andreyck

— Ты красивая, — сказал он просто.

Она покраснела, краска залила не только щёки, но и шею, и даже кончики ушей. Отвернулась, делая вид, что поправляет складку на оби.

— Пойдём уже, — буркнула она, — а то всё лучшее разберут.

Она взяла его за руку и потянула в сторону главной улицы, где уже гремела музыка.

— Я и забыла, как здесь бывает многолюдно, — сказала Акико, оглядываясь по сторонам. Её глаза блестели, отражая огни фонарей.

— Ты не любишь толпу? — усмехнулся Такеши.

— Люблю, — она пожала плечами. — Просто непривычно. Обычно в эти дни я помогаю отцу, делаем специальную бумагу для фестивальных фонарей, но требовательные заказчики, вечно недовольны..

Фестиваль бил по всем чувствам сразу. Запахи смешивались в немыслимый коктейль: жареные кальмары, сладкая паста из красных бобов, каштаны, запечённые в углях, свежеиспечённые лепёшки с начинкой из сладкого картофеля. Глаза разбегались от разноцветных фонариков, бумажных гирлянд, ярких вывесок. Уши наполнялись звоном колокольчиков, барабанным боем, криками зазывал и смехом детей.

Акико тащила Такеши от одного прилавка к другому, и он, обычно такой собранный и сосредоточенный, вдруг почувствовал, как напряжение последних дней отпускает. Он не знал, когда в последний раз был на фестивале. Слишком давно. Настолько, что воспоминания превратились в размытые пятна.

— Смотри! — Акико указала на прилавок, где в небольших стеклянных сосудах плавали золотые рыбки. — Давай поймаем!

— Это для детей, — заметил Такеши.

— Может я и есть ребёнок, — парировала она, выхватывая у торговца бумажную сетку. — Плати!

Он заплатил. Она опустилась на корточки перед тазом с водой и, высунув кончик языка от усердия, начала охоту. Маленькие, оранжевые, с пышными хвостами рыбки шныряли в воде, уворачиваясь от хрупкой сетки. Акико ахала, охала, громко ругала непослушных рыбок и требовала у Такеши моральной поддержки.

— Да не туда! — кричала она. — Как у них получается?! — простонала она, глядя на мальчишку лет десяти, который только что выловил третью рыбку и теперь гордо нёс её в маленькой миске.

— Давай, попробуй ты, может у тебя получится? — Такеши даже и не заметил, как бумажная сетка переместилась из рук Акико в его.

Он опустил сачок в воду медленно, подвёл его под самую крупную золотую рыбку и... бумага порвалась. Рыбка уплыла, а сачок в руке Такеши превратился в жалкую деревянную рамку с болтающимися клочьями.

— Эх ты, а я думала, хоть у тебя получится.

— Я воин, а не рыбак, — проворчал Такеши

Фыркнув, она с новым энтузиазмом набросилась на рыбью стаю. Сетка порвалась трижды. Торговец, пожилой усатый мужчина, только посмеивался, глядя на эту битву.

— Возьмите, госпожа, — сказал он наконец, протягивая ей маленькую стеклянную банку с одной особенно красивой рыбкой. — Подарок от меня. Вижу, что вы настоящий боец, но рыбки сегодня одержали вверх.

Акико покраснела, но банку приняла.

— Спасибо, — пробормотала она. — Я её назову... Хэйки. Потому что она спокойная, в отличие от некоторых.

Она бросила выразительный взгляд на Такеши. Тот только покачал головой.

Дальше были маски. Целый прилавок, заваленный дешёвыми театральными личинами — лисы, демоны, старухи, красавицы, воины. Акико перебирала их с серьёзностью коллекционера, примеряла, вертела, советовалась.

— Эта тебе идёт, — сказал Такеши, указывая на маску лисы.

— Почему лисы?

— Хитрый взгляд. И уши торчат.

— У меня не торчат уши! — возмутилась она, но маску взяла.

Сама она выбрала ему маску тэнгу — длинноносого горного духа, воина и наставника.

— Потому что ты старый и мудрый, — объяснила она, натягивая маску ему на лицо. — И нос у тебя такой же длинный.

— У меня нормальный нос.

— Спорить с тэнгу бесполезно, — парировала она, поправляя завязки.

Они шли дальше, и маски болтались у них на поясах, ударяясь друг о друга при каждом шаге. Акико смеялась, пританцовывала, и Такеши поймал себя на мысли, что смотрит на неё с какой-то непривычной, почти забытой теплотой.

Музыка становилась громче. Они вышли на главную площадь, где уже собирались танцоры. Круг из людей, взявшихся за руки, медленно вращался под ритмичные удары барабанов. В центре круга мужчина в маске дракона, размахивающий длинным, алым рукавом.

— Пошли, — сказала Акико, увлекая Такеши за собой.

— Я не танцую, — запротестовал он, но она уже втащила его в круг.

Движения были простыми. Шаг вперёд, два назад, поворот, хлопок. Акико делала их легко, грациозно, будто танцевала всю жизнь. Такеши двигался неуклюже, сбиваясь с ритма, наступая на ноги соседям.

— Работай ногами! — смеялась Акико, кружась рядом.

— Я воин, а не танцор, — проворчал он, но в его глазах плясали весёлые огоньки.

— А воины не танцуют?

— Воины танцуют с мечом. Это другое.

— Сейчас твой меч я, — сказала она, беря его за руки и заставляя кружиться. — Так что танцуй, самурай.

Он танцевал. Плохо, неуклюже, сбиваясь и путая шаги, но на его лице — впервые за всё время, что Акико знала его — не было ни усталости, ни печали. Только улыбка.

Она смотрела на него и думала, что запомнит этот момент навсегда. Как он смеётся. Как его глаза блестят. Как его рука держит её руку, не отпуская.

Танец закончился. Они вышли из круга, запыхавшиеся, раскрасневшиеся.

— Ты не так плох, как говорил, — сказала Акико, переводя дыхание.

— Я врал, — ответил Такеши. — Я всегда хорошо танцевал. Просто не хотел, чтобы ты знала.

После танцев они наткнулись на импровизированную сцену на открытом воздухе, которая была сложена из деревянных поддонов и затянута тканью с вышитыми драконами, На ней кукольники готовились к представлению бунраку. Куклы почти в половину человеческого роста, в роскошных костюмах лежали на низких подставках, ожидая, когда их оживят руки мастеров.

— Давай посмотрим! — Акико уже вцепилась в его рукав.

— Ты сегодня неугомонная.

— Праздник!

Они устроились на свободных местах на деревянных скамьях. Рядом — толпа зрителей: дети, притихшие и широкоглазые, старики, шепчущие что-то друг другу на ухо, влюблённые парочки, чьи пальцы переплелись в темноте. Представление началось с традиционной истории о любви самурая и куртизанки, разлучённых злой судьбой. Куклы под аккомпанемент сямисэна, трёхструнной лютни, чей резкий, щемящий звук разрывал ночную тишину, двигались плавно, почти живые, и голоса чтецов, один высокий, женский, другой низкий, мужской, создавали иллюзию настоящей драмы.

Акико смотрела, затаив дыхание. Её пальцы, лежавшие на коленях, иногда сжимались, когда кукольный герой оказывался в опасности, и расслаблялись, когда опасность отступала. На щеках её блестели слёзы в самый трогательный момент, когда куртизанка, спасая самурая, бросалась с обрыва.

— Они словно живые, — прошептала Акико.

— Кукольники тренируются годами, чтобы добиться такого мастерства, — заметил Такеши, — но должен согласиться, что куклы двигались неестественно, слишком плавно. Вообще, глупая история. Зачем умирать, если можно жить?

— Потому что любовь иногда требует жертв, — ответила Акико, не отрывая глаз от сцены.

— Любовь не требует жертв. Любовь — это... — он замолчал, не зная, как закончить.

— Что? — она повернулась к нему.

Их лица были близко. Так близко, что он видел каждую ресницу, каждую веснушку на её носу, блеск слёз в уголках глаз.

— Акико... — начал он.

— Такеши...

Она потянулась к нему, её тело подалось вперёд, как цветок к солнцу.

— Такеши-сан! Акико-сан! — раздался звонкий детский голос.

Они отпрянули друг от друга так резко, будто их окатили ледяной водой.

Миюки стояла в двух шагах, держа за руку Рейко. На Миюки была маска лисы, из-под которой торчали уши, и в руке — огромная сахарная вата на палочке. Рейко, в простом тёмно-синем кимоно без украшений, выглядела так же сурово, как и в додзё, но в глазах её мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, одобрение.

— Мы вас ищем! — продолжала Миюки, не замечая смущения взрослых. — Кагэмаса-сама отпустил нас на фестиваль, но сказал, чтобы мы не ходили одни. Можно с вами?

Акико первая пришла в себя.

— Конечно, — сказала она, и голос её был почти нормальным, только щёки всё ещё горели. — Как вы нас нашли?

— Рейко увидела твоё кимоно, — Миюки запихала в рот огромный кусок сахарной ваты. — Сказала, что такое яркое трудно не заметить.

Рейко кивнула, не проронив ни слова. Но её взгляд, скользнув по Акико и Такеши, сказал больше, чем любые слова.

— Присоединяйтесь, — сказал Такеши, отодвигаясь, чтобы освободить место. — Представление ещё не кончилось.

Они смотрели бунраку вчетвером. Миюки на коленях у Рейко, Рейко с непроницаемым лицом, Акико, старательно глядящая на сцену, и Такеши, чувствующий, как её плечо иногда касается его плеча.

Куклы закончили свою трагическую историю. Зрители хлопали, кукольники кланялись, дети просили ещё. Миюки, доев сахарную вату, потребовала жареных кальмаров.

— А где Кэн-сан? — спросила она, когда они двинулись к прилавкам. — Он обещал научить меня делать лекарства от кашля.

— Кэн, наверное, тоже где-то здесь, — ответила Акико, и в её голосе прозвучала едва заметная нотка, которую Такеши не смог идентифицировать. — Он обещал прийти.

— Вон он! — Миюки указала пальцем в толпу.

Кэн стоял у прилавка с масками, рассматривая личину демона. Он был одет в светлое летнее кимоно.

— Кэн-сан! — крикнула Миюки, и он обернулся.

Увидев их, он улыбнулся тёплой улыбкой, от которой у Акико, иногда, перехватывало дыхание.

— Вот и мои любимые фестивальные спутники! — сказал он, подходя. — Я уже думал, что придётся гулять одному.

— Мы только что смотрели бунраку, — сообщила Миюки. — Там было грустно. Все умерли.

— В бунраку всегда кто-нибудь умирает, — философски заметил Кэн. — Это закон жанра.

Он посмотрел на Акико, и взгляд его задержался на её лице, на причёске, на кимоно.

— Ты сегодня прекрасна, — сказал он просто.

Акико снова покраснела.

— Спасибо, — ответила она, отводя глаза.

— Как же я? — спросила Миюки, дёргая Кэна за рукав. — Я тоже красивая?

— Ты самая красивая, — серьёзно ответил Кэн. — Особенно с сахарной ватой на носу.

Миюки принялась яростно тереть нос, пока Рейко не остановила её.

— Пойдёмте, — сказала девушка-боец. — Нам нужно купить свечей для храма.

— Не уходи далеко, — сказал Такеши Акико, которая невольно прижималась к нему в толпе, чтобы не потеряться, и его рука легла на её поясницу. Не нарочно, просто чтобы не дать толпе разлучить их.

— Не уйду, — ответила она.

Они купили свечей. Миюки выбрала самые большие, розовые, с блёстками. Рейко обычные белые, без украшений. Акико долго выбирала, перебирала, нюхала, пока Кэн не сказал:

— Возьми те, с запалом кедра. Они лучше горят.

— Откуда ты знаешь?

— Врач должен много знать, — он пожал плечами. — В том числе о свечах.

Храм на окраине города был полон. Люди шли с молитвами, бросали монеты в ящик для подношений, хлопали в ладоши, привлекая внимание богов. Старый священник в парчовых одеждах читал сутры, и его голос, низкий, вибрирующий, плыл над толпой.

Такеши не молился. Он стоял в стороне, наблюдая, как Акико шепчет что-то, закрыв глаза и сложив руки. Ветер играл её волосами, огни свечей отражались в её лице, и она казалась ему нереальной — видением, которое вот-вот исчезнет.

— Ты не молишься? — спросил Кэн, подходя.

— Боги меня не слышат, — ответил Такеши.

— Может слышат, просто не отвечают, — Кэн усмехнулся. — Есть разница.

Они стояли рядом, глядя на толпу молящихся. Двое мужчин, разделённых общей тайной, которую никто из них не решался произнести вслух.

— Ты заботишься о ней, — сказал Кэн. — Это хорошо.

— Она... особенная.

— Не отходи от меня сегодня далеко, — сказал Такеши.

— Боишься, что я украду твою девушку? — усмехнулся Кэн.

— Боюсь, что ты впутаешь нас в очередную передрягу.

— Я? — Кэн притворно возмутился. — Это ты у нас герой, который постоянно ввязывается в драки. Я просто скромный врач.

— Скромный врач с оружием за поясом, — заметил Такеши.

Кэн пожал плечами.

— В наше время врачу тоже нужно уметь защищаться.

Он похлопал Такеши по плечу и отошёл к Миюки, которая требовала, чтобы её подняли, чтобы она тоже могла бросить монетку в ящик.

Акико закончила молитву и подошла к Такеши.

— Я попросила за тебя, — сказала она.

— Зачем?

— Чтобы ты остался и чтобы... — она запнулась, — чтобы ты был счастлив.

— Я не знаю, что такое счастье, — честно ответил он.

