Записки пилота Свинтопруля #18
Автор: Пилот Шевчук
Взято здесь: https://proza.ru/2016/03/08/2009
Предыдущие посты: #1 #2 #3 #4 #5 #6 #7 #8 #9 #10 #11 #12 #13 #14
«УЗИН»
Всего четыре буквы, У-З-И-Н. Кто говорит с ударением на И, кто говорит с ударением на У. а мне всё равно, кто как говорит. Для меня это не просто буквы. Это память сердца.
Я родился в Кривом Роге. Это огромный промышленный город в центре Украины. В нём прошли всё моё детство и юность, до самого поступления в лётное училище. Кривой Рог, город металлургов, шахтёров, машиностроителей, железнодорожников. Город заводов, карьеров, шахт. Когда едешь или идёшь по городу, постоянно ощущаешь специфический запах. Это ветер дует от Коксохима или от завода Криворожсталь. Запах раскалённого металла, руды, пыли. В общем, запахи промышленного города. Ночью небо озаряют багровые сполохи. Ночная смена на заводе выливает расплавленный металл в огромные ковши.
Я люблю этот город. Хотя давно уже из него уехал, но каждый раз, приезжая в отпуск, я стою у открытого окна вагона, на подходе к станции и ловлю запахи своего детства. И когда сквозь специфические запахи железной дороги начинает пробиваться знакомый и своеобразный аромат, я начинаю счастливо улыбаться. Вот и добрался, вот и увижу свой родной город, вот и новая встреча. Сколько таких встреч мне отпущено, я не знаю. С каждым годом дорога становится всё труднее. Не длиннее, и именно труднее. А внутренний голос ехидно говорит: « А, не фиг было уезжать за тридевять земель от родного порога!». Спасибо, утешил. В этом городе живёт моя мама, здесь могилы дорогих мне людей, отца и двух бабушек. Кривой Рог – это моя большая Родина.
А есть ещё малая родина – Узин. Здесь родилась моя мама. И сюда, в Узин, когда-то давным-давно, совсем несмышлёнышем, привезли меня. Господи, как же давно это было! Почти пятьдесят три года назад. И зимой, на короткие каникулы, и летом, на все три месяца, я приезжал в Узин. Сначала привозили, пока был мелкий, а потом, уже с класса шестого-седьмого, ездил сам.
Узин, большое село в Киевской области, примерно в километрах восьмидесяти на юго-запад от Киева. Там был огромный аэродром. На нём базировались самолёты дальней авиации – ТУ-95. Благодаря этому аэродрому, село получило развитие. В военном городке и магазины, и гарнизонный дом офицеров, и стадион, и кинотеатр. В селе большой сахарный завод, откормочный пункт.
Узин, Узин – зелёные левады над прохладными ставками, маленькая хата в тени старой шелковицы. И дед с бабушкой на маленьком крыльце.
Говорят, что лучшим стимулятором для памяти, является запах. Запах мгновенно вызывает такие воспоминания, такие мысли, уводит в такие дали, что аж голова кружится. Это правда. Когда я прохожу по улочке зимней Печоры, по пути на работу, и в узком проходе между заборами, ощущаю запахи сена, коровы, доносящиеся из сарая, в памяти мгновенно всплывает село моего детства.
Воспоминания наплывают чередой, унося меня в далёкое-далёко. Я ещё маленький, тащусь за папой и мамой по зимнему Узину. От автостанции до хаты добрых километра два-три. Я уже устал, мои ноги окоченели, я есть хочу. Но хныкать бесполезно, надо идти. И вот последний поворот, возле КПП аэродрома, и впереди длинная улица Гагарина, а на ней стоит хата моих бабушки и дедушки. Наконец-то дошли! Бабуля обнимает, целует. Дед стоит чуть в сторонке, он тоже обнимает меня, и мы идём в хату. В сенях пахнет керосином, едой. А дальше, тёплая кухня, жарко натопленная печь, запах пирогов. Меня раздевают, стаскивают валеночки, растирают ноги, одевают толстые носки. Бабуля бурчит: « Совсем дытыну заморозили, замордовали!». Мне в руки суют здоровенный, вкусный, пахучий-пахучий пирожок с капустой или с яблоками. Укладывают на тёплую печь, и по-моему, так с пирогом в зубах я и засыпаю.
