Кривая кипения⁠⁠

Долгожданная квартира, отдельная, своя. С большой просторной кухней и (аж!) двумя комнатами. Кухня такая, что танцевать можно. Тут и ванна поместилась, и швейная машинка, и ещё куча вещей, которым на обычной кухне не место.

На плите новое чудо техники — «Скороварка». Подарок мужа. Женя впервые ставит странную конструкцию на плиту. Кладёт в неё мясо, свиные ножки, разные специи. Заливает всё водой, опускает тяжёлую крышку, защёлкивает боковой зажим. Инструкция обещает — «холодец за 30 минут». Из крышки торчит цилиндрический клапан для стравливания лишнего пара. Женя долго смотрит на странную, похожую на какой-то космический аппарат, конструкцию и наконец, решившись, зажигает конфорку.

Хорошо дома: светло, уютно. Девчонки гулять убежали. Толик с утра уехал к литовцу на дачу. Женя сначала пускать не хотела. Опять ведь сляжет, как в прошлый раз.

— Ты к литовцу в батраки записался? Сколько можно тебя эксплуатировать? Еле выходила тебя в прошлый раз, когда ты мешки ему перетаскивал.

— Жень, он же инвалид, ему самому не справиться.

— И что? Этот инвалид из тебя инвалида сделает.

— Я не ему помогаю, а Тамаре. Она же моя сестра. Кто ей ещё поможет?

— Ну, конечно, больше некому. Ты просто безотказный, Толька. Вот все на тебе и ездят.  — Раздражение всё больше захватывало Женю, поднимая волну негодования. — Пусть наймёт человека, он же богатый, у него две машины и целая плантация клубники.

— На клубнику ты без возражений ездила.

— За ту помощь он хотя бы ведром клубники с нами рассчитался, хотя мог бы и денег подкинуть, ведь заработал на ней неплохо. Ну да ладно, с паршивой овцы, как говорится… А за мешки, чем он с тобой расплатился? Самогоном? Напоил так, что ты еле ноги приволок и потом неделю лежал на больничном. Я за барсучий жир, знаешь, сколько заплатила, чтоб тебя на ноги поставить? Дорого мне твоя помощь обходится. Да и дома дел немерено. — Волна раздражения достигла своего пика. Женя глубоко вдохнула, набирая в лёгкие воздуха, и почувствовала слева боль, отдающую в лопатку. Она попробовала успокоиться и, понизив голос, пробурчала: — Что по дому сделать, так тебя не допросишься, а литовец позвал, и ты тут как тут. Сестра! У тебя своя семья. Свой дом.

— Жень, я завтра всё сделаю, что скажешь. Ладно? А сейчас я поеду.

Женя недовольно отмахнулась полотенцем, из чего Толя сделал нужный для себя вывод — можно ехать.

Обещанные полчаса уж приблизились к своему завершению, а кастрюля до сих пор не издала ни единого звука. Женя взяла вилку, просунула зубчики под клапан в крышке. В этот момент пар со свистом рванул из отверстий. От неожиданности Женя вскрикнула и, цепляя юбкой табуретку, отлетела от плиты. Опрокинутая табуретка сбила с ног и Женя, не устояв, грохнулась на пол.

— Привет! — послышалось сквозь скороварочный свист. В дверном проёме, обнажив крупные зубы, улыбалась Нина. Поодаль, вытянув головы, картину падения наблюдали Нинины дети. — А мы к вам купаться. Толик сказал, что вам вчера горячую воду дали.

Это была правда, после месячного перерыва воду наконец дали, но сообщать об этом родственникам Женя не собиралась, так и знала, что потянутся своим многочисленным составом на помывку. С момента получения квартиры Нина с детьми была самой частой гостьей в их доме, почти каждую субботу она являлась без предупреждения к ним домой, мылась сама, мыла детей и задерживалась у них до вечера. Учитывая, что делала она это на кухне, то Жене ничего не оставалось, как просиживать всё это время в комнате, негодуя о потерянном попусту времени, о не приготовленном обеде и куче остальных дел, на которые, собственно, и дан ей выходной день.

Но больше всего Женю раздражала даже не та беспардонная, на её взгляд, наглость, с которой Нина, перед тем как отправиться мыться, просила: «Женя, дай мне яйцо, волосы прополоскать, чтобы блестели», а собственная покорность, с которой она всякий раз шла к холодильнику, вынимала из лотка яйцо (даже если оно было последним) и безропотно отдавала невестке.