— Тогда мы его вместе найдём, — сказала она.

Фестиваль продолжался. Огни становились ярче, музыка громче, смех заразительнее. Они гуляли ещё долго: ели сладости, стреляли из лука по мишеням, смотрели на фейерверки, которые взрывались в небе разноцветными хризантемами.

В какой-то момент, когда они остались вдвоём Акико остановилась под старым клёном, чьи листья уже начали желтеть.

— Такеши, — сказала она.

— Что?

Она посмотрела на него. В её глазах плясали огни фейерверков, и он не мог понять, что в них больше — надежда или страх.

— Поцелуй меня, — попросила она.

Он не двинулся.

— Акико...

— Не надо говорить, что я слишком молода, — перебила она. — Не надо говорить, что ты не тот, кто мне нужен. Я уже всё решила. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу... я хочу знать, что я для тебя не просто... попутчица. Не просто... девчонка, которая ввязалась не в своё дело.

— Ты для меня... — начал он и замолчал.

Он шагнул к ней. Медленно, давая ей время отступить, если она передумает. Она не отступила, стояла, запрокинув голову, и ждала.

Его рука легла на её талию. Другая коснулась её подбородка, приподнимая лицо. Она пахла цветами и фейерверками. Её глаза были закрыты.

Он наклонился.

— Такеши! Акико! — раздался голос Кэна. — Идите сюда! Здесь дают бесплатные леденцы!

Они отпрянули друг от друга. Акико покраснела до корней волос. Такеши отвернулся, делая вид, что рассматривает клён.

— Он специально, — сказала она с обидой в голосе.

Такеши усмехнулся.

— Наверное, — сказал он.

Он протянул ей руку.

— Идём?

Акико посмотрела на его широкую, с длинными пальцами, с мозолями от меча ладонь. Потом на его лицо. Она взяла его за руку.

— Идём, — сказала она сквозь зубы, в голосе её было обещание.

Она сделала шаг, потом остановилась. Повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза — смело, как умела только она.

— Такеши... — сказала она твёрдо. — Мы ещё вернёмся к тому что только что было. И закончим это.

— Надеюсь на это, — ответил он.

Они пошли к Кэну, который стоял у прилавка с леденцами, размахивая палочками и привлекая их внимание. Рядом с ним Миюки уже облизывала розовый леденец, а Рейко, отвернувшись, делала вид, что ей всё равно.

Кэн посмотрел на них, протянул им леденцы.

— Держите. С кленовым сиропом.

Акико взяла леденец, её пальцы дрожали. Такеши взял свой, его пальцы были тверды.

Миюки, ничего не замечая, тянула Рейко к прилавку с воздушными шарами.

— Пойдём, — сказала Акико, — а то она там всё разнесёт.

— Пойдём, — согласился Такеши.

Акико шла по главной улице, держа в руках корзину с припасами, и смотрела на эту суету с чувством странной отрешённости. Словно ещё вчера она сидела со связанными руками на складе у реки и смотрела, как Такеши сражается с Юдзо, видела, как его рана затягивается на глазах, мышцы стягиваются, края срастаются, кровь перестаёт течь, словно время для его тела потекло вспять.

Она не спала всю ночь. Лежала на своей циновке, смотрела в потолок и прокручивала в голове всё, что видела за последние дни. Дуэль с Като, когда его рана зажила за одну ночь. Бой с охотниками на лесопилке, когда он получил удар кинжалом в плечо, а уже утром двигался так, будто ничего не случилось.

«Кто ты, Такеши?» — спрашивала она его в который раз. Каждый раз он уходил от ответа.

Сегодня, она решила, ответа не избежать.

Такеши сидел в тени старого дуба на окраине города, прислонившись спиной к шершавому стволу. Перед ним, на расстеленной тряпице, лежала нехитрая еда, рис с овощами, вяленая рыба, несколько рисовых колобков и кувшин холодного чая. Акико принесла это из мастерской, сказав отцу, что они с Такеши будут ужинать на природе, чтобы отдохнуть после всего произошедшего.

Отец не стал задавать вопросов. Старый Цубаеши вообще был немногословен, особенно когда речь заходила о том, что выходило за рамки обыденного. Он только посмотрел на дочь долгим, изучающим взглядом и кивнул.

— Возвращайтесь до темноты, — сказал он. — Будьте осторожны.

Она ела молча, чувствуя, как еда возвращает силы, но аппетита не было. Такеши тоже почти не прикасался к еде, сидел, смотрел на заходящее солнце и, казалось, о чём-то глубоко задумался.

— Ты обещал рассказать, — сказала Акико наконец, откладывая палочки. — Потом наступило.

Такеши повернул к ней голову. В его глазах, обычно таких спокойных, сейчас было что-то другое. Возможно, просто принятие того, что откладывать больше нельзя.

— Ты уверена? — спросил он. — Некоторые вещи нельзя забыть. Даже если очень хочется.

— Я видела твою рану, Такеши, — твёрдо ответила она. — Я видела, как она затягивается. Я не слепая и не глупая. Я хочу знать правду. Какую бы страшную она ни была.

Он помолчал. Вздохнул, понимая, что обратного пути не будет.

— Я не знаю, кто я, — сказал он наконец.

Акико замерла.

— Что значит — не знаешь?

— То и значит, — он взял чашку с чаем, сделал глоток, поморщился — чай остыл и стал горьким. — Я помню свою жизнь. Частично. Обрывками. Как старую книгу, из которой вырвано половина страниц, а те, что остались, выцвели на солнце и их трудно прочитать.

Он поставил чашку на траву, уставился на неё невидящим взглядом.

— Я помню, как меня звали. Не всегда Такеши — это имя я взял позже. Помню лица людей, которые были мне дороги. Помню битвы, которые проиграл, и те, которые выиграл, но я не помню, как всё это началось. Не помню, почему я стал таким.

— Таким? — переспросила Акико, хотя уже догадывалась, о чём речь.

— Бессмертным, — сказал Такеши, и слово это повисло в воздухе, тяжёлое, как камень, — или почти бессмертным. Я не знаю точно, могу ли я умереть по-настоящему. Пока не получалось.

Акико смотрела на него, и в её голове проносились обрывки легенд, которые она слышала в детстве — о бессмертных воинах, проклятых богами, о странствующих монахах, которые живут тысячи лет, о демонах, принявших облик людей. Она никогда не верила в эти сказки,о сейчас, глядя в его старые, усталые глаза, она понимала, что сказки иногда оказываются правдой.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Не знаю, — он покачал головой. — Я перестал считать после того, как прожил три человеческие жизни. Может, двести. Может, триста. Может, больше. Времена сливаются в одно — войны, мир, снова войны. Лица меняются, имена забываются. Остаётся только дорога.

Он замолчал. Акико ждала, боясь прервать.

— Я помню обрывки, — продолжил он тихо. — Вспышки. Яркий свет. Очень яркий, такой, что глазам больно. Руки. Чьи-то руки, тёплые, заботливые. Они держали меня, когда я не мог стоять. Голоса. Я не понимал слов, но чувствовал, что они хотели помочь. Они делали что-то с моим телом. Операцию, наверное. Только такую, какой я никогда не видел потом. Ни в одной стране, ни в одну эпоху.

— Тебя... лечили? — спросила Акико.

— Скорее, переделывали, — горько усмехнулся Такеши. — Я не знаю зачем. Может, я был умирающим, и они хотели спасти меня. Может, я был подопытным, и они ставили на мне эксперимент. Может, всё вместе. Я не помню. Только свет, тепло и боль. Такую, что хотелось умереть.

Он замолчал. Ветер шевелил листву, где-то вдалеке слышались песни — жители города репетировали выступление к фестивалю.

— Потом я проснулся, — сказал он. — В поле, посреди битвы. Кругом были мёртвые. Я лежал среди них, весь в крови, с раной в груди, из которой торчал обломок копья. Я должен был умереть. Я знал это. Я чувствовал, как жизнь покидает меня.

Он посмотрел на свою руку, разжал и сжал пальцы.

— Я лежал там, смотрел в небо и ждал. Час проходил за часом, боль уходила, кровь переставала течь, рана затягивалась. Когда я смог подняться, обломок копья выпал сам, и под ним была только розовая, свежая кожа.

Акико слушала, затаив дыхание. Ей хотелось сказать, что это невозможно, что так не бывает, но она видела своими глазами.

— С тех пор это повторялось снова и снова, — продолжал Такеши. — Я получал раны, которые должны были убить меня. Меня рубили мечами, протыкали копьями, стреляли из луков. Однажды меня сбросили с обрыва, и я лежал на камнях со сломанной спиной, не в силах пошевелиться. Я ждал смерти. Я молил о ней, но она не приходила.

— А потом?

— Потом я вставал, — просто ответил он. — Сломанные кости срастались. Порванные мышцы восстанавливались. Даже шрамы и те исчезали со временем.

Он потёр левое предплечье, там, где совсем недавно был порез от стрелы.

— Раньше я заживал мгновенно. Удар и через секунду нет ни раны, ни боли. Теперь нужно время. Час, два, иногда целая ночь. Моё тело стареет. Медленно, гораздо медленнее, чем у обычных людей, но стареет. Я чувствую это. Кости уже не те, что раньше. Суставы ноют перед дождём. Мышцы восстанавливаются дольше. Я не знаю, сколько отпущено моему телу. Может, я проживу ещё сто лет. Может, завтра проснусь и обнаружу, что регенерация больше не работает и тогда... — он усмехнулся, — тогда я наконец-то узнаю, могу ли я умереть по-настоящему.

— Не говори так, — резко сказала Акико, и в голосе её прозвучала такая боль, что Такеши удивлённо поднял бровь.

— Ты боишься за меня? — спросил он.

— Да, — честно ответила она, не отводя взгляда. — Боюсь. Ты единственный, кто может защитить этот город от того, что в нём творится. Ты единственный, кто не боится Кадзиву и его людей. Если ты умрёшь...

— Если я умру, придут другие, — перебил он. — Всегда найдётся кто-то другой. Я не единственный, кто умеет держать меч.

— Ты единственный, кто дерётся не за деньги и не за власть, — возразила Акико. — Ты дерёшься, потому что это правильно. Потому что не можешь иначе. Потому что если не ты, то кто?

Такеши смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, благодарность, а может быть, та самая боль, которую он носил в себе так долго, что уже привык её не замечать.

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — сказал он. — Я не герой. Я просто... не могу пройти мимо. Это единственное, что осталось у меня от человека. Неспособность смотреть, как страдают другие, и ничего не делать.

— Этого достаточно, — тихо сказала Акико.

Они сидели в тишине, слушая, как ветер играет с листвой. Солнце почти село, и небо окрасилось в багровые, золотые и фиолетовые тона.

— Ты говорил, что умирал несколько раз, — нарушила молчание Акико, — или думал, что умирал. Расскажи.

Такеши задумался, вспоминая.

— Первый раз в той битве, где я очнулся. Я был уверен, что это конец. Копьё в груди, кровь хлещет, дыхание прерывается. Я даже попрощался с миром мысленно, конечно, говорить уже не мог. Закрыл глаза, ждал тьмы, но она так и не пришла. Вместо этого пришла боль от того, как кости срастаются, как мышцы стягиваются, как затягивается рана. Это было хуже, чем само ранение.

Он помолчал.

— Второй раз меня отравили. Яд был сильным, быстрым. Я чувствовал, как он растекается по венам, как останавливается сердце. Я упал, потерял сознание. Очнулся через три дня в какой-то яме, куда сбросили моё тело. Третий раз меня утопили, — он говорил спокойно, будто перечислял меню в чайной. — Связали руки и ноги и бросили в реку. Я лежал на дне, смотрел, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, и ждал. Ждал, когда лёгкие наполнятся водой. Ждал, когда сознание померкнет. Я пролежал там, наверное, час. Может, больше. Потом очнулся на берегу, может кто-то вытащил меня, может течение вынесло. Не знаю. Я был жив. Весь в тине, с распухшими лёгкими, но живой.

— И ты не помнишь ничего о том, кто тебя таким сделал? — спросила она.

— Обрывки, — повторил он. — Свет. Тепло. Голоса. Иногда мне снятся сны — яркие, цветные, такие, что просыпаюсь с чувством, будто побывал в другом мире. Там были люди в странной одежде, машины, которые летают, огни, которые горят без масла и без свечей. Я не знаю, воспоминания это или фантазии уставшего мозга. Может, и то, и другое.

— Шкатулка? — спросила Акико. — Люди в убежище? Они из того же мира?

— Возможно, — кивнул Такеши. — Знаки на шкатулке и на мече, который я взял у разбойника в лесу, похожи. Ускоритель, жезлы, стреляющие светом, силовая броня Юдзо. Всё это из мира, который я не помню, который, может быть, когда-то был моим.

Он посмотрел на небо, где уже зажигались первые звёзды.

— Иногда мне кажется, что я должен найти ответы. Понять, кто я, откуда пришёл, зачем меня сделали таким. Иногда мне кажется, что это бесполезно, что прошлое слишком далеко, слишком плохо сохранилось, а иногда...

— Иногда? — подсказала Акико.

— Иногда я думаю, что лучше не знать, — тихо сказал он. — Что если ответ окажется страшнее, чем незнание? Что если я узнаю, что был не человеком, а инструментом, оружием, расходным материалом? Что если те, кто меня создал, не спасали меня, а использовали?

Акико протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Ты человек, Такеши, — сказала она. — Самый настоящий. Человек, который рискует жизнью ради других. Который не может пройти мимо чужой беды. Который сражается за тех, кто слабее. Это не делает тебя инструментом. Это делает тебя человеком.

