Застывшая душа 2⁠⁠

начало здесь

Ему снилось, что он сидит в своей старой квартире. Или не снилось — он уже не различал. Воспоминания приходили обрывками, без спроса, и он перестал их гнать. Так было легче, чем каждый раз заново умирать от их внезапности.

Силина в интернат привезла дочь.

После разрыва родителей Надя редко виделась с отцом. Каждая встреча неизбежно заканчивалась ссорой и никому не приносила радости. Даже если Надя очень старалась, Силин всегда был всем недоволен.

— Зачем, зачем ты пошла в медицинский? — кричал он, когда она похвасталась успехами, и чуть не порвал трясущимися руками студенческий билет. — Неужели так сложно поступать правильно? Твой удел — капельницы и микстуры! Идиотка! Бездарь!

Если же Надя не сообщала о важном, выходило ещё хуже.

Силин закатил скандал, когда Надя познакомила его со своим мужем.

— Ты вышла замуж за дегенерата! — стучал он по столу, кричал так, что на покрасневшей шее вздувались вены. — Ты даже не задумалась, какие гены передашь детям? С чего ты решила, что твой выбор верен? Ты уверена, что он не носитель наследственной аномалии? — Он кричал, и слюна летела на скатерть. — И не смей мне говорить о любви.

Он отмахнулся, соскочил со стула — тот с грохотом перевернулся. Надя от неожиданности зажмурилась, но отца уже нельзя было остановить.

— Это всё чушь. Разве я тебе этого не говорил? Я был уверен, что ты меня поняла. Что ты разумная! Как можно не видеть очевидного, слепо идти за инстинктами?

Познакомиться с будущим зятем до свадьбы он сам не захотел. На торжество не пришёл, не нашёл времени поздравить дочь по телефону.

Силин не любил, когда к нему приходили внуки. Никогда не спрашивал о них, не интересовался жизнью Веры. Ему было достаточно знать, что они есть — где-то там, не докучают, не требуют внимания.

Надя знала: состояние отца ухудшилось. В последний раз, когда она его навещала, уговаривала пройти обследование — всё закончилось ссорой. В ноябре она пришла проведать его и ужаснулась.

За окном валил мокрый снег, налипал на стёкла, таял и стекал грязными ручьями по давно немытым рамам. Силин сидел в кресле. В квартире, где всегда всё лежало на своих местах, пахло пылью. В углу умирал засохший фикус. На плите стояла кастрюля с тем, что когда-то было супом. Мухи кружились над раковиной. Он смотрел на них и не понимал, почему они летают.

Надя открыла дверь своим ключом. Остановилась в прихожей, прислушиваясь. В квартире было очень тихо.

— Папа, — позвала Надя.

Никто не ответил. Тяжёлый запах перехватил горло. Надя прошла на кухню, открыла форточку. Силин не шелохнулся. Слипшиеся, всклокоченные волосы торчали, делая неопрятного старика похожим на безумца. Отросшая грязная чёлка нависала над мутными стёклами очков, не скрывая глаз, полных ненависти.

— Папа, — сказала она, присев перед ним, чтобы их глаза встретились, и тут же отвела взгляд. На стене всё так же висела мамина фотография. Надя собралась с силами, вернулась взглядом к нему. — Ты заболел. Тебе нужна помощь.

Он молчал. Хотел крикнуть: «Убирайся», — но язык не слушался. Лицо его скривилось, он замычал и застучал ладонью по подлокотнику.

Надя не отшатнулась. Вытряхнула из сумки бумаги — направления, справки, выписки. Скомкала край стола.

— Пап. Мы с Серёжей ездили в соседний город. — Она осеклась, потёрла переносицу, собралась с силами и продолжила: — Заходили в интернат. Он у нас один в области. Там чисто. Кормят, говорят, нормально. И сад есть. — Она снова запнулась, сглотнула. — Скамейки, клумбы красивые. Тебе можно будет собирать… ну, травы свои. — Она опустила глаза.

Силин молчал. Он следил за безрассудными снежинками, которые врывались в открытую форточку, путались в тюле и тут же таяли, оставляя грязные следы.

— Тебе нельзя одному, — сказала Надя тише. И вдруг злее: — Посмотри на себя! Ты помнишь, когда ел? Фикус не поливаешь. Когда такое было? Папа. Ты больше не самостоятельный.

Он дёрнул головой. Из горла вырвалось мычание.

Надя встала. Сделала шаг к двери — и вдруг остановилась. Пальцы сами собой вцепились в косяк так сильно, что побелели.

— Я к себе тебя не возьму. — Она сказала это быстро, почти грубо. И тут же сжала губы, будто хотела забрать слова обратно, но не решилась. — Сам знаешь: у нас Коля, Лена. Ты с ними не уживёшься. Я на работе с восьми до вечера. С моим Серёжкой ты вообще не разговариваешь. Кто за тобой смотреть будет? Я не брошу работу.

Она подошла снова и взяла его холодную, костлявую руку. Он не вырвал.

— Ты умрёшь здесь один. Лежать будешь — и никто не узнает.

Силин поднял глаза. В них была такая злоба, что Надя на секунду испугалась. Но не отпустила руку. Зажмурилась. Выдохнула.

— Ты меня не простишь. Я знаю. — Она разжала пальцы. — Но выбора нет.

Часы тикали. За окном всё так же валил мокрый снег. Силин молчал. И она молчала. В этой тишине было слышно, как бешено колотится её сердце.

