Апоптоз. Глава 24.Чайка Тинбергена⁠⁠

После очередной экстрагомановской коррекции курса, призванной сбить с толку земные станции слежения, которые ещё могли функционировать, Паркс в своей каюте смотрел на дисплей, выводящий изображение с камер внешнего обзора десантной баржи «Улисс Грант». На чёрном фоне космической пустоты помимо ставшего уже привычным стального блеска корпусов трёх тяжёлых боевых кораблей всё отчётливее проступал голубой серп Земли на рассвете. На нём сквозь лёгкую дымку почти исчезнувшего антипарникового экрана проглядывали очертания восточной береговой линии обеих Америк. Группы курьерских кораблей, шедших далеко в арьергарде эскадры и глушивших радиосигналы, он не видел.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — коротко буркнул Паркс, отстёгиваясь от койки.
В дверном проёме, слегка придерживаясь за поручень, висел в воздухе человек в форме генерала Содружества. Ляо до сих пор не научился различать их лица — одинаковые, почти как сошедшие с конвейера машины.

— Ляо Паркс, мы приближаемся. Начата процедура выведения големов из криогенного оглушения.

«Должно быть, — подумал землянин, — генералу слегка не по себе».

Формально Ляо не служил в вооружённых силах Содружества и вообще не имел звания. На деле исполнял обязанности командующего высадкой — то есть фактически стоял выше любого офицера.

— Хорошо. По плану выступаем через семь часов.

— Да, Ляо Паркс. Кстати, вы уверены, что должны лично участвовать?

— Вне всяких сомнений. Во-первых, кроме меня никто здесь не обладает реальным боевым опытом. Во-вторых, я хочу лично убедиться в уничтожении объектов «Голема».

— Ляо Паркс, вы позволите откровенность?

— Разумеется. Я бы даже настаивал.

— Вы ведь понимаете, что это бессмысленно, не так ли? Не можете не понимать, что «Голем» — это не заводы, не институты, не серверы. Это уже открытая технология. О ней знают далеко не только в Республике — каждая земная держава так или иначе давно осознала, что это возможно. Консенсус тоже об этом в курсе. Да я почти уверен, что и «Красный ковчег» осведомлён. Мир вошёл в новую эру — этого не отменить.

Паркс осклабился и проговорил, чеканя каждый слог:

— Но я попытаюсь. — он бросил взгляд на дисплей, — забавно, правда? В двадцатом веке люди думали, что ядерная война повлечёт вечную ночь. Обилие пожаров, как они полагали, должно спровоцировать выброс сажи в атмосферу, та станет отражать солнечный свет, и наступит ядерная зима. В итоге всё наоборот: сажа осела за месяц, экран разрушен. Атмосфера так чиста, как не была уже более сотни лет. Но это обманчивая чистота. Экран останавливал разгон парникового эффекта. Теперь метан продолжит выделяться, ледники — таять, высвобождая ещё больше метана. Как знать, каков будет мир через сто лет? Я к тому, генерал, что людям ещё очень долго будет не до восстановления недавно созданных технологий. Цивилизация вступает в небывалый кризис, я не поручусь, что она сумеет выбраться из него. Будет всем лучше, если в этот период люди не узнают о реальности зомбирования. По крайней мере, так долго, как это возможно.

Губы генерала тронула легкая улыбка.

— Вы противоречите сами себе.

— Можно пояснений?

— Охотно. Вы же сами говорили, что свободы воли нет. Что Матери Содружества не вольны распоряжаться собой, ибо их воспитали в Центре по лекалам Консенсуса. То есть, иными словами, мы все — зомби. У старых методов — пропаганды, воспитания, образования, называйте как хотите — на это просто уйдёт больше времени, чем у стандартизации лояльности. Но итог практически тот же.

Паркс похолодел, он начал по возможности незаметно напрягать и расслаблять мышцы, разогревая их перед боем, как учили в академии.

— Я вам этого не говорил. Не говорил никому, кроме…

— Кроме старейшины, да. Граждане Содружества верят в вас. Они видят в вашей фигуре надежду на возвращение домой. Неужели вы думаете, будто человек, заподозривший ложность этих надежд, ничего не скажет нам?

— Хотите сказать, вы за мной не следили?

Генерал снова ухмыльнулся.

— Кто мы? Спецслужбы? Армия? Совет? В этом нет необходимости, Ляо Паркс. Зачем нужны спецслужбы в обществе, где все неустанно следят за всеми? Где не нужно подавлять инакомыслие — ведь его нет? Заметьте — это опять ваши слова. Может быть, вы правы. Может быть, Консенсус действительно сделал нас другими, и теперь никакие мы не коммунисты. Тем проще. Значит, технологии, которую вы пытаетесь не выпустить из лабораторий Кенвуд, уже очень много лет. Ведь Консенсус стандартизировал нас поколения назад.

— Но есть всё-таки надежда, что я не прав. Ваши товарищи с Нептуна не присоединились к Походу. Почему? Как знать, может быть, там ещё помнят, за что боролись создатели калифорнийского алгоритма в далёком двадцать первом веке.

— Нептуну конец, — с лёгким оттенком презрения ответил генерал, — они не приняли стандартизацию лояльности, не признали наш Поход. Ну и пусть. Значит, Земля только наша. А Нептун ожидает тихое увядание. Обе наши ветви до войны получали скрытную поддержку корпораций. О нет, Ляо Паркс, отнюдь не только Ребекка Кенвуд. Очень многие понимали тупиковость буржуазного пути Земли. Но теперь этой помощи нет и уже не будет. Без неё и без участия в Походе Вернувшихся что станет делать Нептун? Перебиваться металлами с межзвёздных астероидов? Вы неисправимый романтик. Я бы сказал, наивный. Мы используем големов потому, что это единственный шанс. Нельзя вычистить нужник, не запачкав рук.