Он посмотрел на их сцепленные руки, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Акико никогда не видела раньше. Уязвимость? Благодарность? Страх?

— Ты не боишься меня? — спросил он.

— Должна? — она пожала плечами. — Ты мог бы убить меня сотни раз, если бы хотел. Вместо того, чтобы убить, ты защищал. Ты рисковал собой ради меня и ради Миюки. Чего мне бояться?

— Того, что я не человек, — сказал он. — Того, что во мне нет ничего человеческого, кроме воспоминаний.

— Воспоминания — это и есть человек, — возразила Акико. — Без них мы лишь пустые сосуды. Ты помнишь боль, потери, радость, значит, ты жив.

Она сжала его руку крепче.

— Я не боюсь тебя, Такеши. Я боюсь за тебя. Боюсь, что однажды регенерация перестанет работать, и ты умрёшь по-настоящему. Боюсь, что уйдёшь и я больше тебя не увижу. Боюсь, что... что я...

Она замолчала, не в силах закончить.

— Что ты? — спросил он тихо.

Она посмотрела ему в глаза. В темноте они казались чёрными, бездонными, но в глубине горел огонёк.

— Что я люблю тебя, — сказала она. — Глупо, да? Любить человека, который старше меня в десять раз, который не помнит даже своего настоящего имени, который может исчезнуть в любую минуту.

Такеши молчал. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, лежавшие под её ладонью, дрогнули.

— Акико... — начал он.

— Не надо, — перебила она. — Не говори, что я слишком молода, что ты не тот, кто мне нужен, что я заслуживаю кого-то лучше. Я сама решаю, кого любить.

Она убрала руку, встала, отряхнула кимоно.

— Пойдём, — сказала она. — Уже темно. Отец будет волноваться.

Он поднялся, молча, не глядя на неё. Они пошли по тропинке, ведущей к городу. Луна только начинала подниматься, и её свет делал тени длинными, причудливыми.

— Акико, — окликнул он её, когда они уже почти дошли до ворот.

— Что?

— Я не уйду, — сказал он. — Пока не закончится. Потом... я подумаю, прежде чем уходить.

Она обернулась. В лунном свете её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели — теми же живыми, упрямыми огнями.

— Обещаешь? — спросила она.

— Обещаю, — ответил он.

Она улыбнулась — впервые за весь этот долгий, тяжёлый день.

Они вошли в город. Вокруг, на улицах, уже зажигали фонари, готовясь к завтрашнему фестивалю. Гирлянды из бумажных цветов тянулись от дома к дому, воздух пах жареным тестом и хвоей. Дети бегали с фонариками в руках, смеялись, дразнили друг друга.

Обычная жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Акико шла рядом с Такеши, и её рука иногда касалась его руки. Он не знал, нарочно она это делала или случайно, но каждое такое прикосновение отдавалось теплом в груди.

Она знала теперь его тайну. Самую страшную, самую невероятную. Она не отвернулась, не испугалась, не убежала.

— Юдзо! — крикнул он. — Я пришёл. Отпускай их.

Тишина. Потом скрип — тяжёлые ворота медленно отворились. Внутри, в полумраке, горело несколько масляных ламп, отбрасывая причудливые тени на стены и груды ящиков.

Юдзо стоял в центре, одетый в лёгкий, облегающий доспех, каких Такеши раньше не видел. Тёмная, матовая ткань, кое-где прошитая тонкими металлическими нитями. На поясе прямой меч, такой же, как у тех, на лесопилке. Только рукоять была длиннее, украшенная теми же угловатыми знаками.

— Я пришёл, — повторил Такеши, не делая шага вперёд. — Отпускай их.

— Сначала ты, — Юдзо покачал головой. — Бой. Ты и я. До конца. Если победишь — они уйдут.

— Что будет, если я проиграю?

— Тогда некому будет о них беспокоиться.

Юдзо усмехнулся своей вежливой усмешкой, что и в игорном доме, когда обыгрывал простаков.

— Где остальные, — спросил Такеши, оглядываясь. — твои головорезы?

— Здесь. Не беспокойтесь, они не вмешаются, пока мы не закончим. Это вопрос чести, Такеши-сан. Вы понимаете.

— Честь? — Такеши усмехнулся. — Ты служишь человеку, который продаёт людей, как скот. Какая может быть честь?

— Каждый служит тому, кому должен, — ответил Юдзо, не смущаясь. — Я служу Кадзиве, потому что он даёт мне то, что мне нужно. Власть. Безопасность. Возможность не быть тем, кем я был раньше.

— Кем же ты был?

— Никем, — Юдзо усмехнулся. — Мусором, который чистил чужие туфли и молил о подачке. Теперь я тот, кто даёт подачки. Разница огромна.

Он атаковал первым.

Удар был быстрым, точным, но не таким, как у тех, на лесопилке. Юдзо не полагался на сверхъестественную скорость, он использовал классическую технику, отточенную годами тренировок, но в то же время в его движениях было что-то нечеловеческое. Расчёт. Идеальный, почти математический расчёт. Он знал, куда Такеши шагнёт за секунду до того, как тот сделает шаг.

Такеши парировал, отступил, снова парировал. Их мечи встречались с сухим, резким звоном, высекая искры, которые гасли в полумраке склада.

— Ты хорош, — признал Юдзо, не прекращая атаки. — Лучше, чем я думал. Но этого недостаточно.

Он ускорился. Его меч замелькал в воздухе, нанося удары с разных сторон, заставляя Такеши вертеться, уклоняться, отступать. Такеши пропустил удар. Лезвие скользнуло по его боку, разрезая одежду и кожу. Кровь брызнула на пол, но он не обратил внимания, продолжая драться.

— О, — Юдзо приподнял бровь. — Не чувствуешь боли? Или просто игнорируешь?

— Я привык, — ответил Такеши, атакуя в ответ.

Его нодати описал широкую дугу, целя в шею. Юдзо парировал, но сила удара была такова, что его отбросило на шаг.

— Впечатляет, — признал он, отряхиваясь, — но пора заканчивать.

Он свистнул. Из темноты, посыпались стрелы.

Трое лучников, спрятанных заранее, вели прицельный огонь. Стрелы летели со всех сторон, и Такеши, отбиваясь от меча Юдзо, вынужден был уклоняться, отступать, тратить силы на защиту.

Одна стрела вонзилась в плечо. Другая в бедро. Третья прошла мимо, задев ухо.

Такеши зарычал, выдернул стрелу из плеча и, не обращая внимания на кровь, продолжал драться.

— Ты не сдаёшься, — удивился Юдзо. — Даже когда ранен, даже когда окружён. Это... впечатляет.

— Я ещё не начинал, — прохрипел Такеши.

Он знал, что так не может продолжаться долго. Ещё минута и он упадёт, истекая кровью, а лучники просто расстреляют его с безопасного расстояния. Нужно было менять тактику. Нужно было заканчивать.

Он вспомнил свои собственные слова, которые он когда-то говорил ученикам в школе «Текущий ручей»: «Настоящий удар должен быть один. Точный и смертельный».

Такеши остановился. Встал в стойку, опустив меч остриём вниз, и закрыл глаза.

Юдзо замер, не понимая, что происходит.

— Сдаёшься? — спросил он, не делая шага вперёд.

— Нет, — ответил Такеши. — Я просто выбираю удар.

Он открыл глаза и рванул вперёд.

В этот миг он вложил в движение всё: всю свою силу, всю скорость, всю боль. Мир вокруг исчез. Остались только он, его меч и шея противника, куда остриё должно было войти, как нож в масло.

Лезвие встретило преграду. Что-то твёрдое, невидимое, что остановило удар в сантиметре от цели. Такеши почувствовал, как его руки онемели от отдачи, как клинок зазвенел, не в силах пробить незримую стену.

Юдзо стоял неподвижно. На его груди, под разорванной тканью доспеха, пульсировал голубоватый свет.

— Силовая броня, — сказал он, и в голосе его слышалась усмешка. — Старая технология. Неубиваемая, если знать, как её использовать. Ты силён, Такеши-сан, но твой меч не может пробить то, что создано не для этого мира.

Он оттолкнул Такеши одним движением, и тот отлетел к стене, ударившись спиной о ящики. Кровь текла из его ран, заливая пол, и он чувствовал, как силы покидают его.

Лучники снова взяли его на прицел.

— Сдавайся, — сказал Юдзо, наблюдая за ним со стороны. — Ты хороший боец, Такеши-сан. Кадзива-сама оценил бы твои навыки. Перейди на нашу сторону. Живи.

— Я уже живу, — ответил Такеши, — достаточно долго, чтобы знать цену таким предложениям.

Он отбил ещё одну стрелу и, падая на колено, выхватил из-за пояса цилиндр. Его окровавленные пальцы нащупали едва заметную кнопку на гладкой поверхности. Он нажал.

Малиновый луч вырвался из цилиндра. Он прошил темноту, ударил в край крыши, и та вспыхнула, как сухая трава. Раздались крики — лучники, охваченные огнём, падали вниз, пытаясь сбить пламя.

— Что это? — крикнул Юдзо, отступая. — Откуда у тебя это?

— Подарок от твоих друзей, — ответил Такеши, уже повернувшись к нему. Луч в его руке дрогнул, нацеливаясь на грудь противника. Голубоватая вспышка — защита сработала, отражая атаку, но не полностью. Юдзо вскрикнул, отшатнулся, прижимая руку к боку, где одежда обуглилась, а сквозь прореху виднелась обожжённая кожа.

— Эта твоя броня не вечная, — сказал Такеши, поднимаясь. — Она может выдержать удар, но не бесконечно.

— А у тебя? — Юдзо усмехнулся, хотя в глазах его появился страх. — Твой жезл? Сколько в нём заряда? На один удар? На два?

Такеши не ответил. Он знал, что Юдзо прав. Цилиндр стрелял малиновым светом, но с каждым выстрелом его корпус нагревался всё сильнее, а луч становился тусклее. Ещё два-три и он станет бесполезным.

Он нажал на кнопку снова. Луч ударил в пол, выжигая борозду, и Юдзо, потеряв равновесие, отпрыгнул в сторону. Силовая броня мерцала, её голубоватое свечение стало слабее. Юдзо попытался атаковать, но его меч встретил малиновый луч, который перерубил сталь, как горячий нож масло. Обломок упал на пол, звеня.

— Сдавайся, — сказал Такеши. — Ты проиграл.

Юдзо посмотрел на него. Потом на свой сломанный меч. Потом на Акико и Кэна, которые смотрели на эту сцену с замиранием сердца.

— Проиграл, — согласился он, — но не тебе.

Он рванул в сторону, к стене, где висел какой-то рычаг. Такеши выстрелил, но луч прошёл мимо, а жезл разрядился, и малиновый свет погас навсегда.

Юдзо дёрнул рычаг. Пол под ногами Такеши провалился, и он полетел вниз, в темноту, ударившись о что-то острое и холодное. Последнее, что он увидел, — лицо Юдзо, склонившееся над люком, и его голос, долетевший сквозь шум в ушах:

— Умри, чудовище.

Он потерял сознание.

Очнулся Такеши от боли. Всё тело горело, и он не мог пошевелиться — что-то тяжёлое придавило его ноги, не давая подняться. Кругом была тьма, и только сверху, из люка, пробивался слабый свет масляных ламп.

Он услышал голоса. Юдзо, отдающий приказы. Акико, кричащую что-то сквозь кляп. Кэн, который, кажется, очнулся и пытался освободиться.

— Свяжите их крепче, — сказал Юдзо. — И обыщите этого. У него наверняка есть ещё игрушки.

Шаги удалились. Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.

Такеши лежал в темноте, считая свои раны. Плечо — стрела. Бедро — стрела. Бок — порез от меча. И ещё что-то острое, что вонзилось в спину, когда он упал. Он попробовал пошевелиться — боль прострелила позвоночник, и он понял, что, возможно, сломал несколько рёбер.

Регенерация работала. Медленно, слишком медленно, но работала. Кровь перестала течь, края ран начали стягиваться. Он слышал, как трещат кости, вставая на место, как срастаются мышцы, как восстанавливаются нервы. Боль была невыносимой, но он терпел — он всегда терпел.

Наверху, на складе, Акико пришла в себя. Она сидела на холодном стуле, связанная, с кляпом во рту, и не могла понять, где находится. Потом память вернулась — Юдзо, бой, Такеши, провалившийся в люк.

Она попыталась встать, но руки и ноги не слушались — верёвки были затянуты слишком туго. Кэн лежал рядом, без сознания, его лицо было бледным, почти синим. Она подумала, что он, наверное, мёртв, но потом увидела, как вздымается его грудь — дышит.

Акико закрыла глаза, собираясь с силами. Нужно было освободиться, нужно было помочь Такеши, нужно было выбраться отсюда. Но верёвки не поддавались, и она чувствовала, как отчаяние подступает к горлу.

В этот момент снизу, из люка, донёсся звук. Хрип. Потом шорох. Потом стон.

— Такеши! — попыталась крикнуть Акико, но кляп заглушил звук, превратив его в невнятное мычание.

Стон повторился, громче. А потом из люка показалась рука — окровавленная, дрожащая, но живая. Она ухватилась за край, подтянулась, и показалась голова Такеши — бледная, в грязи и крови.

Он выбрался из люка, тяжело дыша, опираясь на руки, и пополз к ним. На его лице не было боли — только сосредоточенность, только желание доползти, освободить, спасти.

Акико смотрела на него, и в её глазах смешались ужас, надежда и неверие. Он был весь в крови одежда превратилась в лохмотья, но он полз. Полз туда, где сидела она, где лежал Кэн, где ещё теплилась жизнь. Потянувшись к её верёвкам дрожащими, окровавленными пальцами, он развязывал узлы. Верёвки поддались, и Акико, освободившись, сорвала кляп..