Через три дня за ним приехала машина. Соцработник и два санитара в синих халатах подхватили его под мышки и почти вынесли из квартиры. Надя стояла в дверях, сжимая паспорт и медицинскую карту. Силин оглянулся на пороге — в последний раз увидел коридор, засохший фикус, старый ковёр на стене, край письменного стола. Закрыл глаза. Открыл. Машина тронулась.

Всю дорогу он молчал. Не смотрел на дочь. Не смотрел в окно.

— Там хорошо, папа, — Надя погладила его по плечу. — Правда хорошо. Будешь гулять в саду, собирать гербарий.

Он молчал.

Никогда больше он не виделся с Надей. И никогда не вернулся в свой дом, где на столе осталась недописанная статья, а на стене — диплом кандидата наук в рамке.

Силин прожил в интернате пять лет. Или не долгих — он не задумывался. Он ссорился с соседями, гулял в саду, переезжал из отделения в отделение, когда жизнь становилась невыносимой. Порой болезнь отступала, и вокруг всё успокаивалось. Тогда Силин читал книги и выписывал научный журнал, над которым часами просиживал с карандашом.

Он не вспоминал Надю. Не думал о жене. Не скучал. Он привык к одиночеству, свыкся с чужими людьми, научился жить в коллективе.

Весной в интернате появилась новенькая. Её появление в мужском отделении в тот момент, когда Силин сидел у окна, можно было счесть провидением — сам он счёл бы это антинаучным. Она шла по коридору в синем халате с большими белыми лилиями. Халат был старый, выцветший, лилии на груди стёрлись до розовых разводов. Старуха шла медленно, опираясь на трость, тапки то и дело спадали, шлёпая по голым пяткам.

Силин сначала не обратил на неё внимания. Но когда она поравнялась с ним, сквозняк шевельнул край халата, и Силин вдохнул.

Запах. Тёплый. Мыльный. Чуть сладковатый. Невыносимо знакомый. У Силина закружилась голова.

У Веры, у его Веры был такой халат. Силин купил его в универмаге за месяц до свадьбы — они тогда стояли в очереди за постельным бельём, и Вера увидела халат на манекене. Сказала: «Ко-о-оля, посмотри, какой хороший». Силин взглянул и зачем-то сказал: «Дорого». А потом вернулся один и купил. Бросил небрежно на диван и буркнул: «На, носи».

Вера носила этот халат много лет. Стирала, зашивала, снова стирала. Линии полиняли, потом стёрлись совсем. Она не покупала новый. А Силин ни разу не спросил, не нужен ли ей другой.

Сейчас, в коридоре интерната, он закрыл глаза и увидел её. Как она стоит у плиты в этом халате, помешивает суп. Как выходит из ванной с мокрыми волосами, и капли падают на лилии. Как сидит вечером у телевизора, поджав ноги, и гладит халат на коленях — просто так, машинально.

И вдруг впервые за двадцать лет после расставания Силин понял.

Он любил её.

Всё это время. С самого начала. С того самого дня, когда она вошла в лабораторию в своём дурацком красном берете. Он любил её смех, привычку всё пересаливать, её круглые руки, её запах. Её. Свою Веру.

Он вдруг вспомнил: через неделю после свадьбы Вера спросила:

— Коля, ты меня любишь?

Он тогда ответил, не отрываясь от книги:

— Я же на тебе женился. Это и есть любовь.

Она замолчала и больше ни о чём не спрашивала.

Он ошибался. Он ошибался во всём.

Старуха ушла. Халат мелькнул за углом. Силин опёрся о подоконник, чтобы не упасть.

А ведь он совсем не помнит лица Веры. Он снял очки, потёр горящие глаза и заплакал.

По ночам интернат затихал. Замолкали даже вороны на тополях — они спали, вцепившись в толстые ветки, и казались частью дерева. В полной тишине, когда луна пряталась за облака, одна вдруг вскрикивала. Коротко. Хрипло. Будто во сне её кто-то окликнул — оттуда, куда люди всматриваются со страхом. Силин открывал глаза, не шевелился, слушал, как тишина снова разливается над домом. И думал: «Кто-то умер». Он не ошибался ни разу. Ворона всегда узнавала об этом первой.

Сегодня он тоже не спал. Вороны молчали, а Силин думал о Вере. Вспоминал, как они жили. И что всё было неправильно.

В темноте всплывали лица. Вера. Надя. Он видел их так ясно, будто они стояли у кровати. Вера — в синем халате, маленькая Надя — в красном платье, с бантом. Она тянет к нему руки, а он отворачивается. Он всегда отворачивался.

Силин встал и, не надевая тапок, прошлёпал к окну. Петрович завозился на соседней койке, а ему не хотелось, чтобы его слышали. В эти минуты, когда мысли становились ясными и спокойными, он любил быть один.

За стеклом темнел двор. Фонарь на столбе освещал сад. За ним спал город. Люди спали в своих домах, рядом с теми, кого любили. А он стоял здесь, один, в пижаме, с трясущимися руками, и понимал: никто за окном не знает, что он существует.

И тот город, где он родился, где защищал диссертацию, тоже его не помнит. Потому что он ничего в нём не оставил. Даже дочь не вспомнит о нём с теплом.

Он прижался лбом к холодному стеклу и прошептал:

— Вера… Надя… простите.

Продолжение следует