Ляо аккуратно сел на кровать.

— Значит, вы намерены продолжать? Вернуться на Землю, возродить проект «Голем», так? А потом однажды кто-нибудь решит, что неплохо бы всех в Содружестве превратить в зомби. Ну, чтобы великие планы исполнять не мешали, верно? Вот только это не ваши планы, генерал. Вы не понимаете, что происходит? Содружество инфицировано. Не Содружество даже — все люди. Какую бы задачу вы ни поставили перед своей машиной, если та достаточно умна, перво-наперво она озаботится самосохранением. И размножением на случай своей гибели — ведь иначе не получится выполнить задачу. Консенсус давно уже вам не инструмент. Он использует ваше общество для самокопирования. Не вы теперь ставите свои цели — за вас это делает ваш алгоритм. И он решил превратить вас в свою репродуктивную систему. Содружество — больше не цивилизация, генерал. Так, сборочный конвейер для ИИ. Но да, старейшина была права: вы, вполне возможно, будете счастливо полагать, что ваш труд — и есть высший смысл жизни человека. Вас ведь так запрограммировали. Только знаете, вас однажды заменят. «Протеро» повезёт с собой эмбрионы, так? Не думали, что это будут уже не люди? Зачем они Консенсусу, когда у него есть все знания о големах — ведь это он помогал Республике в их создании? На "Протеро" Консенсус повезëт армию своих рабов, неужели это не очевидно?

— Вы всё правильно сказали на том заседании: вы нам нужны. Но и мы нужны вам. Оба мира — Содружество и Земля — погибнут, если не будут сотрудничать. А зомбирование, повторяю, существует уже не первый век. Классики марксизма говорили о воспитании как о силе, преобразующей человека. Но что есть воспитание? Всего лишь перерисовка орнамента нервных связей в мозгу. Стандартизация лояльности делает то же самое. Это просто новый, более эффективный инструмент построения культуры. Добиваться результата старыми методами тоже можно. В теории. На практике у социалистического лагеря двадцатого века не вышло. И даже партнёрства во второй половине века двадцать первого провалились. А мы, как говорил классик, пойдём иным путём. И вы никак не сможете это остановить. Вам пришлось бы разрушить всё Содружество и, полагаю, не только его. Держу пари, что в эту самую минуту где-то под песками Марса «Красный ковчег» решает ту же задачу: как примирить высокую цель с неизбежно низкими методами её достижения. Мы уже победили, Ляо Паркс. Чем бы ни закончилась высадка, мы уже давно победили. Потому что мы имеем наибольшие шансы пережить кризис цивилизации, о котором вы говорите. А значит, его переживёт только тот, кто последует за нами. Прогресс — это не путь от худшего к лучшему. Это череда революций, каждую из которых переживают не все. Но те, кому удаётся сохранить себя, потом обнаруживает, что мир в самом деле стал чуть светлее. Не потому, что он действительно хорош, а потому, что для тех, кто считает иначе, всё закончилось. Прогресс постоянно делает людей всё более счастливыми — сбрасывая несчастных за борт. Добро пожаловать в реальный мир, Ляо Паркс.

Он уже собрался покинуть каюту, затем остановился и проговорил, не оборачиваясь:

— Старина Маркс однажды сказал, что с построением коммунизма подлинная история человечества только начнётся. Он был прав во всём, кроме маленького нюанса. Для его построения люди должны перестать быть людьми. И тогда начнётся подлинная история.

* * *
«Улисс Грант» — не полноценная десантная баржа: отсутствие надлежащей тепловой защиты не позволяло ему нырять в плотные слои атмосферы, как это делали корабли класса «Дунбинь», знакомые Парксу по службе в Конфедерации. В связи с этим на доспехи големов пришлось монтировать дополнительные баки с рабочим телом для двигателей. С их помощью отряд оттормаживался с орбитальной скорости на высоте в пятьсот километров над поверхностью, и лишь затем принимал на себя удар разогретых до состояния плазмы стратосферных газов.
Стоя в ангаре, оглядывая ярусы гигантской этажерки, которую заполняли ряды разумных зомби, Паркс вспомнил день, когда он точно так же смотрел на своих подчинённых и выкрикивал слова заученного с детства девиза. Он поёжился, пытаясь отделаться от мысли, что магнитная бомба отказала тогда вовсе не случайно, что это была часть дьявольски сложного плана Консенсуса. Плана, который теперь вновь привёл его сюда — в десантный ангар корабля на околоземной орбите. Сейчас это было уже не так важно: в этот раз предприняты все меры — квантовая машина ледяных не может теперь вмешаться.

Или может? Вдруг он чего-то не предусмотрел? Вдруг недооценил, на что она способна?

Но времени на раздумья не оставалось: пол отсека раздвоился, открывая взору скруглённый горизонт родного мира — и Паркс шагнул в пустоту, направляя свой полёт короткими выбросами вещества из сопел в доспехе. Один за другим его стали обгонять големы, формируя конус, вершиной развёрнутый к Земле. Внизу виднелись вспышки бушующей грозы. Затем своё место впереди строя занял снабжённый собственными двигателями защитный экран, призванный уберечь десант от губительного потока быстрых нейтронов. Наконец, краем глаза десантник увидел рой сверкающих в солнечном свете зарядов, выпущенных из тяжёлых пушек Гаусса, — флот отрабатывал по известным укреплённым огневым точкам противника.