— Ты... ты ранен, — прошептала она, глядя на его плечо, где стрела оставила глубокую царапину.

— Пустяки, — ответил он.

Она не поверила. Она видела, как кровь, хлеставшая из раны секунду назад, вдруг остановилась. Как края пореза начали стягиваться, затягиваться, будто время для его тела текло иначе, чем для всех остальных. Она видела, как мышцы под кожей сокращались, восстанавливая повреждённые ткани, как тело само себя лечило с неестественной, пугающей скоростью.

— Такеши... — прошептала она, и голос её дрожал. — Что с тобой?

Он не ответил. Он подошёл к Кэну, всё ещё лежавшему без сознания, наклонился, проверяя пульс. Жив, только без сознания.

— Нужно уходить, — сказал он, поднимая Кэна на плечо. — Скоро сюда придут другие.

Акико кивнула, но не двинулась с места. Она смотрела на его плечо, туда, где только что была рана, а теперь остался только свежий, розовый рубец, который уже начал бледнеть.

— Такеши, — повторила она. — Твоя рука... она зажила.

Он вздохнул. Не было смысла отрицать.

— Потом, — сказал он устало. — Всё потом. Сейчас нам нужно уйти. Живыми.

Она хотела спорить, но передумала. Кивнула. Подхватила Кэна с другой стороны, помогая нести.

Они двинулись вверх по берегу, оставляя за спиной горящие склады, раненого Юдзо и разбитые надежды. Ночь опускалась на город, тёмная, тихая, полная вопросов, на которые у Такеши не было ответов.

Акико шла рядом, и её молчание было тяжелее любых слов. Она видела. Она знала. И вопрос, который она не задала, висел в воздухе между ними, как занесённый меч.

Они вышли к дороге. Впереди, в темноте, уже виднелись огни города. Такеши остановился, перевёл дыхание.

— Ты в порядке? — спросил он, не глядя на неё.

— Нет, — честно ответила Акико, — но я справлюсь.

— Кэн придёт в себя через час-другой. Ничего серьёзного, просто сильный удар по голове.

— А ты? — она посмотрела на его плечо, туда, где рана исчезла, оставив только ровную полоску кожи. — Ты в порядке?

Он промолчал.

— Такеши, — сказала она тихо. — Я не слепая. Я не глупая. Я видела, что ты делал сегодня. вот почему ты не хотел показывать повязку. Вот почему ты сказал, что «сам перевязал». Твои раны заживают за часы вместо недель. Ты двигаешься так, будто тебе не нужны ни отдых, ни сон. Ты... кто ты?

Он посмотрел на неё. В темноте её глаза блестели — не от слёз, от упрямства, от того самого огня, который он полюбил и возненавидел одновременно.

— Я человек, — сказал он. — Просто... не совсем обычный.

— Это я уже поняла. — она шагнула ближе. — Я имею в виду как ты получил эти… способности?

— Потом, — повторил он. — Обещаю. Всё расскажу, но не сейчас. Сейчас нужно спрятаться, переждать, понять, что делать дальше.

Акико смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но если ты снова скажешь «потом»...

— Не скажу.

Она не поверила. Он это видел, но она промолчала.

Они пошли дальше, в темноту, к городу, к новым загадкам и новым битвам, сзади, на берегу реки, догорали склады, и в их отсветах, как призраки, метались тени тех, кто не успел уйти.

Кэн застонал, приходя в себя. Такеши почувствовал, как его тело напряглось, готовое к бою.

— Тише, — сказал он. — Всё кончено. Мы идём домой.

— Акико... — прошептал Кэн.

— Жива, — ответила она. — Не волнуйся.

Кэн облегчённо вздохнул и снова провалился в беспамятство.

Акико шла рядом, и её рука, та, что поддерживала Кэна, иногда касалась руки Такеши. Каждый раз, когда это случалось, он чувствовал, как по телу пробегает дрожь.

Молодой самурай стоял неподвижно. Его катана была наполовину обнажена, но он не вынимал её до конца. В его позе читалось не поражение, а скорее странная покорность.

— Твоя взяла, господин, — сказал он тихо. — Меч твой.

Он плавно вынул катану из ножен. Потом, не глядя на толстяка, положил её на землю, перевернул лезвием к себе, сделал шаг назад и поклонился. Толстяк засмеялся, с чувством победителя, который не понимает, что его победа всего лишь фальшивка.

— Хорош! Сразу видно, благородный! — он наступил ногой на катану, проверяя её подлинность, потом поднял, повертел в руках, цокнул языком. — Только что ж ты так плохо дрался? Я думал, самураи — гордые воины, а ты сдался после второго удара!

— Вы были сильнее, господин, — ответил самурай, не поднимая глаз.

Такеши смотрел на эту сцену. Он видел этот танец раньше. Богатый господин, нанявший лучших учителей, чтобы его «мастерство» выглядело убедительно. Бедный самурай, которому нужно кормить семью или платить за лечение больной матери, и который соглашается проиграть за мешок риса или кошелёк монет.

Толстяк с телохранителями удалился, громко обсуждая, кому продать трофейный меч и на какие деньги. Толпа начала расходиться, потеряв интерес к зрелищу. Молодой самурай остался стоять на месте, глядя в землю. Такеши подошёл к нему. Молодой человек поднял голову.

— Зачем? — спросил Такеши.

— Что вы имеете в виду, господин? — голос самурая был вежливым.

— Ты мог его убить, — сказал Такеши. — Я видел, как ты двигался. Ты убрал силу из ударов. Ты намеренно промахивался. Ты дал ему победить.

Молодой самурай долго молчал. Ветер шевелил его волосы, и на лице не было ни стыда, ни раскаяния.

— Моя сестра больна, — сказал он наконец. — Ей нужны лекарства, которых нет в этом городе. Их нужно выписывать из столицы, а это стоит денег. Много денег.

— Поэтому ты продал свою честь за лекарства для сестры? — спросил Такеши.

— Я продал свой меч, — поправил его самурай. — Честь осталась при мне. — Он поднял руку и коснулся груди, там, где под кимоно, наверное, висела какая-то семейная реликвия или просто пустота, которую он называл совестью. — Вы не поняли, господин. Я не проиграл. Я выбрал проиграть. Это разные вещи.

— Чем ты будешь кормить сестру? Ни меча, ни денег, что ты будешь делать?

— Я найду работу, — пожал плечами самурай. — Может быть, сторожем в чьём-нибудь доме. Может, пойду к торговцам. В конце концов, меч — не единственное, что умеют мои руки.

Он поклонился и пошёл прочь, не оглядываясь.

— Стыдное зрелище, — раздался голос за спиной.

Такеши обернулся. Кэн стоял в нескольких шагах, прислонившись к столбу ворот. На его лице не было обычной улыбки — только спокойная, холодная задумчивость.

— Ты видел? — спросил Такеши.

— Достаточно, — кивнул Кэн. — Самурай, продавший свой меч за монеты. Старая история. В каждом городе, в каждой деревне есть такой.

— Он продал не меч, — возразил Такеши. — Он продал своё поражение. Это другое.

— Какая разница? — Кэн пожал плечами. — Результат один. Он остался без оружия, без статуса, без возможности защитить себя и свою сестру, когда придёт настоящая беда.

— Ты не осуждаешь его? — спросил Такеши.

— А должен? — Кэн отлепился от столба, подошёл ближе. — Он сделал выбор. Взрослый человек, не ребёнок. Он знал, на что идёт. Он знал, что потеряет. Значит, у него были на то причины, которые я не могу судить, потому что не знаю всей его жизни.

Они пошли вместе, не сговариваясь, по направлению к мастерской Цубаеши. Улицы постепенно заполнялись народом, торговцы выкрикивали товары, дети бегали с криками.

— У тебя есть семья? — спросил Кэн неожиданно.

— Нет, — ответил Такеши.

— Никогда не было? Жена? Дети?

— Были, — коротко ответил Такеши. — Давно.

Кэн не стал спрашивать, что случилось. Он просто кивнул, как будто понял всё без слов.

Они свернули в переулок, ведущий к мастерской. В этот момент Такеши заметил, что из дверей выходит Акико. Она огляделась по сторонам, будто кого-то ища, и, увидев их, помахала рукой.

— Такеши! Кэн! Хорошо, что вы пришли! — она подбежала к ним, запыхавшись. — Я хотела вас позвать. Помнишь ту шкатулку, что мы взяли у Миюки?

— Помню, — насторожился Такеши.

— Она... с ней что-то происходит. С ней стали проявляться новые знаки.

Кэн поднял бровь, и в его глазах мелькнул быстрый, жадный интерес.

— Знаки? — переспросил он. — Какие знаки?

— Не знаю, — Акико развела руками. — Идите сами посмотрите.

Они прошли в мастерскую. В задней комнате, где Акико хранила самые ценные образцы бумаги, на столе лежала шкатулка Миюки. Действительно, на её поверхности, там, где раньше были только едва заметные, стёршиеся узоры, теперь проступали новые линии. Они светились слабым голубым светом — тусклым, пульсирующим, как дыхание спящего зверя.

— Когда это началось? — спросил Такеши.

— Сегодня утром, — ответила Акико. — Я пришла проверить, всё ли в порядке, и увидела. Сначала я подумала, что мне показалось, но свет не гаснет.

Такеши взял шкатулку в руки.

— Помнишь убийц на лесопилке? — сказал он, не отрывая взгляда от шкатулки. — У них была одна штука. Она сработала, когда на неё попала моя кровь.

— Ты хочешь сказать... — начала Акико.

— Я хочу попробовать.

Он достал танто и, не дожидаясь возражений, кольнул палец. Кровь закапала на поверхность шкатулки.

Ничего не произошло. Кровь просто стекла по гладкой поверхности, не впитываясь, не вызывая никакой реакции. Голубые знаки продолжали пульсировать в том же ритме, не ускоряясь и не замедляясь.

— Не сработало, — разочарованно сказала Акико. — Может, нужна кровь Миюки? Её мать говорила, что они были хранителями. Может, шкатулка реагирует только на кровь хранителей.

Такеши задумался. В этом была логика. Если шкатулка была создана для клана Курокава, то активироваться она могла только их кровью, но Миюки была в додзё Кагэмасы. Тащить её сюда, рисковать не хотелось.

— У меня есть идея. — сказала Акико, уже направляясь к выходу. — Ждите меня. Я быстро.

Она выскользнула за дверь, и в мастерской повисла тишина. Такеши и Кэн остались вдвоём.

— Добрая девушка, — заметил Кэн, глядя ей вслед, — но слишком отчаянная для своих лет.

— Она сильная, — коротко ответил Такеши.

Такеши промолчал, рассматривая шкатулку.

— Я хотел кое-что у тебя спросить.

— И что же?

— О тех, кто спит внизу, — он кивнул в сторону пола, имея в виду убежище под заброшенным поместьем. — Ты знаешь больше, чем говоришь. Я это чувствую. Расскажи.

Кэн помолчал. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово, начал:

— Я встречал подобное раньше. В других городах, в других странах. Люди, которые засыпают на сотни лет, чтобы проснуться в новом мире. Иногда они просыпаются сами, иногда их будят.

— Ты знаешь кто они такие?

— Знаю, — Кэн посмотрел на Такеши в упор, и в его глазах не было улыбки, — но не буду говорить. Это сложно объяснить. Если они проснутся, возможно, они сами расскажут.

Они смотрели друг на друга, и в воздухе между ними повисло напряжение. Они словно изучали друг друга, как два хищника, которые оценивают, кто из них опаснее.

— Мальчики, хватит, — раздался голос Акико с порога. — Вы как петухи перед дракой. Может, займётесь чем-то полезным, а не будете сверлить друг друга взглядами?

Она вошла, держа в руке маленький свёрток.

— Я принесла, — сказала она. — Кровь Миюки. Должно сработать.

Такеши взял свёрток, развернул. Внутри оказался маленький стеклянный сосуд с тёмно-красной жидкостью.

— Ты рисковала, — сказал он.

— А ты нет? — парировала Акико. — Давай уже, проверяй.

Такеши открыл сосуд и капнул кровью на шкатулку. Ничего не произошло. Капля крови так же как и в прошлый скользнула по поверхности шкатулки

— Не работает, — констатировал Кэн. — Видимо, нужен другой носитель. Эти древние штуки часто работают по принципу преемственности. Возможно хранители потому и хранители, что они только хранят эту вещь. Открыть же её могут только те, кто запечатал, или их потомки.

Такеши прищурился, и в его глазах мелькнул холодный интерес.

— Откуда ты знаешь?

Кэн усмехнулся.

— Люблю разбираться в механизмах. Человеческих и не очень. Человеческое тело та же система. Кровь, кости, нервы. Всё связано. Если понимаешь, как работает одно, легче понять другое.

— Ты знаешь что-то об этой шкатулке? — спросил он прямо.

Кэн усмехнулся.

— Может и знаю, может знаю не больше твоего, друг Такеши, но мне интересно.

— Будь осторожен со своим интересом, — посоветовал Такеши. — Он может тебя погубить.

— Как и твоё любопытство, — парировал Кэн. — или твоя привычка ввязываться в чужие дела.

— Опять вы за своё, — вмешалась Акико.

— Она права, — Кэн отступил первым, поднимая руки в примирительном жесте. — Я всего лишь гость в этом городе. У меня нет права лезть в ваши дела.

— Тем не менее лезешь, — заметил Такеши.

— Из лучших побуждений, — улыбнулся Кэн.

Чуть позже.

