Я никогда не отличался особой сентиментальностью. Жил один, работал на износ, вечером — пиво, приставка, спать. Детей я недолюбливал за шум, дворовых животных — за блох и грязь. Классический, в общем-то, мизантроп.
В ту зиму в наш двор повадился ходить пацан. Лет девять-десять, куртка явно с чужого плеча, шапка набекрень. Он всегда терся возле третьего подъезда, где под лестницей было окошко в подвал. Каждый вечер, часов в шесть, он приносил туда какую-то еду. То кусок самой дешевой «красной цены» колбасы, то пакетик влажного корма.
Из подвала вылезал здоровенный, но страшно облезлый одноглазый котяра. Пацан садился на корточки прямо в снег, гладил эту лишайную морду и что-то ему рассказывал. Подолгу. Иногда я курил на балконе и слышал обрывки фраз: «А мамка опять…», «А я пятерку получил, прикинь?». Кот слушал, жмурил единственный глаз и тарахтел так, что было слышно на втором этаже.
Я лишь мысленно ворчал, что пацан разводит антисанитарию, но не лез.
Грянуло в середине января. Ударили морозы под -25. И именно в этот день наша доблестная УК решила, что подвалы нужно срочно заварить. Забота о теплотрассах, чтоб их.
Я возвращался с работы уже в темноте. Возле третьего подъезда стоял тот самый пацан. Он не плакал, он выл. Беззвучно, просто глотая слезы и размазывая сопли по красному от мороза лицу. Он пытался голыми руками, без варежек, отодрать приваренную металлическую решетку от подвального окошка. А по ту сторону решетки, в темноте, хрипло и отчаянно орал одноглазый кот.
— Чего ревешь? — хмуро спросил я, подходя ближе. — Он там замерзнет… — всхлипнул пацан, показывая стертые в кровь пальцы. — Там труба холодная, он всегда у входа спал. Дяденька, помогите, а?
Я посмотрел на решетку. На сварку. На кота. На пацана. Вспомнил, что дома тепло, пиво и новая игра. Вздохнул, мысленно послав всё к черту, и пошел к своей машине.
Достал из багажника увесистую монтировку.
Когда я вернулся, пацан смотрел на меня огромными глазами. Я всадил монтировку между кирпичом и решеткой и навалился всем весом. Металл скрипнул. Я навалился еще раз. С громким хрустом дюбеля вылетели из старой кладки, и решетка отвалилась в сугроб.
Кот пулей выскочил наружу и вжался в ноги пацана.
— Забирай, — сказал я. — Мне нельзя, — пацан вдруг опустил голову, и слезы полились с новой силой. — У мамки хахаль новый. Он сказал, если притащу животину, он нас обоих с лестницы спустит.
Мы стояли втроем на морозе. Злой взрослый мужик, зареванный ребенок из неблагополучной семьи и одноглазый кот-бомж.
— Значит так, — я подхватил грязного кота под мышку, испортив свой пуховик. — Жить этот пират будет у меня. Но учти, лоток убирать — твоя обязанность. Будешь приходить после школы. Заодно уроки проверим, а то знаю я ваши «пятерки».
Пацан шмыгнул носом и недоверчиво кивнул.
С тех пор прошло двенадцать лет.
Одноглазый Пират оказался самым умным котом на свете. Он больше не мерз, отъел ряху и спал исключительно на моей клавиатуре. А пацан… Пацан приходил каждый день. Сначала убирал лоток. Потом мы вместе делали математику. Потом я учил его паять. Когда его мать окончательно спилась, мне пришлось пройти семь кругов ада с опекой, чтобы забрать его к себе.
Пирата не стало на прошлой неделе. Отказали почки — возраст. Мы хоронили его в лесу за городом.
А вчера дверь в квартиру открылась. На пороге стоял высокий парень — студент третьего курса Бауманки. В куртке у него что-то подозрительно копошилось и пищало.
Он расстегнул молнию, достал крошечного, блохастого, пучеглазого котенка и сказал: — Бать, ты только не ругайся. Я тут это… лоток убирать буду, честно.
И я почему-то понял, что всё в этой жизни было не зря.