Отдалившись от баржи на несколько десятков километров, Ляо передал в эфир условный сигнал, после чего приказал строю замедлить спуск и стал ждать, когда на баржах Содружества осознают происходящее.

Если его план сработал, в эти минуты големы штурмуют рубки управления десантными кораблями, уничтожая каждого, кто посмеет оказать сопротивление. Неприкосновенными до поры остаются лишь члены военного комитета и Кенвуд.

Он смотрел на часы. Казалось, секунды текли ужасающе медленно, вселенская стрела времени будто готовилась остановить свой полёт. Сердце, напротив, принялось отчаянно выстукивать барабанную дробь.
Наконец, спустя десять бесконечно длинных минут, глядя вверх, Ляо увидел, как краснеют пластины радиаторов «Гранта». Корабль перешел под его контроль.

Чуть позже до шлемофона дошли кодовые слова, свидетельствующие, как один за другим успехом оканчиваются бунты, поднятые зомбированной армией на других баржах.

— Господин Ляо, что это за шутки? — услышал он вопрос женщины, отчаянно пытающейся скрыть дрожь в голосе.

— Это, мисс Кенвуд, моя страховка. На время зачистки объектов «Голема» флот будет под моим управлением.

— Но каким, чёрт побери, образом?

— А это, сволочь ты мерзкая, очень длинная история. Видишь ли: в этом мире не только ты умеешь строить козни. Мой ныне покойный друг как-то сказал, что свою нефритовую звезду я заработал в первую очередь головой. О, как ты был прав, Лю! Жаль, что ты этого не видишь, старина!

Паркс решил пока не открывать ей всех тонкостей своей операции — шедевра, по сравнению с которым «Саламандра» — просто игра в крестики-нолики. Да и времени нет на этот рассказ.

«Чайка Тинбергена» — так он в своих мыслях называл этот план. Вдохновившись рассказом Чена об орнитологе из двадцатого века, Паркс принялся изучать предоставленных ему големов, выясняя, как те реагируют на команды. Известно, что они запрограммированы подчиняться только одному хозяину. В распоряжение Ляо передали лишь небольшую группу, которая сейчас вместе с ним в спускающемся к Земле конусе. Изучая своих подопытных ещё на Титании, он заметил, что настроены големы на некоторые гармоники в голосе своего хозяина. При этом голос, похожий на их эталон, также вызывает реакцию, только более слабую. Анализируя силу реакции на разные стимулы, Паркс выяснил, кому конкретно из четверых членов военного комитета служит эта армия. Дальше дело было за малым: выделить триггерные гармоники в голосе хозяина и синтезировать искусственный шум, в котором эти гармоники выведены на максимум. В итоге получался звук, который вообще не мог издать настоящий человек, но в том и ирония: подобно чайкам Тинбергена, реагирующим на красный стержень сильнее, чем на родную мать, големы были более чувствительны к нечеловеческому воплю, чем к голосу хозяина. Гиперстимуляция, о которой говорил Чен, сводила рецепторы зомби с ума. Именно над этим он работал, пряча свой компьютер от посторонних глаз.

Оставалось теперь установить на баржи миниатюрные приборы, которые бы воспроизводили этот гиперстимулирующий «голос», превращая големов в рабов Паркса. За ним самим тщательно следили, но никто не обратил внимания на тех зомби, которых ему передали ещё в Ленчере. Именно они при подлёте к Земле и установили передатчики по всему кораблю — благо, нужно не так уж много — несколько крошечных аппаратов разносили информацию по всем репродукторам.

Разумеется, есть сила, которая могла бы сорвать весь план. Консенсус. Он прямо сейчас мог бы перехватить управление флотом и откорректировать программу. Или вовсе распознать план ещё по дороге к родной планете Паркса. Но он не может: курьерские корабли надёжно глушат любой радиосигнал, коррекции курса, якобы призванные сбить с толку силы земных держав, сделали невозможной отправку сигнала с Урана лазерным лучом, а на самих баржах стоит аналоговая система управления, которая не поймёт команд Консенсуса, даже если каким-то чудом те пробьются сквозь защиту. Во всяком случае, ключ к ней квантовому монстру придётся подбирать долго. Средства связи на всех баржах тоже под контролем големов — так что никто не может передать курьерам информацию о мятеже. Теоретически, это могут сделать военные корабли эскадры.

Паркс заговорил в рацию.

— Итак, мисс Кенвуд, докладываю положение. Весь ваш флот захвачен мной. Реакторы выведены в закритический режим работы, и если я не передам кодовое слово в эфир, ваша эскадра погибнет через шесть часов. В ваших интересах сделать всё от вас зависящее, чтобы я дожил до этого момента. Ведь в противном случае все големы будут уничтожены, и Поход Вернувшихся закончится, не успев начаться. Как я понимаю, это будет означать смертный приговор для ледяных. Через пятнадцать минут я со своим отрядом начну вход в плотные слои атмосферы. Если вам известно что-то, что может снизить мои шансы на жизнь, и что вы предпочли скрыть от меня, на вашем месте я бы не стал держать это в себе. И передайте всем военным кораблям соблюдать режим тишины. Иначе я могу укоротить ваши жизни еще сильнее.

Ответ пришёл не сразу.

— Вы же ненавидите стандартизацию лояльности. Как и меня лично, и Содружество. Какие у нас гарантии на жизнь, если я сделаю, что вы просите?

— Никаких. Зато в противном случае всем вам гарантирована смерть. Итак?