Акико вышла на крыльцо, потягиваясь, вдыхая свежий после недавнего дождя воздух. Кэн сидел на лавке у входа, что-то быстро записывая в свой потрёпанный блокнот. Увидев её, он тут же убрал блокнот в рукав и улыбнулся — той открытой, тёплой улыбкой, от которой у Акико каждый раз что-то сжималось в груди.

— Закончили с ритуалами? — спросил он.

Акико села рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии вытянутой руки.

— Это не ритуалы, — сказала она, глядя на закатное небо, где облака горели розовым и золотым. — Это попытки понять.

— Разница невелика, — Кэн пожал плечами. — И то, и другое вера в то, что какое-то действие приведёт к нужному результату. Молитва, танец, капля крови — всё это способы договориться с миром, который не хочет говорить на нашем языке.

Акико покосилась на него.

— Ты всегда такой циничный?

Кэн рассмеялся — негромко, без насмешки.

— Я реалист. Ритуалы — для тех, кто боится неизвестности. Я предпочитаю изучать неизвестное, а не бояться.

Он повернулся к ней, и вечернее солнце, пробиваясь сквозь ветви старой сосны, золотило его волосы, делало черты лица мягче, а глаза — теплее, почти домашними.

— Знаешь, Акико... Ты мне нравишься.

Акико замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, как пойманная птица.

— Что? — выдохнула она.

— Ты мне нравишься, — повторил Кэн спокойно, без тени смущения или игры. — Не как пациентка, не как случайная знакомая. Как человек. Как женщина.

Он не лез к ней, не пытался коснуться, не приближался. Просто сидел рядом и смотрел на закат, на розовеющие облака, на усталое солнце, которое медленно уходило за горизонт.

— Я не требую ответа, — добавил он тихо. — Не жду ничего. Просто... знай.

Акико молчала. Щёки её горели, сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что если откроет рот, то из него вырвется что-то глупое. Пауза затянулась. Где-то вдалеке лаяла собака, кричали дети, возвращаясь с вечерней игры. Обычные звуки мирной жизни, которые вдруг стали казаться Акико необыкновенно важными.

— В городе неспокойно, — сказал Кэн, меняя тему.

Акико повернулась к нему.

— А что случилось?

— Слухи, — он пожал плечами. — Люди пропадают. Стражники нервничают. Говорят, Кадзива готовит какую-то облаву. Кого-то ищут или что-то.

— Я подумал... может, тебе стоит быть осторожнее, — продолжил Кэн, и в голосе его прозвучала настоящая тревога, не игра, не маска. — Не выходить поздно. Держаться подальше от центра.

Акико усмехнулась.

— Ты прямо как Такеши. Вечно меня предупреждает.

— Может, потому что мы оба знаем, что ты не умеешь сидеть на месте, — тихо сказал Кэн. — Ты как тот самый ветер, который ищет, куда бы ворваться.

Их взгляды встретились. Она отвела глаза первой.

С улицы донёсся звук. Тяжёлые шаги. Несколько человек.

Такеши, который куда-то ушёл, не возвращался.

Кэн резко поднял голову, весь его расслабленный облик исчез в одно мгновение.

— Акико, — сказал он быстро и тихо. — Идём в заднюю комнату.

— Что... — начала она, вскакивая.

— Делай, что говорю, — перебил он, и в голосе его было столько стали, что Акико подчинилась не думая.

Они метнулись в мастерскую. Дверь за ними закрылась, засов тяжело лёг на место. В тот же миг дверь в мастерскую распахнулась с таким треском, что задребезжали стёкла в окнах.

Они вошли не спеша, с ленивой уверенностью людей, которые привыкли, что им не сопротивляются. Пятеро. В простой, неброской одежде, но с мечами на поясах и с той особой плавностью движений, которая бывает только у тех, кто умеет эти мечи применять.

Впереди Юдзо. Без своего парадного кимоно крупье, в тёмном дорожном платье, с гладко зачёсанными волосами.

— Акико-сан, — он сделал лёгкий поклон, вежливый, почти изящный. — Простите за вторжение в столь поздний час. Нам нужно, чтобы вы и ваш гость… —он кивнул на Кэна. — ...прошли с нами. Всего на пару часов. Ваш отец уже в безопасности, не волнуйтесь.

Акико, стоявшая в дверях задней комнаты, побледнела, но голос её не дрогнул.

— Что вы сделали с отцом?

Юдзо улыбнулся — мягко, почти ласково.

— Ничего. Пока. Всё зависит от вас.

— Кто вы? — спросил Кэн.

Юдзо посмотрел на него с лёгким интересом, как на занятную вещицу, попавшуюся на пути.

— Скромный слуга города, — ответил он, — или, как говорят некоторые, длинная рука Кадзивы-сама. Вы, судя по всему, не местный.

— Проезжий врач, — Кэн пожал плечами. — Лечу больных. Не лезу в чужие дела.

— Ошибаетесь, — Юдзо покачал головой. — Вы уже влезли. Раз уж вы тут.

Его взгляд скользнул в сторону Акико, и в этом взгляде было что-то, от чего ей стало дурно.

— Не будем о грустном, — продолжил Юдзо, возвращаясь к делу. — Нам нужен только ваш друг. Вы скажете ему, где и когда встреча.

Он достал из рукава сложенный лист бумаги и положил на стол.

— Завтра. Река. На закате. Если он придёт — вы и ваш отец будете свободны. Если нет...

Он не закончил фразу. Только улыбнулся.

— С чего вы взяли, что он придёт? — спросила Акико с вызовом, хотя внутри всё дрожало. — Вы его не знаете.

Юдзо посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Знаю, Акико-сан. Таких, как он, мало. Они приходят. Всегда. Не потому, что глупы, а потому, что не могут иначе. Это их природа.

Кэн сделал шаг вперёд.

— Она никуда не пойдёт, — сказал он.

Юдзо снова посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом.

— Вы, я смотрю, тоже не простой прохожий, — произнёс он задумчиво. — Не хотите представиться?

— Нет, — ответил Кэн, не отводя глаз.

Юдзо кивнул своим людям. Двое отделились от группы, быстрыми, отработанными движениями схватили Кэна за руки, заломив их за спину. Третий рванулся к Акико, схватил за запястье.

— Пусти! — крикнула она, пытаясь вырваться.

В этот момент с улицы донёсся звук. Быстрый, резкий шаг. Дверь открылась. На пороге стоял Такеши.

Он остановился, оценивая обстановку. Его лицо было спокойным, даже скучающим, словно он застал гостей за чаепитием, а не бандитов, схвативших его друзей.

— Юдзо, — сказал Такеши тихо. — Я думал, вы предпочитаете работать в «Везучем Карпе», а не вламываться в чужие дома.

— Такеши-сан, — он слегка поклонился, — а мы вас искали, но вы, я смотрю, сами пришли. Это упрощает дело. Избавляет от необходимости...

— Отпустите их, — перебил Такеши, делая шаг вперёд, — и мы поговорим.

Юдзо покачал головой.

— Не в этот раз, Такеши-сан. У нас приказ. Приходите завтра на закате к реке, получите их обратно. Не придёте...

Он пожал плечами, не заканчивая.

— Надеюсь, вы умный человек.

Такеши посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Акико, которую держали двое, на Кэна с заломленными руками.

— Я человек, который не любит, когда ему угрожают, — сказал он, положив руку на рукоять меча.

В комнате повисло напряжение, такое плотное, что, казалось, его можно было резать ножом. Люди Юдзо замерли, готовые к бою, их руки легли на рукояти собственных мечей. Юдзо смотрел на Такеши оценивающе, но в глубине его глаз мелькнул страх.

— Вы сильны, Такеши-сан, — сказал Юдзо тихо. — Я не спорю, но сейчас не тот случай. Вы один. Нас пятеро. У нас заложники.

Он кивнул на Акико.

— Нападёте сейчас, умрёт она. Потом этот... ваш друг. Или оставляем всё на завтра.

Такеши молчал. Пальцы на рукояти меча сжались так, что побелели костяшки. Потом, медленно, с видимым усилием, разжались.

— Завтра, — сказал он. — Река. На закате.

Юдзо кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Я знал, что вы умный человек, Такеши-сан.

Он махнул своим людям. Те, не отпуская пленников, потянулись к выходу.

Акико, уже в дверях, обернулась.

— Такеши! — крикнула она, и голос её сорвался. — Не ходи! Это ловушка!

Кэн, которого выводили следом, бросил через плечо:

— Он знает. Он всё равно придёт.

Дверь закрылась.

Такеши остался один.

Он стоял посреди пустой комнаты, где всё ещё пахло травами Кэна и страхом. На столе лежал сложенный лист бумаги — послание от Юдзо.

— Возраст имеет свои преимущества, — уклончиво ответил Такеши.

— Возраст имеет свои недостатки, — парировал Кагэмаса. — Старое вино может быть выдержанным, а может превратиться в уксус. Я хочу проверить, в каком ты состоянии.

— И как вы предлагаете это сделать?

Кагэмаса усмехнулся.

— У меня есть три лучших ученика. Не мальчики с макиварами, а настоящие бойцы, прошедшие дороги и битвы. Я хочу, чтобы ты сразился с каждым. По очереди. До первого касания. Покажи им, что такое настоящее мастерство.

— Зачем вам это? — спросил Такеши. — Чтобы потешить самолюбие? Чтобы проверить меня?

— Чтобы они увидели, — ответил Кагэмаса, и в его голосе прозвучала стальная нотка. — Чтобы поняли, как мало они знают. Город, в котором мы живём, становится опасным. Скоро им придётся защищать себя и своих близких. Пусть увидят, что значит настоящий бой.

Такеши посмотрел на учеников, замерших в ожидании. В их глазах читалось любопытство, смешанное с вызовом. Трое лучших. Он видел их на тренировке — сильные, быстрые, уверенные в себе.

Первый — крупный мужчина лет тридцати, с широкими плечами и мощной шеей. Его руки, голые по локоть, были покрыты шрамами, как старыми и белыми, так и новыми, ещё розовыми. Он смотрел на Такеши без враждебности, но и без дружелюбия — оценивающе, как смотрят на противника, чья сила ещё не известна.

Второй — молодой парень, почти мальчик, лет семнадцати-восемнадцати. Худой, гибкий, с быстрыми, беспокойными глазами. Он переминался с ноги на ногу, нервничал, но в его позе чувствовалась опасная, кошачья готовность.

Третий — женщина. Единственная женщина среди учеников Кагэмасы. Говорили, она пришла в додзё пять лет назад, переодетая мужчиной, и продержалась три месяца, пока старый мастер не раскрыл её обман, но вместо того чтобы выгнать, он оставил её, сказав: «Мечу всё равно, чья рука его держит». Её звали Рэйко. Она была невысокой, коренастой, с твёрдым, квадратным лицом и коротко стриженными волосами. В её взгляде читалась спокойная уверенность человека, который знает свою цену и не боится ничего.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь, — но только до первого касания. Я не хочу никого калечить.

— Это они могут покалечить тебя, — усмехнулся Кагэмаса. — Не недооценивай их.

Первый спарринг начался, едва Такеши вышел на двор. Противник — молодой человек лет двадцати, широкоплечий, с мощными руками и быстрыми, как у змеи, глазами. Его звали Горо, и он был лучшим в додзё по силе удара. В руках он держал боккэн — деревянный меч, отполированный до блеска многолетними тренировками.

— Я слышал о тебе, ронин, — сказал Горо, принимая стойку. — Говорят, ты быстр, но на мечах нужна не только скорость.

— Согласен, — кивнул Такеши, вынимая свой укороченный нодати. — Нужно ещё кое-что.

Они замерли друг напротив друга. Ученики сгрудились вокруг, затаив дыхание. Кагэмаса сидел на веранде, не выражая никаких эмоций.

Горо атаковал первым. Его удар был подобен удару молота, такой же мощный и сокрушающий. Такеши ушёл в сторону, пропуская клинок в сантиметре от плеча. Дерево со свистом рассекло воздух.

— Слишком широко, — заметил Такеши. — Ты тратишь силу на движение, которое не достигает цели.

Горо зарычал и атаковал снова. Серия ударов — горизонтальный, вертикальный, снова горизонтальный — обрушилась на Такеши, заставляя его отступать, уклоняться, парировать. Каждый удар был силён, но предсказуем. Такеши видел траекторию за секунду до того, как боккэн начинал движение.

— Ты думаешь, что сила побеждает всё, — сказал он, уходя от очередного удара, —но сила без контроля — просто трата воздуха.

Он сделал шаг вперёд, внутрь защиты Горо, и его нодати описал короткую, молниеносную дугу. Клинок остановился в миллиметре от шеи противника.

— Касание, — сказал Такеши. — Ты мёртв.

Горо замер, глядя на клинок. В его глазах смешались ярость, унижение и... уважение.

— Ещё, — прохрипел он.

— Достаточно, — голос Кагэмасы был твёрд. — Ты проиграл. Учись.

Мастерская Цубаеши, в то же самое время.

Акико сидела за низким столом, длинный нож для резки бумаги лежал в её руке удобно, как продолжение пальцев. Она резала стопку готовых листов на тетрадные форматы — дело привычное, почти автоматическое. Но сегодня движения выходили чуть резче обычного, и линия разреза пару раз дрогнула, оставляя неровный край. Она злилась на себя, но не могла унять дрожь в кончиках пальцев.

Кэн сидел напротив, разложив перед собой свои инструменты: каменную ступку, тяжёлый пестик, несколько крошечных пузырьков из тёмного стекла. Он делал вид, что полностью поглощён работой — перетирал сухие травы, подносил ступку к носу, щурился, что-то бормотал и записывал в маленький потрёпанный блокнот. Но его взгляд — Акико чувствовала это кожей — то и дело скользил по ней, задерживался на её руках, на её лице, на её губах, когда она закусывала их от сосредоточенности.

