную пуговицу. «Мне никто никогда не дарил», — сказала она. И глаза её — карий и зелёный — блестели. Он улыбнулся, сам не заметив. И пошёл дальше.

Третья заря поднялась над Буяном алая, как алтарь в Купальскую ночь. Солнце оторвалось от земли медленно, будто нехотя, и в тот самый миг Еремей услышал голос. Не с неба, не из-под земли, не из ветра. Изнутри.

— Узнай имя, — сказала Макошь. Она положила слово в голову, как пряжу на веретено. И Еремей вдруг понял. Не своё имя должен вспомнить...

— Марья, — прошептал он.

Мышь на плече вздрогнула.

— Что? — переспросила она.

— Короче, твоё имя, — сказал Еремей. — Макошь велела на третьей заре узнать. Я узнал. Ты — Марья.

Мышь замолчала. А потом всхлипнула. Тихо, но уже не мышиным писком — почти человечьим голосом.

— Столько лет я ждала, — сказала она. — Ряха звала «эй, серая». Тихон — «грызунья». А ты...

Она не договорила. Уткнулась носом Еремею в шею.

— Пойдём, — сказал Еремей. — Камень вон ждёт.

И они подошли к валуну.

Камень лежал на самой середине острова. Огромный, серый, во мху да лишайнике. Руны на нём — одни стёрлись до гладкости, другие проступили острее, чем вчера. На камне — гнездо.

Свито оно было из веток кривой берёзы, из ниток, что с чьего-то веретена сбежали, из обрывков ткани — где кумач, где холстина, где шёлк, выцветший на солнце. И волосы в гнезде были. Чьи-то. Длинные, русые, с сединой. Еремей провёл по ним пальцем — и отдёрнул. Волосы были тёплые. Живые.

В гнезде лежало яйцо. Круглое, как солнце, гладкое, как щека младенца. Сквозь скорлупу проступало живое — не желток, не зародыш, а что-то иное. Земля. Леса. Реки. Буян весь, от края до края, уместился внутри. И сердце его там билось — глухо, ровно.

Еремей стоял долго. Ветер трепал его волосы. Марья сидела на плече и не пищала.

А потом за поясом пискнул планшет.

— Короче, — сказал Еремей и вытащил планшет.

Экран горел ровным светом. Буква «Д». Доля. Сама.

Текст высветился чётко, по слогам:

«Гнездо Буяна.

На камне — сердце острова.

Разобьёшь — уйдёт в Навь.

Не тронешь — замрёт навек.

Добавишь что — изменится.

Выбирай. Что в гнездо положишь — то и вырастет».

Еремей прочитал. Убрал планшет за пояс. Экран погас, но тепло ещё долго грело поясницу — будто Доля поддерживала за спину.

— Понял, — сказал он. — Выбирать мне.

И полез за пазуху.

Там лежали две вещи. Горошина — сморщенная, тёплая, живая. Та самая, что дала Макошь. И платок. Белый, с вышитыми красными петухами по углам — нитью алой, хвосты колечком, гребни горят. Тот самый платок, что вышила Ждана — сестра его.

Пуговицу он отдал Ряхе. Чешую бросил в колодец. Осталась только горошина.

— Если я просто положу горошину — она прорастёт, но я останусь без памяти, — сказал Еремей. — А если накрыть платком?

Он развернул платок. Пахнуло морем и детством. И Ряхой почему-то — травами и лесом.

— Короче, Ждана, я тебя не забуду, — сказал он тихо. — Это нужно, чтобы спасти остров.

Он положил горошину в гнездо, прямо на яйцо. А сверху накрыл платком.

— Лежи, — сказал он.

Платок лёг ровно. И тогда один петух — тот, что на правом верхнем углу — моргнул.

— Смотри, Марья, петушок ожил, — сказал Еремей.

Петух шагнул с платка. Сошёл с ткани, как с насеста. Алые нити стали перьями, гребень запылал. Он подошёл к гнезду, заглянул под платок, вытянул шею — и склюнул горошину. Проглотил. Повернулся к Еремею. Посмотрел в глаза. И запел.

Тихо. Внутрь — прямо в голову.

И вместе с пением в Еремея вошло знание. Не боль, не тяжесть. Лёгкость. И память — не о том, что потерял, а о том, что приобрёл.

Перед глазами встала Ряха. Как она тянется к пуговице, как глаза её — карий и зелёный — расширяются. Как говорит: «Моё первое». И смеётся — серебряным смехом, от которого в груди теплеет.

— По-моему, — выдохнул Еремей. — Я её люблю.

Мышь на плече замерла.

— Кого?

— Ряху, — сказал Еремей. — Короче, я её люблю. Не знал раньше. А теперь знаю.

Мышь молчала. И вдруг начала меняться.

Сначала руки — тонкие, в царапинах. Потом лицо. Потом она встала на две ноги прямо на Еремеевом плече — и он подхватил её, когда та падать начала. Поставил на землю.

Она стояла перед ним. Женщина. Лет тридцати с небольшим, русые волосы собраны в узел. В сером сарафане, с вышитым передником. И только крошечный клок серой шерсти за ухом напоминал, кем она была.

Марья подняла руку, потрогала свой узел. Посмотрела на свои руки — человеческие, розовые. И тихо сказала:

— Благодарю.

— На здоровье, — ответил Еремей.

Петух на платке моргнул второй раз, шагнул обратно и снова стал вышивкой. На груди у него осталось жёлтое пятнышко — след горошины.

Еремей сдёрнул платок с гнезда. Яйцо изменилось. По скорлупе прошли трещины — тонкие, как паутина. И из трещин потянуло утренней прохладой. Буян выдыхал зиму.