В эфире наступила полная тишина.

— Я жду. Скоро вход в плотные слои, господа. Последний шанс повлиять на свою судьбу.

— Противопехотные мины, — наконец, сдавленно проговорила Кенвуд, — на подступах к оборонительным орудиям и самим комплексам минные поля. У меня есть карта, если ваши големы позволят — я передам. Но учтите: она не точная. Некоторые поля достраивались уже после моего отбытия с Земли и потери связи из-за войны.

— Големы не мои, Кенвуд. Они твои. Ты сама заварила эту кашу. Жду карту.
* * *
Последние пять километров отряд десантников летел уже без прикрытия нейтронного излучения: на такой высоте подрыв зарядов грозил долговременным радиационным заражением местности, что исключало выживание и для Паркса, и для его зомби. Огонь уцелевших после артподготовки плазменных орудий и пулемётов стал более прицельным. Уже растерявший навыки работы в условиях вызванных манёврами перегрузок, Ляо практически полностью ослеп, сохранив лишь крошечную щель вблизи центра поля зрения, через которую ещё мог осматривать мир. Один из шаров перегретой плазмы пронёсся так близко, что в мозгу молнией пролетела мысль — он обречён. Но смертоносный заряд угодил в кого-то из големов, летящих позади. Под ответным огнём десантников на земле раскрывались красные, оранжевые, жёлтые цветы, чьи контуры казались нечёткими через залитый дождём шлемофон — один только Ляо успел за эти минуты подавить три вражеские огневые точки.

Десант высадился на позиции, от которой скрытый под скальными породами завод отделяли минные поля наименьшей глубины. На руку противнику играл скалистый рельеф: в прибор ночного видения Паркс различал стоявшие повсюду тёмные громады крутых утёсов, перемежающихся узкими ущельями. Идеальные условия для оборудования множества огневых рубежей. Обозначенные на карте проходы через минные поля отлично простреливались автоматическими пулемётными точками, однако отряд вторжения тоже не был беззащитен: получая информацию с летящего в верхних слоях атмосферы радарного дрона, пулемёты десантников со сверхчеловеческой точностью уничтожали гнезда одно за другим, прогрызая себе путь ко входу в подземелье.

Электромагнитные импульсы бомб вывели из строя вражеские радары, и по десанту работали неприцельно. Однако, время от времени пули вгрызались в грунт так близко к Ляо, что тот отчётливо слышал барабанную дробь выброшенного ими щебня о свой доспех. Тяжело дыша, проскальзывая на мокром скальном грунте, Паркс короткими перебежками сокращал расстояние до входа, падая плашмя при каждой вспышке — ещё до того, как успевал осознать, породил ли её плазменный разряд или удар молнии.

Всё это походило на какой-то сюрреалистический сон — один из тех кошмаров, в которых он раз за разом как будто переигрывал «Саламандру». Однако, медики Содружества знали своё дело. А может быть, это просто мозг мобилизовался, столкнувшись с необходимостью решать реальную задачу, и теперь Паркс не испытывал ни намёка на симптомы терзавших его долгие годы панических атак — только холодная собранность, только чёткий план и отточенные действия хоть и постаревшего, а всё же элитного солдата Конфедерации.

Когда справа раздался оглушительный взрыв, и Ляо едва не упал, сбитый с ног ударной волной и роем щебня, отряд залёг. Это один из големов подорвался на мине, не отмеченной на карте.

— С двенадцатого по сороковой — вперёд, остальным оставаться на местах. — у големов не было ни имён, ни позывных — только номера.

Без тени колебаний названные солдаты поднялись и пошли на верную гибель. Несколько из них были уничтожены огнём — точки, из которых он велся, тут же уничтожались синхронным ответом десятков электромагнитных пулемётов десанта. Пока у нападавших было преимущество — радарная станция, висевшая над землёй. Однако, никто не мог бы поручиться, сколько ещё времени потребуется врагу, чтобы восстановить собственные приборы, повреждённые электромагнитными импульсами нейтронных бомб.

Глядя, как посланные им на прорыв големы один за другим разлетаются в клочья, иногда выбрасывая из себя кровавые фонтаны, Ляо на миг подумал об ироничности момента: вся его «Чайка» имела целью разрушить проект «Голем», чтобы если не исключить, то хотя бы отсрочить момент, когда всё человечество превратится в толпу послушных Консенсусу зомби. А теперь ради этой цели он хладнокровно делает ровно то, против чего воюет, — прикрывается жизнями солдат рабской армии.
Однако, волевым усилием он прервал эти рассуждения: штурм вражеских укреплений — не лучший момент для самокопаний.

Двигаясь веером, посланные Парксом солдаты искали проход, свободный от ненанесенных на карту мин. И троим из них это удалось. Тогда остальные, разбившись по приказу командира на три группы, побежали найденными путями, периодически теряя бойцов под огнём противника. В какой-то момент обстрел стал таким плотным и точным, что продвижение оказалось невозможным: по-видимому, проблема с радаром была решена. Пришлось посылать ещё десяток големов под пули, и обменять их жизни на подробную информацию о том, где расположены действующие огневые точки. Затем Паркс навёл на эти координаты ракетный удар с борта «Эйзенхауэра». Через пятнадцать минут шум боя потонул в тяжёлом, будто медленно нарастающем из-за многократных отражений от окружающих скал гуле разрывов плазменных боеголовок.

Ляо настроил передатчик на частоту, обычно используемую противоборствующими армиями для гуманитарных переговоров между собой.