— У тебя красивые пальцы, — сказал Кэн, не поднимая головы. Голос его звучал ровно, будто он комментировал погоду.

Нож в руке Акико замер. Лезвие зависло в миллиметре от бумаги.

— Что? — переспросила она, и голос её прозвучал резче, чем хотелось.

Кэн поднял глаза. Улыбнулся — открыто, без тени смущения или кокетства, как человек, который говорит правду и не видит в этом ничего особенного.

— Твои пальцы. Длинные, гибкие. Такие бывают у музыкантов, каллиграфов... или у тех, кто работает с бумагой, — сказал он и снова опустил взгляд в ступку, принимаясь растирать травы с новым усердием. — Это редкое сочетание — грубая работа и тонкое прикосновение. Обычно одно исключает другое.

Акико смотрела на него, не зная, что ответить. Она ждала подвоха, насмешки, привычного мужского превосходства, которое прячется за комплиментом. Но Кэн просто растирал травы, и лицо его было спокойно, как у человека, сказавшего самую обыденную вещь.

— Ты всегда такой... прямой? — спросила она наконец, возвращая нож к бумаге, но не режа.

— Я врач, — пожал плечами Кэн. — Привык называть вещи своими именами. Болезнь есть болезнь. Красота есть красота. Зачем усложнять?

Акико фыркнула, но румянец уже проступил на её щеках — легкий, предательский.

— Ты, я смотрю, и о красоте знаешь толк, — сказала она с лёгкой насмешкой, пряча смущение.

Кэн поднял голову, и в глазах его мелькнуло что-то острое, но не обидное — скорее игривое.

— Человеческое тело — это инструмент, — сказал он задумчиво. — Я видел тысячи. Уродливые, израненные, сломанные... и прекрасные. — Он сделал паузу, и его взгляд остановился на ней, став вдруг серьёзным. — Твоё... твоё из тех, что хочется рисовать. Не потому, что оно идеально, а потому, что в нём есть история. Каждая линия, каждый шрам, каждая мозоль на твоих пальцах — это что-то, что ты прожила.

Акико почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. Она опустила глаза, сделав вид, что поправляет стопку бумаги.

— Ты странный, — сказала она тихо.

— Возможно, — легко согласился Кэн и встал, подходя к полке с образцами бумаги, где стопками лежали листы разной фактуры, цвета, толщины.

Он провёл пальцем по поверхности одного листа, затем другого, будто пытаясь прочитать что-то, скрытое в волокнах.

— Какую бумагу ты любишь больше всего? — спросил он, не оборачиваясь.

— Для чего? — Акико не поняла вопроса.

Кэн обернулся. Солнечный свет падал на его лицо, и она вдруг заметила, как много в нём мелких морщин — не возрастных, а тех, что появляются от долгого напряжения, от бессонных ночей, от привычки вглядываться в чужую боль.

— Для письма, — сказал он. — Для рисования. Для... всего. Если бы тебе пришлось выбрать один вид бумаги, какую бы ты выбрала, чтобы пользоваться ей всю оставшуюся жизнь?

Акико смотрела на него, пытаясь понять, серьёзен ли он. Но его лицо было спокойно, глаза внимательны. Он действительно хотел знать.

— Есть одна... — начала она медленно, подбирая слова. — Её делают из коры тутового дерева. Долго вымачивают, долго сушат. Процесс сложный, дорогой, не каждый мастер берётся. Она шершавая на вид, но когда проводишь пальцем... чувствуешь каждую нить. Каждое волокно. Она не гладкая, не идеальная. Она... живая.

Кэн слушал, не перебивая. В его взгляде не было насмешки, которой она боялась. Там была заинтересованность, как у человека, который нашёл что-то редкое.

— Ты говоришь о бумаге, как о любовнице, — сказал он, в голосе его не было игривости. Только удивление и внимание.

Акико вспыхнула.

— Ты... ты невыносим, — выдохнула она, отворачиваясь.

Кэн рассмеялся — открыто, беззлобно.

— Возможно.

Он вернулся на своё место, сел напротив неё, теперь чуть ближе, чем раньше. Достал новый пузырёк, открыл, понюхал, поморщился и отставил в сторону.

— Расскажи мне о своём отце, — сказал он, меняя тему с такой естественностью, будто они говорили об этом всю жизнь. — О мастерской. О том, как ты начала работать с бумагой.

Акико молчала, собираясь с мыслями. Вопрос застал её врасплох — никто никогда не спрашивал её об этом. Люди приходили за бумагой, платили, уходили. Им было важно качество, цена, сроки. Не то, как маленькая девочка впервые окунула руки в чан с клейстером.

— Мне было шесть, — начала она неохотно, но слова потекли сами, освобождаясь от долгого молчания. — Отец работал, а я сидела в углу и смотрела. Он делал листы — большие, тонкие, почти прозрачные. Мне казалось, что это волшебство, что он создаёт что-то из ничего. Я попросила научить... он рассердился. Сказал, что это не женское дело.

Кэн слушал, не перебивая. Только пестик в его руке продолжал медленно вращаться, растирая травы в тонкую пыль.

— А потом? — спросил он, когда она замолчала.

— Потом я дождалась, пока он уйдёт, и попробовала сама. — Акико улыбнулась воспоминанию. — Испортила три партии, прежде чем получилось хоть что-то. Он вернулся, увидел... и просто показал, как правильно. С тех пор я работаю с ним.

— Сколько тебе было, когда получился первый хороший лист?

— Восемь. Я помню его. Он был неровный, слишком толстый с краёв, с пузырями, но отец повесил его сушиться вместе с остальными. Никому не разрешил его трогать.

Кэн кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Хороший отец, — сказал он.

— Да, — согласилась Акико. — Хороший.

Она говорила всё свободнее — о запахе клейстера, который преследовал её даже во сне, о том, как отбивала пальцы о деревянные рамки, о ночах, когда они с отцом жгли масляные лампы, чтобы успеть к сроку. Кэн задавал вопросы — умные, точные, не праздные. Слушал так, будто каждое её слово было важно. В какой-то момент Акико поймала себя на том, что говорит с ним как со старым другом, которому можно рассказать всё — и он поймёт.

— А ты? — спросила она неожиданно для себя самой. — Почему стал врачом?

Кэн замер. Пест в его руке остановился. На секунду его лицо стало пустым — ни улыбки, ни тепла, ни привычной маски беззаботности. Только глаза смотрели куда-то далеко, сквозь неё, сквозь стены мастерской.

— Потому что однажды я не смог спасти человека, который... который был мне дорог, — сказал он тихо, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца.

Он отвёл взгляд, и Акико увидела, как дрогнули его пальцы, сжимающие пестик. Потом он снова улыбнулся — прежней, открытой улыбкой, но теперь она казалась Акико хрупкой, как тонкая бумага.

— С тех пор я таскаю с собой эти дурацкие травы и пузырьки, — сказал он с притворной лёгкостью. — На всякий случай. Вдруг снова кому-то понадобится помощь, а я не успею.

— Прости, — мягко сказала Акико. — Я не хотела...

— Ничего, — перебил он, и его голос снова стал твёрдым. — Всё в порядке. Это было давно.

Он склонился над своими травами, и Акико поняла, что расспрашивать больше не стоит.

Додзё «Незыблемая скала»:

Второй противник был полной противоположностью Горо. Хидеки, худой, жилистый, с длинными руками и ногами, двигался как кошка. Его боккэн был короче обычного, и он использовал его не как меч, а как продолжение руки, нанося быстрые, почти неуловимые удары.

— Он быстрее тебя, — сказал Кагэмаса, когда Хидеки вышел в круг. — Посмотрим, как ты справишься со скоростью.

Хидеки не ждал сигнала. Он атаковал мгновенно, его боккэн мелькнул в воздухе, целя в запястье, в плечо, в бок. Серия коротких, быстрых ударов, каждый из которых мог бы стать смертельным.

Такеши парировал. Не отступая, не уклоняясь, просто двигая клинком с минимальной амплитудой, отражая удары в последний момент. Звуки были короткими, сухими, как хлопки.

— Хорошая скорость, — сказал он, не сбиваясь с ритма, — но ты слишком предсказуем. Ты бьёшь туда, куда смотришь. Научись обманывать.

Хидеки ускорился. Его боккэн превратился в размытое пятно, удары сыпались со всех сторон, заставляя Такеши двигаться быстрее, быстрее, ещё быстрее. Ученики ахнули — такой скорости они не видели даже у мастера.

Такеши держался. Он не атаковал, только защищался, его клинок двигался точно, экономно, без единого лишнего движения. Каждый удар Хидеки находил свой ответ, каждый выпад — своё парирование.

— Устал? — спросил Такеши, когда дыхание Хидеки стало сбиваться.

— Нет, — прохрипел тот, но его движения замедлились.

— Ты тратишь слишком много энергии на ложные атаки. Настоящий удар должен быть один. Точный. Смертельный.

Он сделал шаг вперёд и его клинок оказался у горла Хидеки.

— Касание.

Тишина. Ученики замерли. Горо, всё ещё стоявший в стороне, сжал кулаки. Хидеки опустил боккэн и поклонился.

Мастерская Цубаеши.

Кэн снова поднял голову. Посмотрел на Акико поверх ступки, и в его взгляде было что-то новое, не просто любопытство.

— У тебя есть жених? — спросил он.

Акико поперхнулась воздухом. Нож в её руке дрогнул, едва не порвав лист.

— Что?! — выдохнула она, закашлявшись.

Кэн смотрел на неё с непроницаемым спокойствием.

— Жених. Мужчина, за которого ты собираешься замуж. Может, хотя бы кто-то, кто на это претендует. В твоём возрасте обычно уже...

— Нет, — отрезала Акико, и голос её стал резким. — Никого.

Кэн приподнял бровь.

— Почему?

Акико сжала нож в руке так, что побелели костяшки. Этот вопрос — она слышала его столько раз, что он въелся в кожу. От соседок, от дальних родственников, от случайных покупателей, которые смотрели на неё как на товар с истекшим сроком годности.

— Потому что я не хочу быть чьей-то собственностью, — сказала она сквозь зубы. — Не хочу сидеть дома, рожать детей и ждать, пока муж вернётся из кабака. Я хочу... я хочу сама выбирать свою жизнь.

Она ждала насмешки, снисходительного «глупая девчонка», но Кэн молчал. Потом кивнул, и в его глазах она увидела не осуждение, а уважение.

— Это достойно уважения, — сказал он серьёзно.

Пауза затянулась. Кэн смотрел в окно, где за стеклом суетились прохожие, торговцы выкрикивали товар, дети гоняли тряпичный мяч. Обычный день, обычная жизнь.

— Знаешь что? — сказал он, не оборачиваясь. — Не все мужчины одинаковы.

Он встал, подошёл к окну. Свет падал на его спину, делая силуэт почти нереальным, вырезанным из света и тени.

— Некоторые... могут смотреть, как женщина режет бумагу, и думать не о том, как затащить её в постель, а о том, как прекрасны её пальцы. Как она двигается. Как она хмурится, когда линия получается неровной.

Он обернулся. Их взгляды встретились, и Акико почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Некоторые могут слушать её рассказы о клейстере и тутовом дереве, — продолжал Кэн, и голос его стал тише, — и находить в этом больше смысла, чем в пустой болтовне на приёмах у важных господ.

Акико смотрела на него, затаив дыхание. Ей казалось, что если она пошевелится, то этот момент рассыплется, как сон при пробуждении.

— Некоторые просто хотят быть рядом, — сказал Кэн совсем тихо. — Не потому, что им что-то нужно, а потому, что... им хорошо. Просто смотреть, слушать и дышать одним воздухом.

Тишина накрыла их, слышно было, как скрипит телега за окном, как отец Акико переговаривается с покупателем в соседней комнате, как где-то далеко лает собака.

— Ты говоришь о себе? — спросила Акико.

Кэн улыбнулся — мягко, почти грустно.

— Я говорю о том, что знаю, — сказал он уклончиво.

Он вернулся к столу, сел напротив — ближе, чем раньше. Теперь между ними было не больше фута. Акико чувствовала тепло его тела, слышала запах трав, смешанный с чем-то ещё — острым, пряным, мужским.

— Дай твою руку, — сказал он.

— Зачем? — насторожилась Акико.

— У тебя на пальце царапина. Я видел, когда ты резала бумагу. Дай посмотрю.

Она протянула руку, не успев подумать. Он взял её — осторожно, кончиками пальцев, будто она была сделана из того самого тонкого тутового листа, о котором она рассказывала. Осмотрел, провёл большим пальцем по тонкой красной полоске на указательном.

— Неглубоко, — сказал он, — но бумага, знаешь, бывает острее лезвия. Края тонкие, невидимые. Можно порезаться и не заметить, пока не увидишь кровь.

Он достал маленький пузырёк из тёмного стекла, откупорил, капнул на царапину прозрачную, чуть маслянистую жидкость.

— Противовоспалительное, — объяснил он. — Секретная формула. Будет щипать.

Акико поморщилась, но не отняла руку. Жидкость жгла, но жжение было приятным, как после долгого растирания замёрзших пальцев.

Кэн не отпускал её руку. Он смотрел на её ладонь, разглядывал линии, как карту неведомой страны.

— У тебя длинная линия жизни, — сказал он задумчиво. — Сильная линия судьбы. Ты переживёшь много всего... но будешь счастлива.

— Ты ещё и хиромант? — спросила Акико шёпотом. Ей казалось, что громкий голос разрушит эту странную, хрупкую близость.

