Вроде бы было как-будто вчера, но на самом деле совершенно в другой жизни.
Мест спорное и мнение горожан о судьбе недостроя тогда разделилось, я смотрел на РТПС сквозь призму своего взаимодействия с ней. Набросал этот текст тогда, в 2018, так он и лежал в дневничке, ничего переделывать не буду, пускай уж остается таким. Фото моё, текст мой, жизнь моя, тег получается тоже моё.
Башней я засматривался с тех пор как себя помню. Тем более, что видел ее из окна. Она казалась чем то монументальным, грандиозным даже в недостроенном состоянии. Недостижимая вершина. Зимой 1993 года, в семь лет, я первый раз залез на нее. Вернее не на вершину залез, а до того места, где на лесах кончались лесенки. По тогдашним ощущениям это было, да и являлось на самом деле очень приличной высотой. Страшно было неимоверно. Ровно до 12 лет. И тогда наверное из-за гормональных взрывов в пубертатный период я залез на самый верх. И далее башня вошла в мою жизнь. Я залезал на нее изнутри, снаружи, перелезал с наружной лестницы внутрь через окна, спускался по тросу вниз, с дружками играли в ляпки на сетке под смотровой площадкой наверху. Юности свойственны глупости. И к моей теперешней радости я не ушел дорогой Александра Пальянова. Думаю этот человек в своей любви к башне был мне близок, хотя я никогда его не видел. У меня в городе было два места куда я направлялся когда мне было плохо. Первое это метеогорка, но его давно загадили, понастроив смотровых площадок и баров, превратив в помойку. И вторым местом была башня. В юности я на нее залезал, а в возрасте постарше просто сидел у подножья не привлекая внимания охранников, выкуривал сигаретку или трубку табаку, смотрел на нее и всегда становилось легче. Я несколько лет жил в Калининграде, но никогда не считал его своим городом, моим всегда был Екатеринбург. Я считал его самым лучшим, красивым и передовым. Но наблюдая вокруг себя, я вижу как обезличивается город, пропадает все то, что было субъективно красиво и наполняло образ Екатеринбурга эмоциональными красками. И ловлю себя на мысли, что уехав отсюда, я не потянусь мысленно обратно. Мне неприятно видеть как застраивается Зеленая роща бетонными массивами для обывателей и неприятно видеть во что превратилась больница недалеко от рощи. Я помню ее живой, а теперь это каверна благодаря сильным мира сего. Но потеря башни разделило для меня время на две половины. И вместе с башней для меня ушел Екатеринбург родной и занял его место, как сказал бы Паниковский, жалкий и ничтожный город где жил Букин, стоит ЕЖК, и капиталистические ублюдки бессовестно и безнаказанно снесли народное добро, устроив чаепитие на руинах. И вот я в три часа ночи стою около остатков башни и мне больно так, как будто бы ушел кто-то из моих родных. Я всегда верил что власть имущие все-таки достроят башню, или хотя бы оставят ее будущим поколениям. Но этого не произошло. Большой башни не осталось, остались лишь фото, воспоминания, история, красавицы-сестры и моя к ней любовь.
Итак, время шло, мальчик рос. И как у любого подростка, гормональные бури иногда переходили в неразумные пределы. Да, второй поход на башню был всего лишь способом уйти от глупых подростковых проблем. И вот в лето своего тринадцатилетия я снова мог быть замеченным подбирающимся к стилобату башни. За эти года практически ничего не изменилось. Только, пожалуй, надписей стало больше. В том числе, вроде бы, уже был "Ортханк". К этому моменту Толкина я прочитал вдоль и поперек, у меня было пара текстолитовых мечей и я вовсю по воскресеньям зависал на недостроенном зоопарке с другими эльфами и орками. Тем более что место Заверти в моем детском воображении было закреплено за практически нетронутой тогда еще руками свиньи обывателя метеогоркой. Поэтому надпись я принял с воодушевлением и вошел внутрь.
Первое мое восхождение было одиночным. И в дальнейшем я немало забирался наверх так же в одиночестве. Потому как для меня покорить в очередной раз вершину означало уединиться с самим собой и наладить внутренний диалог, дать пищу воображению. И, во вторых, всех своих друзей на башню завел я. Почти все мне были небезразличны и если бы с кем то случилось что нибудь страшное, то ответственность лежала бы на мне. По крайней мере я так чувствовал. Но, как правило, подростковая беспечность побеждала. И, слава богу, что за все время самый сильный урон был у меня и это всего лишь была ушибленная нога от того, что я неудачно спрыгнул с внешней лестницы на стилобат. Башня прощала нам все дурости и дикости что мы устраивали впоследствии и все мы вернулись домой живыми.