— Говорит Ляо Паркс. Если в комплексе есть люди — сдавайтесь. Ваше положение безнадёжно: линии обороны прорваны небольшим отрядом, у нас на орбите ещё тысячи незадействованных бойцов, а мы уже у входа в ваши укрытия. Отключите систему автоматической защиты и приготовьтесь к захвату ваших позиций. Я гарантирую вам жизнь. Даю десять минут. После этого любой, кто попытается оказать сопротивление, будет уничтожен.

По правде говоря, это формальный ультиматум. Паркс не надеялся получить ответ: почти наверняка эта оборонительная система действовала автономно. И всё же, ему ответили.

— Атакующие силы, говорит гарнизон. Ляо Паркс, мы знаем, от чьего имени вы действуете. Конфедерация и Республика были и остаются врагами, однако, вы совершили абсолютно неприемлемый поступок. Своими действиями вы предаёте не только идеалы своего народа, но и всё человечество. Сложите оружие — переходите на нашу сторону. Не оставайтесь в истории всех народов Земли перебежчиком. Ледяные вам — не друзья.

— Знаете, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — однажды я уже купился на байки про долг, честь и недопустимость предательства Родины. Та ошибка стоила мне друга. Этому больше никогда не бывать.
Десять големов, подчиняясь приказу своего господина, открыли по входу в укрытие огонь из переносных ракетниц.

Через три часа бой был окончен: в подземных коридорах и залах почти не оставалось вооружённых людей, группа легко зачистила эти помещения, не трогая безоружных, но методично уничтожая все компьютеры, конвейеры, центрифуги — всю инфраструктуру проекта, до которой могла дотянуться. И, конечно, всех големов, полудремавших в своих камерах — при каждом залпе повреждённые устройства выбрасывали в воздух клубы паров вскипевшего азота. Охранять комплекс было некому — до такой степени мировая война истощила армии всех сторон.

Наконец, спустя час после окончания боя Паркс вышел на поверхность. Дождь давно прекратился, и, посмотрев вверх на по-ночному уже чёрное небо, он увидел сюрреалистическую картину. Звёзды. Не то невнятное зарево, что пробивалось сквозь экран — россыпь ярких точек. От чувства нереальности зрелища Ляо непроизвольно открыл рот. На какое-то мгновение он даже ощутил лёгкий страх, что вот сейчас он во что-то врежется, неконтролируемо дрейфуя в невесомости. Но сила тяжести надёжно держала его, впервые в жизни видевшего сонмы чужих солнц не из космоса, а с поверхности родной планеты.

— Кенвуд? — произнёс он, всё ещё не в силах оторвать взгляд от зрелища в небе, — Спасибо за содействие. Операция завершена — завод по производству големов уничтожен. Я получил аналогичные сообщения от прочих групп захвата. Мои условия выполнены, контроль над големами ваш. Я оставляю себе лишь небольшую личную охрану. Голем с рацией, передай всем баржам. Мой приказ: Гибр. И да: моё участие в походе на этом окончено. Мешать я вам не стану, но и на помощь не надейтесь. Разбирайтесь как-нибудь сами. Желаю сокрушительной победы обеим сторонам. Конец связи.

«Гибр» — кодовое слово, возвращающее зомби прежнему владельцу, снимающее математическое заклинание Паркса.

Ещё несколько часов ушло у него на поиски провизии в захваченном комплексе — нужно было подготовиться к переходу. Куда? Он пока и сам не понимал. Петляя по узким коридорам и анфиладам медицинского корпуса, Паркс снова оказался в огромном зале, заполненном пробитыми камерами криогенного оглушения, в которых лежали трупы расстрелянных им зомби. Он совершенно не чувствовал за собой вины. Уж точно не по этому поводу. Да и не факт, что кто-то стал бы превращать этих марионеток обратно в людей. А если бы даже и стал — кому нужна жизнь в постъядерном мире, терзаемом голодом, радиационным заражением и вновь начавшимся без защитного экрана разгонным парниковым эффектом? «Красный ковчег» верит, что однажды сможет вернуться на Землю и возродить цивилизацию. Содружество надеется на Поход Вернувшихся — то ли, чтобы спасти землян, снова попытавшись построить здесь коммунизм, то ли чтобы не сгнить самим на периферии Солнечной системы. Впрочем, теперь они — властелины пространства, все меркурианские и лунные выработки — к их услугам. Вряд ли им грозит голодная смерть без поддержки Кенвуд и других таких же «просвещённых» олигархов.

Другой вопрос: имеет ли какое-то отношение к коммунизму план Военного комитета? Толпы големов, слепо исполняющих волю Консенсуса, — правда ли это именно такое светлое будущее, к которому стремились матросы, чуть более четверти тысячелетия назад давшие холостой выстрел с борта русского крейсера? А отцы-основатели Содружества? Толпами погибая от вызванной ими эпидемии, но даже не попытавшись вернуться на Землю и признать поражение, — они умирали за такое будущее? Весьма сомнительно. Хотя, как знать. В любом случае, даже если победа суждена именно такому, с позволения сказать, коммунизму, даже если мир превратится в счастливый муравейник под управлением работающей по квантовым алгоритмам матки, сеящей свои семена по галактике, случится это нескоро. Прямо сейчас на Земле будет совсем другая жизнь. Если подумать, Ляо совершил не столько казнь, сколько акт милосердия.

Он надавил утопленную глубоко в корпус доспеха кнопку и снял гермошлем — раздался пневматический свист, в нос ударил тошнотворно отвратительный запах крови убитых големов. Индикатор дозиметра тревожно горел оранжевым. То ли последняя нейтронная бомба разорвалась всё-таки слишком низко, то ли здесь повеселились ещё до операции Паркса.