Кэн поднял глаза. Их лица были так близко, что она видела золотые искры в глубине его зрачков, чувствовала его дыхание.

— Я много чего умею, — сказал он.

Он медленно, давая ей время отстраниться, провёл большим пальцем по её ладони — от запястья до кончиков пальцев. Кожа горела под его прикосновением, и Акико казалось, что он оставляет на ней невидимый след, как на бумаге, которую она любила.

— Ты знаешь, что самое прекрасное в работе с бумагой? — спросил он, и голос его стал низким, почти мурлыкающим.

— Что? — выдохнула Акико.

— То, что каждый лист — уникален. Даже если его делают из одного сырья, в одной мастерской, одни и те же руки... он будет другим. Фактура, оттенок, изгиб. Потому что каждый раз мастер вкладывает в него что-то новое. Своё настроение, своё дыхание, свою душу.

Он отпустил её руку, и Акико почувствовала, как холодно стало в том месте, где только что было его тепло.

— Как люди, — сказал Кэн. — Как ты.

Он откинулся назад, возвращаясь на своё место, и его лицо снова стало обычным — спокойным, чуть насмешливым, как будто ничего не произошло. Но Акико знала, что произошло. Что-то изменилось, и изменить это обратно было уже нельзя.

— Ладно, — сказал Кэн обычным, деловым тоном. — Хватит философии. У меня есть ещё три рецепта, которые нужно записать, пока я не забыл. Твоя бумага подойдёт?

Акико сидела, глядя на свою руку — ту самую, которую он держал. Пальцы ещё помнили его прикосновение, ладонь горела, и она не могла заставить себя сжать её в кулак, чтобы прогнать это тепло.

— Да, — сказала она после долгой паузы. — Да, подойдёт.

Она протянула ему чистый лист, шершавый, из тутового дерева. Их пальцы снова соприкоснулись, на мгновение дольше, чем нужно.

Додзё «Несокрушимая скала»

— Третий, — позвал Кагэмаса. — Выходи.

Такеши посмотрел на Рэйко. Та стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое трудно было прочитать. Чуть помедлив, она вышла в центр. В её руках была обычная катана — не длинная, не короткая, без украшений. Простой, рабочий инструмент. Она не поклонилась. Просто встала в стойку и ждала.

Такеши почувствовал разницу сразу. Она стояла, и в её неподвижности было больше угрозы, чем в яростных атаках Горо или хаотичных выпадах Хидеки.

— Что ж, — сказал он, — начнём.

Он атаковал первым. Короткий, быстрый выпад, целящий в плечо. Вместо того, чтобы отступить, Рейко сделала полшага в сторону, и её меч, описав небольшую дугу, отбил его удар. Её клинок встретил его ровно в той точке, где его собственная сила была минимальна.

«Интересно», — подумал Такеши.

Он атаковал снова. Серия ударов — горизонтальный, вертикальный, колющий. Она уходила от каждого, парировала, уклонялась. Её движения были экономными, лишёнными лишних жестов. Она не тратила силы попусту. Она берегла дыхание, берегла энергию.

Она напоминала ему кого-то. Кого-то, кого он знал давно, очень давно. Ту же манеру боя — терпеливую, выжидающую. Тот же взгляд — спокойный, оценивающий, не выдающий эмоций.

— Откуда ты знаешь стиль «Падающий лист»? — спросил он, не прекращая атаки.

Рэйко дрогнула. Всего на мгновение, но он заметил.

— Мой отец, — ответила она, парируя очередной удар. — Он был из школы «Текучий Ручей».

Такеши замер. Его рука, занесённая для удара, опустилась.

— Школа «Текучий Ручей» была уничтожена двадцать лет назад, — сказал он тихо. — Не осталось ни мастеров, ни учеников.

— Осталась я, — твёрдо ответила Рэйко, — и мой меч. Этого достаточно.

Они смотрели друг на друга. В её глазах не было вызова, только спокойная уверенность. Она не ждала от него ничего — ни признания, ни помощи, ни одобрения.

— Ты хорошо дерёшься, — сказал Такеши. — Твой отец был бы тобой горд.

Она ничего не ответила. Только чуть склонила голову — жест, который можно было истолковать и как благодарность, и как прощание.

— Продолжим? — спросила она.

— Продолжим, — кивнул Такеши.

Они обменялись ещё несколькими ударами. Рэйко была сильна, но он был сильнее. Не только физически, но и опытом. Он видел её слабые места, знал, куда ударить, чтобы заставить её ошибиться. Он не стал торопился. Он давал ей время, давал ей шанс показать всё, на что она способна.

Наконец, он нашёл брешь. Его меч скользнул мимо её защиты и коснулся её бока.

— Хороший бой, — сказал он.

— Недостаточно хороший, — ответила она, опуская меч.

— Пока — да, — согласился Такеши. — Но у тебя есть потенциал. И главное — ты знаешь, зачем ты это делаешь. Это важнее любой техники.

Рэйко посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты тоже знаешь, зачем ты это делаешь? — спросила она.

Такеши не ответил. Он убрал меч в ножны и повернулся к Кагэмасе.

— Достаточно?

— Достаточно, — кивнул старый мастер. В его глазах светилось удовлетворение. — Они получили то, зачем я их позвал.

Такеши вышел. Солнце стояло высоко, заливая двор додзё золотистым светом. Он остановился на крыльце, прикрывая глаза от яркого света, и увидел их.

Акико и Кэн сидели в тени старой сливы, на деревянной скамье, которую ученики сколотили для отдыха. Между ними на траве была расстелена небольшая скатерть, а на ней — чайник, две чашки и тарелка с рисовыми колобками. Акико что-то рассказывала, жестикулируя, а Кэн слушал, склонив голову, и на его лице играла та самая открытая, обаятельная улыбка, которая Такеши начинала действовать на нервы.

Такеши пошёл к ним. Он увидел, как Кэн достал из сумочки маленькую шкатулку, искусно вырезанную из тёмного дерева, и протянул ей.

— Это тебе. В знак благодарности за гостеприимство.

— Что это? — Акико взяла шкатулку, рассматривая тонкую резьбу.

— Открой.

Она открыла. Внутри, на бархатной подушечке, лежала маленькая кисточка для письма из беличьего меха, с ручкой из слоновой кости, покрытой тончайшей резьбой.

— Это слишком дорого, — сказала она, пытаясь вернуть подарок. — Я не могу...

— Можешь, — мягко, но твёрдо сказал Кэн. — Это не подкуп и не плата. Это просто... признание красоты. Твоей красоты и твоего таланта.

Акико покраснела ещё сильнее. Её пальцы сжали кисточку, и она убрала её обратно в шкатулку, но не вернула.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я... я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — улыбнулся Кэн. — Просто пользуйся. Когда будешь писать следующее письмо или рисовать следующий рисунок, вспомни о том, кто ценит тебя.

Акико наконец заметила Такеши.

— Такеши! — она помахала рукой. — Иди к нам! Кэн купил замечательные колобки, с начинкой из сладкой фасоли. Ты должен попробовать!

Кэн поднял голову и посмотрел на Такеши. В его взгляде мелькнуло что-то но тут же исчезло, сменившись обычной доброжелательностью.

— Как спарринг? — спросил он, подвигаясь, чтобы освободить место на скамье. — Тяжело пришлось?

— Нормально, — ответил Такеши, садясь. — Хорошие ученики. У них есть будущее.

— О, я уверен, — Кэн налил ему чаю. — Особенно эта девушка. У неё очень... необычная техника.

— Ты видел спарринг? — спросил Такеши.

— Всего лишь увидел конец поединка. — развёл руками Кэн. — Акико была так любезна, что согласилась показать мне окрестности. Мы гуляли, разговаривали, и случайно оказались у додзё. Правда?

— Правда, — кивнула Акико, но в её голосе Такеши почудилась какая-то фальшь. — Кэн очень интересно рассказывает о своих путешествиях. Оказывается, он был далеко на севере даже видел там людей с другой культурой.

— Удивительные люди, — подхватил Кэн. — Они живут в гармонии с миром. Совсем не так, как мы, вечно спешащие, вечно воюющие.

— Разве ты воюешь? — спросила Акико с притворным удивлением. — Ты же врач?

— Врачи тоже иногда вынуждены защищать себя, — улыбнулся Кэн. — Но я предпочитаю лечить, а не калечить. Смерть… Она... необратима. В мире столько всего, что хочется успеть узнать, попробовать, понять. Говорят, мудрость приходит с годами, но годы так быстро уходят. Жаль, нельзя продлить это мгновение между "слишком мало" и "уже поздно". Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем люди тратят время на войны и распри, когда можно потратить его на то, чтобы стать лучше, сильнее, может быть, даже... долговечнее.

— Друг Такеши? — Кэн повернулся к нему. — Почему ты воюешь? Вы ведь мог бы осесть где-нибудь, открыть школу, учить детей. Вместо этого скитаетешься по дорогам и рискуешь жизнью. Зачем?

Вопрос был задан небрежно, между делом, но Такеши почувствовал в нём скрытый смысл. Кэн не просто интересовался. Он проверял. Искал слабое место.

— Потому что есть вещи, которые нельзя оставить без ответа, — сказал Такеши. — Есть люди, которых нельзя бросить.

— Благородно, — Кэн склонил голову, — но благородство часто приводит к смерти. Ты не боишься?

— Страх — плохой советчик, — ответил Такеши.

Акико слушала этот разговор, переводя взгляд с одного на другого. В её глазах читалось любопытство — она чувствовала, что между этими двумя происходит что-то, чего она не понимает. Какая-то игра, в которой она была лишь зрителем.

— Вы странные, — сказала она наконец. — Оба говорите загадками, смотрите друг на друга, как кошки перед дракой. Может, хватит?

Кэн рассмеялся.

— Прости, Акико, что мы немного подозрительны друг к другу., но я уверен, что Такеши и я можем стать друзьями. Правда?

Он протянул руку. Такеши посмотрел на широкую, сильную ладонь без мозолей, на длинные, ухоженные пальцы, на тонкую голубоватую жилку, пульсирующую под кожей. Он подозревал, что эта рука может быть не только дружеской, что за этой улыбкой скрывается что-то тёмное и опасное, но сейчас, при Акико, он не мог отказать.

— Друзьями, — сказал он, пожимая руку. — Посмотрим.

— И ты его спросил об этом?

— Спросил.

— И что он ответил?

— Что каждый имеет право на свои секреты, — усмехнулся Такеши. — Что он не задаёт мне вопросов о моих, ожидая того же в ответ.

Акико фыркнула. Это было так похоже на разговор двух кошек, которые обходят друг друга по кругу, не решаясь напасть, но и не собираясь уступать.

— Значит ты согласился? — спросила она. — Просто так, взял и согласиться играть по его правилам?

— А что мне оставалось? Он помог мне с рукой. Он появился там, где его не ждали, и вёл себя так, будто знал, что происходит. Если он враг, то умный враг, и его лучше держать рядом, чтобы следить. Если союзник... — Такеши пожал плечами, — союзники редко бывают без своих секретов.

Акико задумалась, глядя на сад за оградой, где мокрые ветки сливы клонились к земле под тяжестью капель.

— Что насчёт тебя? — спросила она тихо. — У тебя тоже есть секреты. Ты так и не ответил на мой вопрос.

— Какой?

— Кто ты, Такеши Курошизу? Это ведь твоё настоящее имя или как тебя по-другому называть?

Он помолчал. Солнце поднималось всё выше, и его лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на досках веранды причудливые узоры. Такеши смотрел на эти узоры, и в его глазах отражалось что-то такое, от чего Акико стало не по себе.

— Моё имя — Такеши, — сказал он наконец. — Этого достаточно. Что касается остального... я расскажу тебе, когда придёт время. Не сейчас.

— Когда придёт время? — переспросила она. — Когда? Когда ты решишь, что я достаточно взрослая? Когда мы спасём город? Когда ты перестанешь бояться?

Он посмотрел на неё с удивлением. В её глазах блестели слёзы. Не от обиды, от злости. От бессилия перед стеной, которую он возводил между ними.

— Я не боюсь, — тихо сказал он. — Я... боюсь за тебя.

— Чем больше ты прячешь, тем опаснее для меня, — она выпрямилась, и в её голосе зазвучала та самая стальная нотка, которая всегда появлялась, когда она собиралась спорить. — Я уже в этом по уши, Такеши. Я видела, как ты дерёшься с призраками. Я пряталась от них в сточных канавах. Я спасала девочку, за которой охотятся непонятные существа. Теперь какой-то странный врач появляется из ниоткуда, лечит тебя, и ты говоришь, что он «слишком много знает». Ты думаешь, я могу просто сидеть и ждать, пока ты решишь, что я «достаточно взрослая»?

— Акико...

— Нет, — она подняла руку, останавливая его. — Не надо. Я не требую от тебя всех секретов. Я просто... я хочу знать, что ты не уйдёшь, что когда всё это закончится, ты не исчезнешь, как те, кто приходил до тебя. Что я не проснусь однажды утром и не узнаю, что ты ушёл на рассвете, оставив только эту дурацкую повязку и кучу вопросов.

Такеши молчал. В его груди что-то сжалось, старая, знакомая боль, которую он носил в себе так долго, что уже привык её не замечать, но сейчас, глядя в эти живые, горящие глаза, он почувствовал её с новой силой.

— Я не могу обещать, что не уйду, — сказал он честно. — Моя дорога... она никогда не была моей. Однако, я могу обещать, что не уйду, пока всё не закончится. Я вернусь, если смогу.

— Если сможешь? — она усмехнулась, но в усмешке этой не было злости. — С тобой вечно эти оговорки. Ладно. Хоть это.