— Остров спасён? — спросил Еремей.

Марья кивнула, вытирая слёзы.

— Ты не дал ему умереть. Теперь он будет жить.

Еремей посмотрел на платок. По белому полю проступали алые нити. Его путь. Вот избушка Макоши. Стоянка у супермаркета. Вот печь Трифонова. Вот колодец. Вот мост. Вот лес Перевёрнутых Вещей — клубок стежков, из которого одна нить ведёт к пуговице (той самой, что теперь у Ряхи). А на самом краю — ещё не вышито — море и пирс. Сестра ждёт.

Но нить от вышитой пуговицы на платке тянулась к его имени — ещё не вышитому, но уже угадываемому. И Еремей понял: пуговица Ряхи — живая, за дверью леса. А эта — память о ней и обещание вернуться.

— Это Ряха, — сказал он, тронув вышитую пуговицу. — Я к ней вернусь. После сестры. Или сначала к ней — не знаю. Но вернусь.

Марья вытерла глаза, посмотрела на яйцо.

— Остров дальше будет жить сам, — ответила она. — Ты не разбил сердце, не дал ему замереть. Ты добавил в гнездо своё — горошину и платок. Теперь Буян тебя запомнил. И Ряху запомнил — через пуговицу. И сестру твою — через вышивку.

— Остров теперь не один, — сказал Еремей.

— И ты не один, — добавила Марья. — Ты знаешь, куда идти. К сестре за море. И знаешь, куда вернуться — в Перевёрнутый лес.

Еремей сунул платок за пазуху армяка — туда, где ещё недавно лежали горошина и платок, а теперь осталась только тёплая память. Тронул пальцем вышитую пуговицу через ткань.

— А ты? — спросил он. — Ты теперь человек. Что будешь делать?

Марья посмотрела на свои руки, на ладони.

— У меня дом был, — сказала она тихо. — Муж Григорий, дочка Арина. Я теперь знаю, где искать. Если Буян отпустит.

— Отпустит, — сказал Еремей. — Он теперь добрый. Я ему горошину отдал, а он тебя... только вот имя моё я так и не помню...

Марья улыбнулась.

— Вспомнишь.

— А Ряха? — спросила она. — Ты правда её любишь?

Еремей не ответил сразу. Посмотрел в сторону леса, откуда всё ещё доносился едва слышный серебряный смех.

— Правда, — сказал он. — Не знал раньше. А теперь знаю. Она — несуразность, лесная, чужая. А мне без неё тоскливо. Это и есть любовь, наверное.

— Это она и есть, — кивнула Марья.

Они постояли ещё немного у камня-алатыря. Ветер принёс запах земли и прелых листьев — Буян выдыхал зиму, готовился к весне.

— Идём, — сказал Еремей. — Мне — к сестре. Тебе — к дому. А потом — обратно, в лес.

— Ты вернёшься? — спросила Марья.

— А то, обещал, — ответил Еремей. — Пуговицу на нитке не бросают.

Планшет за поясом пискнул в последний раз. Еремей вытащил его — на экране горела строка:

«Задание выполнено. Буян спасён. Доля довольна. Благодарю, Еремей.»

И погас.

Еремей хотел было убрать планшет, но в тот же миг за пазухой армяка что-то дрогнуло. Толчок. Ещё один. Ровно, как сердце.

— Ты чего? — спросил он, расстёгивая чужой армяк.

Платок лежал на груди — белый, с красными петухами. И пульсировал. Живой свет бежал по вышитым стежкам от одного угла к другому, и в такт этому свету в груди Еремея отзывалось тепло.

Он вынул платок. Развернул на ладони.

Пустое пространство в углу, где ещё утром ничего не было, теперь заполнялось буквами. Буква за буквой, стежок за стежком. И он с улыбкой на лице прочитал по слогам:

Е_Р_Е_М_Е_Й.

— Короче, Еремей я! — крикнул он.

Перед глазами, как кадры кинофильма, пролетела вся прошлая жизнь. Мать. Отец. Ждана маленькая, с косичками. Море. Пирс. И — последним кадром — Ряха, протягивающая ладонь с пуговицей.

Платок на мгновение стал тёплым, почти горячим, а потом успокоился. Свет погас, но имя осталось — вышитое алым по белому навечно.

Потом посмотрел на Марью, улыбнулся, подхватил её и начал кружить. Та, запрокинув голову, смеялась как девчонка.

— Поставь на землю, ненормальный.

— Назови меня по имени — тогда поставлю.

— Еремей, оглашенный, пожалуйста.

Еремей опустил её на землю — и тут только заметил, что армяк исчез. Вместо него — его собственная куртка, а под ней футболка. Тёплые, знакомые, домашние.

— Смотри-ка, — сказала Марья. — Куртка на тебе, футболка... Отпускает тебя Буян.

Еремей потрогал ткань куртки, провёл ладонью по рукаву. Своё. Потом взял Марью за руку, и они шагнули с каменной площадки в зелёную мглу.

Но то была не та злая, тягучая мгла, что встречала их в начале. Теперь зелень расступалась мягко, и впереди уже слышался прибой.

Позади остался камень-алатырь, на камне — гнездо, в гнезде — яйцо с тонкими трещинами. Сердце Буяна билось ровно — спокойно, как у того, кто наконец впустил в дом не чужого, а своего.

У самой границы Еремей обернулся. Тронул платок за пазухой — через куртку, через футболку, прямо к сердцу.

— Я вернусь, — сказал он тихо, в сторону леса. — Ты только пуговицу не потеряй.

И ему показалось, что оттуда донёсся смех — высокий, серебряный, счастливый.

А вышитый красный петух на белом платке (за пазухой) моргнул и улыбнулся.