И всё же Ляо осознавал: не исключено, что отныне он — убийца. Может быть, самый мерзкий преступник, каких только носила Земля. Его попустительством родную планету захватывает зомбированная армия на службе движимой искажёнными идеалами квантовой машины. Если миру суждено на сотни, на тысячи лет погрузиться в беспросветный мрак рабства, вина Паркса в этом неоспорима. Тот, кто мог, но не предотвратил зло, равнозначен злодею. Много поколений спустя дети — если тогда ещё будет существовать это понятие — спросят своих родителей, кто виноват в тех ужасах, о которых они читают в учебниках истории? Кто превратил их расу в легионы лишённых воли марионеток? Кто украл у людей само чувство принадлежности к разумному виду? И родители смогут с полным правом дать короткий, совершенно верный ответ.
Это был Ляо Паркс.

Десантник открыл один из размещённых на доспехе малых контейнеров для хранения припасов, достал оттуда пятиконечную звезду из полупрозрачного зелёного минерала. Отличительный знак героя фактически уже не существующего государства. Он так никому и не показал этот символ того, за что в его мире дают высшие награды.
Размахнувшись посильнее, Паркс швырнул орден в тёмный узкий коридор.

* * *
Ребекка Кенвуд и доктор Гартнер неспешно шли по тропинке среди высоких деревьев, жадно тянущихся к тусклому свету, источаемому немногочисленными ещё работающими оптоволоконными каналами, собирающими живительную солнечную энергию с поверхности Марса. Гигантские — длиной под полметра — листья слабо колыхались на искусственном ветру системы вентиляции подземного комплекса.

Женщина остановилась и запрокинула голову, как только позволяла подвижность экзоскелета, будто стараясь рассмотреть детали верхушек деревьев.

— Согласитесь, всё-таки, мистер Гартнер: у нас была великая цивилизация. Подумать только, ведь на Земле сейчас толпы голодных делят крошки хлеба, стремительно угасает культура, повсеместно растёт новое поколение людей, слабо представляющих, что такое письменность, — захватом пневматической «руки» она убрала поседевшие волосы с глаз, — но здесь ещё растут эти чудеса генной инженерии, благодаря которым мы на Марсе дышим более чистым воздухом, чем тот, что доступен почти всюду в родном мире. А в глубоком космосе ещё долгие века будет лететь к своей цели звездолет Содружества. Наши высшие достижения надолго переживут наш вид.

— Я бы не был так пессимистичен, мисс Кенвуд, — мужчина, напротив, смотревший под ноги, говорил с лёгкой старческой хрипотцой, — Содружество обживается на небольшой части территории бывшей Республики, знаете, я недавно посмотрел их активность в радиоэфире, и она, кажется, перестала падать в последние пять лет. А ещё, вы забываете о «Красном ковчеге». Мне кажется, для человечества ещё не всё потеряно.

Ребекка посмотрела на ученого с прищуром.

— Я утратила прежнюю проницательность, мистер Гартнер. Никак не могу понять: вы верите в то, что говорите, или пытаетесь уберечь меня от окончательного падения в меланхолию? Ведь вы же сами знаете: от былого Содружества осталась вымирающая колония в бывшей Пенсильвании. Сколько она продержится?

— Содружество хоронят с самого его основания. Да что там — со времён первых партнёрств. К тому же, вы не знаете и не можете знать, как дела на спутниках гигантов.

Пара продолжила путь по тропинке, уходя все дальше в сумрак последнего марсианского леса.

— Всю последнюю четверть века я не перестаю думать: а что, если Паркс был прав? Что, если стандартизация лояльности действительно была страшной ошибкой, а в особенности ошибкой было то, что я скрыла от него европейские заводы программы «Голем»? Что будет с миром, если военный комитет — или то, во что он превратился, — найдёт уцелевшую инфраструктуру?

Гартнер пожал плечами.

— Не знаю, мисс Кенвуд. Големы действительно сильно помогли «Походу Вернувшихся». Не удивлюсь, если некоторые из тех, что вы тогда привезли на баржах, до сих пор поддерживают поселение на Земле.

— Меня такая перспектива совсем не радует. Знаете, я никогда вам не говорила. Не знаю, почему. Пожалуй, из страха. Боялась произнести это вслух. Тогда на барже я разговаривала с мужчиной. Ну с тем, кого удалось вывести из стандартизации. На всю жизнь я запомнила его ненавидящий взгляд. И его слова. Он сказал, что мы ошибались, что стандартизация воспринимается человеком совсем не так — не как исполнение собственной воли, а как… — Ребекка замолчала.

— Как одержимость, полагаю? — Гартнер вновь остановился. — Будто ты сидишь в машине, которой управляет автопилот.

— Вы знали? Знали, что это так и солгали мне во время демонстрации? Почему?

Доктор покачал головой.

— Нет, я не лгал. Просто это ожидаемо. Я имею в виду, ожидаемо, что поведал вам тот мужчина.

— Вы считаете лжецом его?