Она поднялась, отряхнула кимоно и посмотрела на него сверху вниз с тем же упрямым выражением, которое он успел полюбить и возненавидеть одновременно.

— Ладно, теперь иди, — сказала она. — Твой новый друг, наверное, уже заждался. Вы же собирались куда-то сегодня?

— В поместье, где появлялся призрак, — кивнул Такеши. — Кэн сказал, что у него есть инструменты, которые помогут разобраться, что там происходит.

— Он идёт с тобой?

— Напросился. Сказал, что ему тоже интересно.

Акико фыркнула.

— Интересно ему. Ладно. Только будь осторожен. Я не хочу потом искать тебя по всему городу с этими твоими... — она махнула рукой в сторону его левой руки, — парализованными конечностями.

Он улыбнулся, и улыбка эта была почти настоящей.

— Не буду.

Кэн ждал его у ворот поместья, что стояло на отшибе, у самой городской стены. Когда-то это был богатый дом, принадлежавший торговому клану. Теперь здесь обитали лишь слухи о призраках да редкие любопытные, вроде них.

— Доброе утро, друг Такеши! — Кэн приветственно поднял руку. В его облике снова была та же открытая, дружелюбная маска, которая вчера, после битвы на складе, на мгновение сползла, обнажив что-то совсем иное. — Как рука?

— Лучше, — коротко ответил Такеши. — Спасибо.

— Не за что. Врачебный долг, — Кэн хлопнул по деревянному ящику, висящему на плече. — Я тут кое-что прихватил. Инструменты для... исследований. Надеюсь, пригодятся.

Они вошли в ворота. Поместье встретило их запахом сырости и запустения. Дорожки заросли сорняками, фонари покосились, бумажные сёдзи в доме были порваны и обвисли. В воздухе висела тишина, которая бывает в местах, где люди жили, а потом ушли навсегда.

— Хорошо, где здесь призрак? — спросил Кэн, оглядываясь.

— По слухам, появляется ночью, — ответил Такеши. — Белая фигура, холод. Люди её боятся, но никто не видел, чтобы она кому-то вредила.

— Хм, — Кэн подошёл к одному из фонарей, провёл пальцем по стеклу. — Призрак активен только в определённое время суток? Хотя, возможно, из-за того, что по ночам дом полон жителей, призрак может реагировать на движение? Знаешь, я встречал подобное в других местах. Обычно это не призраки, а... остатки старых систем.

— Систем?

— Ну, механизмы, — уклончиво ответил Кэн. — Старые, очень старые. Их оставили те, кто жил здесь до нас. Они могут реагировать на тепло, на движение, на звук. Люди видят это и думают, что это привидения.

Такеши посмотрел на него с новым интересом. Кэн говорил так, будто видел подобное не раз. Будто для него это было обычным делом.

— Смотрю, ты много путешествовал? — спросил он.

— Достаточно, — улыбнулся Кэн. — Хватило, чтобы понять: в этом мире гораздо больше странного, чем кажется на первый взгляд. Большинство «странного» — это просто вещи, которые люди перестали понимать.

Они двинулись вглубь поместья. Такеши шёл впереди, держа руку на рукояти меча. Кэн следовал за ним, и его шаги были такими же бесшумными, как у охотника.

Они обошли главный дом, заглянули в полуразрушенные флигели, прошли по заросшему саду. Ничего. Только запустение и тишина.

— Может, призрак выходит только ночью? — спросил Кэн.

— Может, — согласился Такеши, — но если мы ждать не собираемся, не...

Он не договорил, что-то изменилось. Воздух стал холоднее, тяжелее. На коже выступили мурашки. Кэн тоже это почувствовал. Он замер, положив руку на ящик.

— Ты это чувствуешь? — прошептал он.

В ответ из тени под крышей флигеля выскользнула фигура. Белая, полупрозрачная, с длинными распущенными волосами. Она плыла, оставляя за собой полосу холода. Её лицо было размытым, бесформенным, но в этом размытии угадывались черты женщины, молодой, красивой.

— Вот и призрак, — выдохнул Кэн.

— Может механизм, о котором ты недавно говорил, — Такеши не спускал глаз с фигуры.

Фигура приближалась. Холод становился всё сильнее, изо рта шел пар. Такеши почувствовал, как его пальцы начинают неметь от этого ледяного прикосновения.

— Кэн, — сказал он тихо, — если у тебя есть какие-то идеи, сейчас самое время.

Кэн кивнул. Он открыл ящик и достал оттуда предмет, похожий на маленький фонарь, но без свечи. Вместо огня внутри него пульсировал слабый голубоватый свет.

— Так, если это система, — пробормотал он, наводя фонарь на фигуру. — то скорее всего, это иллюзия, проекция. Реагирует на тепло и движение. Сейчас...

Он нажал что-то на корпусе фонаря, и тот издал высокий, едва слышный звук. Фигура замерла. Её контуры начали дрожать, расплываться, и через мгновение она исчезла, оставив после себя только запах озона и неестественный холод, который начал медленно рассеиваться.

— Вот и всё, — сказал Кэн, пряча фонарь обратно в ящик. — Никакого призрака. Просто... старый механизм. Кто-то его недавно активировал.

— Кто? — спросил Такеши.

— Не знаю. — Кэн огляделся, — но если это система безопасности, то где-то здесь должен быть... вход.

Они нашли его за флигелем, под грудой битой черепицы. Металлическая крышка, вросшая в землю, с едва заметными швами и углублением, напоминающим замочную скважину.

— Это не наше, — тихо сказал Такеши, проводя пальцами по холодному металлу. — Не наше время, не наши мастера.

— Согласен, — Кэн опустился на корточки, рассматривая крышку, — но кто-то здесь был недавно. Смотри, края чистые.

Такеши попытался приподнять крышку. Металл не поддавался. Кэн подошёл ближе, достал из ящика какой-то инструмент, похожий на тонкий стержень, и вставил его в углубление.

— Дай-ка я попробую, — сказал он, поворачивая стержень.

Раздался щелчок. Крышка дрогнула, и из-под неё потянуло холодным, затхлым воздухом. Такеши навалился, и люк со скрежетом открылся, обнажив тёмный провал. Вниз вели металлические ступени, покрытые слоем пыли.

— Идём, — сказал Кэн, доставая фонарь. Его голубоватый свет рассеял тьму, выхватив из неё стены, облицованные странным, блестящим материалом, и низкий потолок, испещрённый какими-то знаками.

Такеши спустился первым. Лестница вела в длинный коридор, который уходил вглубь, под землю. Воздух здесь был холодным и сухим, с металлическим привкусом. Шаги отдавались глухим эхом.

— Это не похоже на подвал, — заметил Такеши.

— Потому что это не подвал, — ответил Кэн. Он шёл следом, и его голос звучал странно, в нём слышалось что-то, похожее на нетерпение. — Это... убежище. Старое. Очень старое.

Коридор закончился дверью. Массивной, герметичной, с панелью, на которой пульсировал тусклый красный огонёк. Кэн подошёл к панели, провёл над ней рукой. Огонёк мигнул и погас. Дверь со вздохом открылась.

За ней оказался зал. Большой, круглый, с высоким куполообразным потолком. В центре зала стояли... люди. Десятки людей. Неподвижные, застывшие в прозрачных, похожих на стекло саркофагах.

Такеши замер. Его рука сжала рукоять меча, но он не обнажил его. Он стоял и смотрел на эти ряды застывших тел, на их странную, нездешнюю одежду, на бледные лица, которые, казалось, просто спали.

— Что это? — прошептал он.

Кэн не ответил. Он медленно пошёл вдоль саркофагов, и его фонарь выхватывал из темноты всё новые и новые лица. Мужчины, женщины. Все молодые. Все в одинаковых облегающих костюмах, с металлическими нашивками на груди и рукавах.

— Они... спят. Ждут, — сказал Кэн наконец. Его голос был тихим, почтительным.

— Чего?

— Не знаю. Пробуждения? Возвращения?

Они дошли до конца зала. Здесь, на небольшом возвышении, стоял один саркофаг, отличавшийся от других. Он был больше, богаче украшен, и стекло над ним было прозрачнее, позволяя разглядеть детали.

Внутри лежала женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с тёмными, коротко стрижеными волосами и тонкими, аристократическими чертами лица. На её костюме не было нашивок, но зато на груди, на серебряной цепи, висел странный значок. Стилизованный цветок с пятью лепестками. Её лицо было спокойно, руки сложены на груди.

Такеши смотрел на неё, и в его груди росло странное, необъяснимое чувство. Он не знал эту женщину. Он никогда её не видел. Однако, что-то в её облике, в её позе, в этом холодном, вечном сне отзывалось в нём болью.

— Кто она? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Кэн. Он тоже смотрел на женщину, и в его глазах мелькнуло что-то, но тут же исчезло. Такеши показалось, что Кэн узнал эту женщину, но с полной уверенностью сказать это было нельзя. — Она здесь главная. Это видно.

— Почему они спят? Зачем они здесь?

Кэн пожал плечами.

— Может быть, это их убежище. Место, где они ждали, пока мир станет безопасным. Может быть, они бежали от чего-то. Кого-то.

— Тех, кто сейчас действует в городе? — спросил Такеши.

— Возможно. Возможно их хозяев.

Такеши ещё раз оглядел зал. Ряды саркофагов, безмолвные, холодные. Женщина на возвышении, с её странным значком и спокойным лицом. Он чувствовал, что здесь, под землёй, скрыто что-то важное. Что-то, что может изменить всё, что он знал.

— Мы должны оставить её, — сказал он.

Кэн посмотрел на него с удивлением.

— Оставить?

— Здесь. В покое. — Такеши повернулся к выходу. — Мы запечатаем вход. Сделаем так, чтобы никто не мог сюда попасть. Она... они... они спят. Пусть спят.

— Что если здесь есть что-то, что может помочь...

— Или навредить, — перебил Такеши. — Ты сам сказал, Кэн. Это старая система. Мы не знаем, кто они, откуда пришли, что здесь делают. Мы не знаем, что случится, если их разбудить. Мы не можем защитить их. Мы даже себя не можем защитить.

Он посмотрел на женщину в саркофаге. В её спокойном лице было что-то, что напоминало ему о Миюки. О той шкатулке, которую девочка носила за пазухой. О странных знаках, которые он видел на трофейном мече, на коробочке-ускорителе, на стенах этого бункера.

— Мы не можем защитить их, — повторил он, — но мы можем не навлечь на них беду. Мы можем оставить их в покое. Это всё, что мы можем сделать.

Кэн долго молчал. Он смотрел на саркофаги, на женщину на возвышении, на странные знаки, покрывавшие стены. Потом медленно кивнул.

— Ты прав, — сказал он. — Пока не время. Ещё не время.

Они вышли из бункера. Такеши задвинул крышку на место, и Кэн снова использовал свой инструмент, чтобы закрыть замок. Потом они набросали сверху мусор, ветки, обломки черепицы, чтобы вход выглядел так же, как и до их прихода.

Солнце уже клонилось к закату. Длинные тени легли на землю, и запущенное поместье казалось ещё более мрачным.

— Ты думаешь, это сработает? — спросил Кэн, когда они вышли за ворота.

— Нет, — честно ответил Такеши, — но это даст нам время.

— Время для чего?

— Для того, чтобы понять. Кто они. Чего хотят.

Кэн усмехнулся.

— Ты оптимист.

— Я реалист, — возразил Такеши.

Они пошли по опустевшей улице. Город затихал, готовясь к ночи. Где-то лаяли собаки, кричали дети, звали друг друга торговцы, сворачивающие лавки. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не зная о том, что творится под землёй, в старом бункере, где спят тридцать чужаков в ожидании своего часа.

— Такеши, — окликнул его Кэн, когда они дошли до перекрёстка, где их пути расходились.

— Что?

— Ты не спросил меня. Как я это сделал. Как открыл замок. Как знал, что это система безопасности.

— Ты бы не ответил, — сказал Такеши. — Так же, как я не ответил бы на твои вопросы.

Кэн улыбнулся — той самой открытой, обаятельной улыбкой, которая так не вязалась с тем, что они видели сегодня.

— Ты не так прост, как кажешься, друг Такеши.

— Никто не так прост, как кажется, — ответил Такеши. — Особенно те, кто ищет приключений под дождём.

Он развернулся и зашагал в сторону мастерской Цубаеши, оставив Кэна стоять на перекрёстке в лучах заходящего солнца. Он чувствовал на спине его взгляд — внимательный, изучающий, оценивающий. И знал, что этот человек, который назвался странствующим врачом, будет рядом ещё долго. Что бы это ни значило.

Акико встретила его у ворот. Она не задала ни одного вопроса. Просто посмотрела на него, на его лицо, на его руки, и кивнула.

— Живой, — сказала она.

— Живой, — согласился Такеши. Он хотел добавить что-то ещё, но не нашёл слов.

Они вошли в дом. Акико поставила чайник на огонь, достала из шкафа вяленую рыбу и рис. Обычные, будничные движения, которые успокаивали лучше любых слов.

— Ты узнал что-нибудь? — спросила она, когда они сели ужинать.

— Узнал, — ответил Такеши, — что в этом городе есть вещи, которые лучше не трогать. По крайней мере, пока.

— Что теперь?

— Теперь... — он задумался. — Теперь нужно выяснить, кто активировал ту систему. И зачем. Потому что если кто-то уже знает об убежище в доме, мы не можем просто оставить всё как есть.

Акико кивнула. В её глазах снова загорелся тот огонь, который он так хорошо знал.

— Значит, будем искать.

— Вместе, — уточнил он, и она улыбнулась.