Страшно ли было лезть одному? Нет не страшно. Доставлял неудобство немалый шаг между поперечин лесов, по которым приходилось ползти в отсутствии лесенок, но вскоре привык и началось получаться довольно технично. Не было страшно до того момента пока не показалось главное технологическое отверстие наверху. Вот тут то я сильней прижался к железкам, стараясь не смотреть в него и очень тщательно выверять движения. До этого внешний пейзаж открывался через иллюминаторы, но было какое то чувство защиты стенами башни и темнотой. Здесь же лучился свет, и появилось чувство своей малявочности перед бетонным коллосом. Но наверху уже маячил конец пути.
Я думаю что у многих кто первый раз залезал на башню, был одинаковый страх подойти к перилам. Поначалу это правда страшно. Я подходил осторожно и маленькими шажками, боясь малейших порывов ветра. Но залезал я не для того, чтобы бояться, в конце концов страх немного поулегся и я смог впервые в жизни насладиться невероятным видом. Это было потрясающе! Город как на ладони, люди, игрушечные дома, все это где то невообразимо далеко внизу, а ты уже не часть этого всего, а как бы получившая свободу самость. Я навсегда благодарен башне за эти ощущения. Таких ощущений в городе больше не получить нигде. На смотровые площадки ходят потребители. Они в абсолютной безопасности и самое большое усилие для них дождаться пока лифт приедет наверх. Они являются частью того мира в котором обитают, башня позволяла выйти за его границы. И это было как глоток свежего воздуха для многих.
Поднявшись первый раз под облака, я, конечно, не оставил этого в тайне. И довольно скоро собралась команда отчаянных сорвиголов, готовых на многое. На несколько лет у нас начался "башенный" период, захвативший нас с головой. Причем башня была самым первым и мощным объектом нашего внимания. Но кроме нее были крыши, трубы и все что связано с высотой и имело лестницы. Смотрели косыми взглядами на вышку в парке Морозова, но, понятное дело, с ней не выгорело.
Смелели постепенно. Начав от обычного залезания по лесенкам и конструкциям внутри, впоследствии подъемы начали обрастать нюансами.
Я хорошо помню как в первый раз спустился по внешней лестнице. Наверху встретили компанию более старших ребят и двое из них собрались спуститься снаружи, предложив нам. Я согласился, но спустившись только на несколько ступеней, как же пожалел о своем решении. Никогда мне не было так страшно в жизни. Все знают что наверху лестница шла не прямо, а как бы горбом, никаких ограждений за спиной не было и под порывами ветра лестница покачивалась. В такие минуты мир сужается от тебя до той ступеньки на которую смотришь и которую сжимаешь до побеления в пальцах, раскачиваясь то вправо, то влево и правило не смотреть вниз ценнее всего остального. Подняться обратно было конечно не поздно, но я всегда был упертым как баран и позориться перед парнями не годилось. Поэтому пришлось полюбить ржавую лестницу сильнее всего на свете и неспеша спускаться. Стало немного спокойней когда за спиной появились защитные ограждения. Я даже нашел в себе силы полюбоваться окружающим пейзажем, а потом уже спускаться не приставным шагом, а попеременно обоими ногами. Внизу уже ждали ребята.
Впоследствии подъем по "внешке" стал моим любимым способом. Наверх буквально взлетаешь в отличии от тихоходов, которые лезут внутри, и чувствуешь себя "элитным башенником". Потом мы научились менять подъёмы, вылезая с "внешки"в окно и продолжая восхождение внутри или наоборот. Не каждое окно годилось для влезания, они были вычислены опытным путем. Причем наверху некоторых окон были наварены горизонтальные пруты и у нас считалось фичей перебраться с лестницы на окно, повиснуть на пруте, опустив ноги с окна в бездну, покривляться, потом перебраться обратно и продолжить подъем. Или посидеть на окне аля питерский подоконник, покурить и ползти дальше.
Вообще мы старались изобретать фичи, чтобы разнообразить свою дружбу с башней. Например спуск на лифтовом тросе. Это может со стороны казаться быстрым спуском, но на деле из за трения все не так просто. Первый раз у нас не было никакой защиты. На верхней террасе мы нашли какие то колготки и картонки и как смогли с помощью этого защитили места соприкосновения тела с тросом. Кроме рук. Поэтому при спуске приходилось чередовать скольжение и перебирание троса, чтобы не стереть ладони в мясо. Потом даже устраивались соревнования какой вид спуска быстрее. Побеждала обычно "внешка".