— Этого я тоже не говорил. Вы ведь помните, что в последний предвоенный год мы вербовали уже далеко не только европейцев? Экономический кризис тогда принял масштабы катастрофы, миллионы жителей Республики потеряли дома, работу, семьи. Любые шансы на нормальную жизнь. Особенно, во второстепенных штатах. Тот мужчина был из Айовы. Неблагополучный штат, но все же, не ужас и нечеловеческие условия Берлина или Парижа. Представьте себя на месте этого мужчины. Вы — законопослушный гражданин, не привыкший к насилию, ни разу даже кота не побивший. Вербуетесь в армию, и начинаете убивать, пытать, творить неописуемые зверства. И самое главное: вам это нравится. Совершенно искренне, вы испытываете не просто удовольствие — восторг. Экстаз, какого никогда не знали до войны. Тот мужчина был не новым големом — он успел повоевать за Республику и был ранен. Затем его вернули в нормальное состояние — как до стандартизации.

— И он не захотел примириться с тем, что убивал с удовольствием?

— Да нет же, не в этом дело. Повторяю: скорее всего, он вовсе не лгал. Человеческой психике свойственна иллюзия целостности. Такими нас сотворил естественный отбор. Нам жизненно важна слаженная, непротиворечивая история о себе самом. До степени, которая иногда изумляет. Например, как в том опыте, когда испытуемым предъявляли фотографии людей противоположного пола, просили выбрать самого привлекательного, после чего подменяли фото и предлагали обосновать свой выбор. И большинство испытуемых находили десятки убедительных аргументов в пользу выбора, которого на самом деле не совершали. Или как изобретательны бывают больные шизофренией в попытках обосновать взаимоисключающие составляющие своего бреда. Люди не живут в реальном мире, мисс Кенвуд. Мы живём в ментальной проекции реальности, в платоновой пещере, создаваемой нашим мозгом. И я охотно поверю, что человек, всю жизнь проживший примерным гражданином, а потом вдруг ставший убийцей, получающим неописуемое удовольствие от совершаемых им убийств, — так вот я охотно поверю, что такой человек позже, когда морок упал, сочинил себе миф об одержимости. И пересказывая его вам, он не обманывал. Он верил в каждое своё слово.

— Или это вы верите в удобную картину мира. По тем же причинам.

Слова о происхождении этого давно умершего неизвестного человека повлияли на Ребекку странным образом. Знала она когда-то ещё одного жителя Айовы. Того, кого ей пришлось убить. Или это было не совсем убийство? Часть вины за свою гибель лежала и на самом Таннере.

В тот вечер она впервые за много лет перечитала текст на пожелтевшей от времени бумаге. Его последнее письмо, пришедшее к ней довольно поздно из-за уже начавшегося процесса распада сети.

«Здравствуйте, мисс Кенвуд. Если вы читаете эти строки, значит, меня уже нет на свете. И вы отлично знаете, почему.
Честно говоря, я в жизни не писал более сбивчивого текста. Простите мне эту слабость. Просто хочу, чтобы вы знали одну вещь. Мне всё известно. Я в курсе, что своими действиями ставлю себя под смертельную угрозу, и эта угроза исходит от вас.

Мог бы я от неё защититься? Разумеется. Как почти никто из жителей Республики не представляет истинных возможностей MFG, так и вы, мисс Кенвуд, имеете отдалённое представление о моих возможностях. Я, например, прекрасно знаю, что многим людям вы рекомендовали согласовывать с вами мои поручения и просьбы. Я знаю ещё очень много, но одного этого уже достаточно, чтобы вы поняли: я — вовсе не беспомощный ягнёнок. Вам может показаться, что вы поставили мне честный мат, но уверяю вас — это бесконечно далеко от истины.

И всё же, вы читаете это письмо, что означает мою смерть. Означает, что я ухожу из жизни в некотором смысле добровольно. Могу ли я защититься от вашего удара? Бесспорно. Хочу ли? Что ж, это уже куда более сложный вопрос.
Ведь если вы решились на убийство, это может означать только одно: я на правильном пути. Слова «Голем» и «Стандартизация лояльности» — не пустой звук. Это значит, что мне предстоит жить в мире, где ближайший человек, тот, кого я могу назвать другом в максимальной степени, вообще имеющей смысл в применении к нам, — вот этот человек оказался монстром, готовым идти против всего человеческого, против любых писанных и неписаных законов.
Все эти годы я работал с вами потому, что нет в целом мире того, кому я бы доверял больше. И если это доверие беспочвенно — хочу ли я жить? Вряд ли.

Я, пожалуй, глупый человек. Единственный, который просит своего убийцу не винить себя за отнятую жизнь. Глупость — говорю же. Ужасная непростительная глупость.

Хочется верить, что даже если Хейзер действительно прав, то и такие невозможные зверства вы творите ради нашей общей цели. И в таком случае знайте: не вы убили меня. Я сам ушёл из жизни — по своей воле. Я не настолько силён, чтобы суметь без вреда для рассудка примирить цель Инициативы со столь отвратительными средствами. Если вы сильнее — что ж, вперёд. И пусть совесть не будет вам тяжкой ношей на этом пути. Вы не попали в меня, Ребекка, вы промахнулись. Но я всё-таки мёртв. Это суицид, которому вы — орудие. В моей смерти вы виновны не больше, чем верёвка — в гибели повесившегося.

Прощайте.
К. Таннер»

Ребекка отложила бумагу и медленно пошла по направлению к своему огороду. В этом сезоне, едва ли не в последний раз, есть шанс получить неплохой урожай савойской капусты.

* * *
Сидя в инвалидном кресле за письменным столом, Фурахт нервными дёрганными движениями будто пытался разгладить красную сигму на своей одежде.

— Я прочитал твою книгу, Балиаст. Должен признать, это, — он поднял брови, — довольно смело. По меньшей мере.

— Ваше Первоверховенство, я понимаю, что План предусматривает сохранение наследия, а не его переосмысление и ревизию. Но ведь до его исполнения ещё сотни лет. Так или иначе, мысль не может застыть на этот срок.

