Как я лежал в психбольнице Скворцова-Степанова, часть 14⁠⁠

Друг-желудок просит пищи,

В нем гуляет аппетит.

Там голодный ветер свищет,

И кишками шелестит.

("Сказки для умных", Вадим Шефнер)

Завершилась раздача таблеток на мужской и женской половинах. Минут через десять из столовой — которая по совместительству служила кинозалом, клубом арт-терапии и местом проведения прочих лечебных мероприятий — донеслось зычное:

— Мальчики, девочки, на завтрак!

Ура, дождались. Мимо проема нашей палаты в сторону пищеблока хаотичным строем потянулись зелено-розовые халаты. Это выдвигались пациентки с женской половины: девушки, зрелые женщины, старухи. Среди них попадались такие фантастические красавицы, что хоть завтра отправляй на конкурс «Мисс Россия» — высокие, статные, длинноногие. Вслед за ними в столовую потянулись и парни.

В свободное от еды время стулья здесь обычно громоздили друг на друга по три-четыре штуки и намертво задвигали в угол. Но минут за десять до официального часа икс несколько парней, буквально сходивших с ума от беспросветной больничной скуки, начинали торжественно расставлять их вдоль столов. Этот нехитрый ритуал служил для них мощной психологической разгрузкой. В больнице Скворцова-Степанова любой физический труд — например, посильная помощь великой и ужасной Галине Петровне — расценивался как высочайшая привилегия. Особенно если за неё премировали сигаретой или давали пригубить настоящего чая из пакетика. Так что к моменту, когда в зале собиралось около полусотни человек, всё уже было готово. Мужские и женские ряды сидели порознь, но столы стояли настолько впритык, что обмен шутками, подмигиваниями или отборной руганью происходил в атмосфере классического общего вагона.

Санитары и медсестры заняли позиции согласно инструкции. Я выбрал свободное место в глубине. Столики были узкими, так что всего в метре от меня, прямо визави, сидели другие психи. Большинство еще не вернулись из медикаментозного анабиоза и окосевшими от нейролептиков глазами тупо гипнотизировали столешницу. Кто-то, напротив, уже поймал фазу гиперактивности и тарахтел без умолку. Девчонки на своем фланге шумно выясняли, кто где сидит и кто кому «настучит по тыкве» сразу после завтрака. Обычные утренние разборки: женщины-психи в таких заведениях, как известно, в десять раз опаснее, агрессивнее и непредсказуемее мужчин.

Перед началом трапезы мы… нет, не помолились. Хотя над окном раздачи сиротливо висела покосившаяся иконка, которую пациенты то и дело заботливо поправляли. Перед самой раздачей всегда тянулась одна и та же бюрократическая канитель: из каптёрки, расположенной за пределами отделения, ввозили тележку с передачами. На завтраке бал правили домашние деликатесы: нарезки сыров, сгущенка в тюбиках или мягких пакетах. Медсестра монотонно зачитывала фамилии, выведенные маркером на упаковках. Счастливчик поднимал руку, и ему передавали заветную вкусняшку. Те, кому родственники ничего не носили — а таких было процентов двадцать, — либо сиротливо стояли за спинами сытых, преданно тычась им в лопатки (как наш цыганенок в желтых штанах), либо через весь стол канючили: «Не угостите сырком?». Впрочем, жадничать здесь было не принято, так что все эти сыры и сгущенка фактически превращались в добровольный общак.

Когда с гуманитарной помощью было покончено, с грохотом распахнулось раздаточное окно, за которым материализовалась повариха лет шестидесяти пяти. Все оставались на местах — порции в тяжелых металлических мисках принимал дежурный санитар и лично вручал каждому в руки. Из столовых приборов на завтрак выдавалась исключительно ложка. Никаких ножей, по понятным соображениям безопасности, не предусматривалось.

Каждое утро нас потчевали кашей. Объём порции — примерно с кружку. Наесться этим взрослому мужику решительно невозможно. В дополнение к каше на край стола выставлялся общий поднос с нарезанным серым хлебом и микроскопическими кусочками сливочного масла объемом примерно в полтора кубических сантиметра — буквально с гулькин нос. Поднос этот психи методично передавали по цепочке, благо все столы были сдвинуты в один непрерывный ряд. Норма строгая: два куска хлеба на брата. Затем приносили поднос с металлическими кружками с отваром шиповника — штука, безусловно, полезная, но дико кислая; мой простатит от этой кислоты тут же взрывался новой волной боли, так что свой стакан я безвозмездно жертвовал соседям.

Итого в сухом утреннем остатке: сиротливая миска каши, два ломтя хлеба, несколько граммов масла. Плюс пара кусочков сыра со сгущенкой, если повезет с соседями по столу. Ок. Принимаем как данность.

На момент выписки я весил шестьдесят девять килограммов.