Иногда мы играли в ляпки на сетке где кончается пожарная лестница, что было верхом неразумности, учитывая, что никаких ограждений нет, иногда садились на перила на "блине", свешиваясь головой вниз, иногда просто поднимались и сидели, любуясь городом. И башня всегда прощала нам наши выходки и такое к ней отношение. Единственное что можно сказать в наше оправдание, что никто из нас никогда не употреблял алкоголь. А ведь были и те, которым не прощала.
Скоро мы натренировались и подъемы стали даваться нам совсем несложно. Мы могли залезть просто для того, чтобы перекурить, слезть и заниматься своими делами дальше. Или утром забраться переброситься партией в картишки, свесив ноги с "блина", не опоздав при этом на подработку. Правда старались на стилобате никогда не задерживаться. Если наверху встречаются люди разные, но в основном интересные, странные и не злобные, то у основания часто собиралась всякая сволочь. Несколько раз у нас были конфликты, а один раз получили, что называется, "люлей" от какой то многочисленной гопоты (Ара, если ты это прочитаешь, знай, что ты, конечно, был классным башнелазом, но твою футболку onix, которая стала красной тряпкой для этих быков, я помню до сих пор).
Вот так мы и проводили те веселые дни. Но время шло и постепенно наше ядро стало распадаться, у людей стали появляться новые интересы, компании и как вначале, я опять остался один на один с башней.
Я помню свой последний подъем. Это было в одну из летних ночей. Последнее время я никак не мог найти себе покоя пока не достиг пика тревожности. Прогулки по ночным улицам не помогали, и мои ноги сами повернули в направлении башни. Я хотел встретить рассвет наверху, думая, что вместе с солнцем озарение придет и в мою душу. Привычными движениями я ступил на "внешку" и пополз наверх. Я делал подобное не один раз и был в себе уверен. Но чем выше я поднимался, тем больше меня сковывал страх и когда закончилось страховочное ограждение, то я понял что выше лезть не могу. Я спустился чуть пониже, чтобы передохнуть и собраться с мыслями. Внизу лежал спящий город, наверху была тишина и пустота. И только я неуверенно болтался где то посередине между небом и землей, не зная что мне делать. Я еще пытался сжать мир до уровня глаза—ступеньки как делал вначале своего башнелазания, поползти вверх хотя бы приставным новичковым шагом, преодолеть свой страх, как делал уже не раз. Но в эту ночь страх оказался сильнее и встретить рассвет наверху у меня не получилось. Болтаясь на одном месте на лестнице, я быстро замерз и вынужден был спуститься на землю и уйти, полагая что в следующий раз уж точно все сложится в мою пользу.
Я не догадывался, что больше не залезу на мою родную башенку никогда.
Через короткое время подходы к башне закрыли, двери заварили, лестницу обрезали. И я как то постепенно смирился с мыслью, что да, пока я не могу залезть наверх, но башня вот она, никогда и никуда не денется и будет вечно со мной и я буду ей любоваться, покажу ее, красивую, своим детям, расскажу ее печальную историю и мою историю как часть общей. А может быть ее достроят (ведь когда то же должны ее достроить) и будет совсем хорошо.
Но реальность оказалась непредсказуема и жестока к башне, к людям, которые, подобно мне, ее любили и любят по сей день.
За то время, что я не видел башню, мне довелось поглядеть на всякое. Видел громадного «Адмирала Кузнецова», походил по Пиллау и старым немецким укреплениям времен второй мировой, прикоснулся к могиле Канта и любовался закатами на прекрасной Балтийской косе. За пять лет я изменился сильно, моя башня не изменилась ничуть. Возможно, появились какие то новые надписи, да подтеки под окнами увеличились. Да и что ей будет, такой громаде. По башенным меркам она даже не подросток, так, лялечка маленькая. Это у меня уже прошло пол жизни, а башенная история едва успела начаться. Она все так же стояла и смотрела свысока пустыми глазницами на суетящихся внизу маленьких людей. Такая грандиозная, одинокая и, кто бы что ни говорил, красивая. Причем для меня она была пугающе красива. Если раньше я в компании друзей или в одиночку, недолго думая, мог легко взлететь от подножья вверх, превозмогая страх, то теперь, повзрослевший, смотря ввысь, я невольно вздрагивал от страха, вспоминая что мы творили и какими безумцами были. Теперь, наверное, я ни за что не смог бы перейти через себя, даже если бы вход был открыт нараспашку. Да и зачем? Башенка вот она, всегда будет стоять живым напоминанием о славных днях такой башенной юности.