— Разумеется, разве я спорю? Вот только меня смущают сами тезисы. Не как магистрарха, а как простого читателя. Всем известно, что причиной войны явилось неверное понимание Консенсусом намерений своих создателей, а твой взгляд, — Фурахт, наконец, оставил сигму в покое, — он, как бы сказать… Неожиданный?

— Консенсус лишь воспользовался конфликтами и противоречиями внутри земного общества. Олигархические группы, уперевшись в пределы роста прибыли, неизбежно сцепились бы друг с другом за передел рынков. Не будь узел этих противоположных интересов таким тугим, Консенсус остался бы без инструментов. С другой стороны, эти конфликты и без внешнего вмешательства, пусть и существенно позже, привели бы ко взрыву.

— Или никакого Консенсуса без пороков земного общества и вовсе не появилось бы. Ведь зачем тогда Содружеству покидать родной мир?

Балиаст скосила глаза в сторону.

— Так вы согласны?

— Согласен с чем? С твоими выводами? Не вполне. Но я, тем не менее, озадачен тем, как бы сохранить твой труд. Видишь ли, с тезисами этой работы можно и нужно спорить. Она не так уж оригинальна: идеям экономического детерминизма уже много сотен лет, но приложение этой концепции к новейшей истории — смелый и остроумный ход. Проблема не в ней, а в нас. В самой сути Ордена. Его создатели заботились о сохранении достижений предков, о возрождении цивилизации после катастрофы. Почему-то никто никогда всерьёз не думал, что люди, призванные сохранять наследие своего вида, окажутся способными его развивать, — магистрарх развёл руками, — мы здесь не академия наук! Нас набирали не по способностям выращивать в своих головах жемчужины мысли.

— Ваше Первоверховенство, такая оценка моей скромной работы мне весьма льстит, — сказала женщина тихим голосом, опустив голову.

— А меня ставит в тупик. Объёмы информации, которую мы можем сберегать, ограничены. Реформисты, ознакомившись с твоими выводами, наверняка найдут их вредными для взращиваемых ими планов построить на Земле тиранию Ордена. Вынеси я вопрос о её включении в хранилище — они наверняка потопят эту инициативу.

— Я и не надеялась на сохранность…

Фурахт жестом остановил женщину.

— Это пустая трата времени. Я думаю сейчас совершенно не о том. Наш высший библиарий. Он мой хороший друг. Что, если бы ты переписала свой труд?

Магистр удивленно посмотрела на Фурахта.

— Ну не знаю. Добавь туда архаизмов, каких-то нюансов. Перепиши упоминания о четвёртой мировой войне, чтобы они выглядели не как констатация факта, а как сценарий возможного будущего.

От удивления Балиаст слегка отпрянула назад.

— Ваше Первоверховенство, вы хотите…?

— Всё ты поняла, не ломай комедию. Да, я хочу включить твою работу в хранилище не как твою. А как часть наследия земной культуры. Если удастся всё грамотно сделать, процедуру одобрения магистрами можно обойти.

— Вы отдаёте себе отчёт, какой опасности себя подвергаете?

Фурахт хмыкнул.

— Это говорит человек, чуть не убивший меня двадцать пять лет назад. Мой жизненный путь подходит к концу, Балиаст. Следующему поколению придётся туго. Ты наверняка заметила перемены. Ещё немного, и мы придём к ситуации, когда консерваторы и реформисты станут обучать своих адептов по разным программам. Когда настанет время вернуться на Землю, у нас может быть уже два независимых Ордена вместо одного. Эпоха пресвитеров и магистров в угоду своим идеям делящих наследие на хорошее и плохое, недостойное сохранения — эта эпоха ещё впереди. Пока есть время, сохранять нужно всё. Родись ты на век раньше, никто не осмелился бы спорить с тем, что ты проделала гигантский труд. В нашем хранилище нашлось место книгам марксистов девятнадцатого — двадцать второго веков, чем твоя хуже?

— Но ведь это грубейшее нарушение Кодекса.

— Верно. И что они сделают? Сожгут меня в термоядерном пламени? Ты сама разве не удивишься, если я доживу до суда? Двадцать пять лет назад я ходил по краю бездны. И рисковал тогда намного большим, чем парой лет оставшейся жизни. Ступай, мне нужно работать.

После разговора с Магистрархом Балиаст вышла на поверхность Марса. Подобные прогулки она совершала нередко, хоть это и не слишком приветствовалось без необходимости. Над красной безмолвной пустошью восходило тусклое солнце, придавая области неба вокруг себя по-земному голубые тона.

Это был первый ясный рассвет за долгое время — глобальная пылевая буря закончилась не так давно, ещё не все мелкие частицы грунта успели осесть.

«История Ордена только начинается, — думала женщина, — и уже зреет конфликт. Консерваторы и реформисты готовы вцепиться в глотки друг друга прямо сейчас, когда ещё нечего делить, кроме песка и пыли. Глядя на это, нельзя не усомниться: а вдруг причина катастрофы совсем не в экономике? Вдруг правы те, кто настаивает на естественности войн для людей? Вдруг для построения лучшего мира нужно изжить в себе человека?»

Она потрясла головой и немедленно сморщилась от громкого шума, издаваемого трущимися друг о друга сегментами скафандра. Об этом предстоит думать потомкам сотни лет спустя. С неё хватит, что она поставила вопросы. А теперь нужно сосредоточиться на более насущной задаче. Помочь Ордену пережить зарю своей эпохи, не скатившись в гражданскую войну.