Да и появились новые поклонники, более хитрые, более ловкие и оснащенные технически. А я просто жил бок о бок с бетонной подругой, не влезая в ее дела и не беспокоя своими. Она стала частью обычного пейзажа. Порой бывало красиво смотреть на то, как туман скрывал башню почти целиком и создавалось ощущение того, что ее нет. Бывало дождик поливал бетонный ствол и тогда одна половина ствола была мокрая, а другая сухая. А еще вечером, когда над городом опускалась уже тень вечера, верх башни еще светился золотым цветом, добавляя красок в серое пространство. А зимой верхушка башни покрывалась белой испариной и это делало ее немного нарядней.
Наверное, еще немало таких мелочей можно упомнить и каждый кто обращал свое внимание на башню, может припомнить что то свое. Но это всего лишь констатация реальности, вопрос одного момента. Уже не представлялась башня неприступным Ортханком, и не делались расчеты достанет ли башня до моего дома, если упадет в нужную сторону. Казалось что достанет. И тем более уже не сочинялся очередной эпизод в словесной игре, в которой сейлорвоины держат оборону от подступающих бахцменов с ручными занозами, понабежавших из темных оплотов бахуса, журавушки и гурмэ. Вероятно что из последних предложений читатель не понял ничерта, обозвав справедливо это бредом, но, с вашего позволения, я оставлю это упоминание для тех, кто, возможно, прочитав, вспомнит и улыбнется. Для всех остальных поясню, что это была словесная игра, люто, бешенно доставляющая, на которую был потрачен не один вечер, одним из центральных элементов которой была как раз таки башня.
Я никогда глубоко не интересовался новостями, но с башней явно что то происходило, То, что вселяло уверенность. Ее огородили забором и повесили табличку о начале реконструкции. Наконец то. Хотя со временем ничего не менялось. Потом проводились конкурсы об использовании, видимо написанных с канатчиковой дачи. Но это говорило о том, что башня не забыта, есть какое то движение в верном созидательном направлении, хотя давно уже нужно уяснить: на что положен глаз властьимущих и до чего могут дотянуться их волосатые руки, с большой вероятностью будет изгажено и извращено до неузнаваемости. Особеннно то, что касается советского прошлого. Но только не башня. Слишком уж высока и монолитна. Да и казалось что советские строители ваяли не хуже нуменорцев.
Вот так и ходил я около башни, поглядывая, да задирая вверх голову, пока не заметил что радиус потихоньку сужается. Скоро я начал подходить к башне с правильных сторон, хотя никогда не пытался перелезть через забор и обеспокоить тамошнюю лаюшку. Пускай спит себе спокойно. Ребяческого задора уже не было, зато было одиночество. Небольшое сиюминутное у меня, и вечное у нее. Вот так мы и встречались. Я, сидя на холодной бетонной заготовке, смотрел на нее, а она, беспристрастная, на меня. И я был такой же как она, какой то недостроенный, несобранный до конца и нераскрытый. Наверное нас таких и тянуло к ней как к маяку, как подобному. Меня всегда грели воспоминания, и около башни, сидя на бетонной чушке, мне было хорошо. Зачем устремляться наверх, к чему, если башня вот она, и мне хорошо внизу, рядышком. Это были хорошие мгновения.
Когда начали ходить слухи о сносе, я был уверен, что это такие же сказки как и достройка. Столько лет прошло, а не изменилось ничего. Наверное очередной новый тренд. Покричат, да все и затихнет, а башня как и раньше останется подпирать собой небо. Сама эта мысль о сносе казалась несуразицей до последнего мгновения. И до последнего сопротивлялось сознание, полагая что бетон советских нуменорцев окажется крепче шайки магнитогорских орков. К сожалению, в этой истории конец оказался совсем не сказочный.
24 марта я не мог быть рядом с башней, а даже если бы и был в городе, то не стал бы смотреть на это чудовищное действо. Слишком больно бы было. Труд многих людей, мои детские фантазии, воспоминания, а через них и часть мироощущения враз превратилась в бетонную крошку. Для меня башня являла собой движение инженерной мысли и преобразующей силы Человека. Пускай даже пока Человек и находится в непростом положении, но перспектива есть, созидание основа. Со смертью башни ушло и такое понимание. Теперь казалось что на останках колосса копаются какие то черви. Наверное это так и было. Я думаю что башня именно умерла, а не была разрушена. Ведь умереть может что то живое. А живой ее сделали мы своим людским естеством.
Для нас всегда много значит память. Она делает нас теми, кто мы есть и связывает с теми, кем мы были и иногда заставляя терять покой. И вот снова как тогда, много лет назад, на часах четвертый час ночи, уже светает, и я, не найдя успокоения от ночной прогулки, повернул в хорошо знакомую сторону, там где возвышается серый исполин, который всегда относился ко мне благосклонно. Пробравшись через заросли кустарников и подняв голову вверх, теперь я увижу только светлеющее небо и пойму что мне еще долго не найти покоя.