Раннее летнее утро, на улице лёгкий утренний туман. Я выгоняю корову за ворота, и мы идём в «поле». То есть, моя очередь с утра пасти корову. Я уже перешёл из второго в третий класс. Летние каникулы. У меня такие вот каникулы. Пасу корову до обеда, а после обеда, если дед освободиться, то погонит её он. А если нет, то после обеда пойду опять я. Идём мы с нашей кормилицей по тихой улочке. На сапогах мокрый след от утренней росы. Тихо-тихо. Мы плетёмся медленно, наша красавица «Беризка», вообще дама степенная и не любит торопиться. За поворотом ещё одна маленькая улочка и в конце её дырка между столбами с колючей проволокой. За этой проволокой расположен военный аэродром, база дальней авиации. По моему мнению, лучшего места, для меня и моей коровы нет на земле. Да, именно так. Я, корова и аэродром. Или наоборот, аэродром, корова и я. Но аэродром и я, это обязательно! А корову куда? Нет, без неё тоже невозможно!
На аэродроме полёты. Тяжёлые ракетоносцы летают по кругам, отрабатывают свои задачи. Мы с моей манюней тоже делом заняты. Она пасётся, а я воображаю себя за штурвалом огромного ракетоносца. Когда тяжёлая машина идёт на взлёт, то выражение моего лица, и морды коровы, примерно одинаковые. Такой себе, недоуменный восторг. А чего! Небо синее, трава сочная, самолёты летают. Что ещё нужно для счастья?
В жаркий летний полдень в хате прохладно, пахнет травами. За хатой, на пасеке, пчёлы гудят, как маленькие ракетоносцы. Вечером засыпаешь под мощный гул авиационных двигателей, и снятся тебе разноцветные сны детства.
Вечером возвращаемся с пастбища. Солнце садится за осокорь. Мы медленно плетёмся домой. Перед самым носом коровий зад и огромное, похожее на воздушный шар, вымя. Наша кормилица ступает тяжело, она сегодня хорошо поработала и на вечерней дойке будет целое ведро молока. Входим в калитку, и бока «Беризкы» шоркают по боковым столбикам. Дед, опираясь на клюку, внимательно смотрит. Если корова еле прошла в калитку, значит, внук делом занимался, а не гонял чёрте где, оставив кормилицу без присмотра.
Пока пасёшь корову с дедами-напарниками, всякого наслушаешься и насмотришься. Так-то они пасут вчетвером, а когда я приезжаю на каникулы, то к трём дедам добавляюсь я, вместо моего деда. Деды мне рады и откровенно лентяйничают: « Санько, ты ж молодой! Заверни и мою, а то вон в кусты полезла». Два деда Ивана и дед Коля, этакий маленький боевой коллектив, а я у них на подхвате. Деды иногда попивают самогоночку, закусывая салом и луком. А потом мы играем в карты, в подкидного дурака, два на два. Сто партий до обеда, а иногда и сто партий после обеда. Это смотря, какая у меня смена.
А первого сентября, в школе, любимая учительница русского языка и литературы, Софья Климентьевна, напишет на доске тему сочинения: «Как я провёл лето?». И шо прикажете писать, дорогие мои?! Что я за лето выпил бочку парного молока, накрутил на дедовом велосипеде сотню километров и сыграл в подкидного дурака три тысячи партий, и достиг почти международного уровня в этой игре?! Так и пролетели школьные годы, чудесные.
Осень 1979 года. Я уже окончил училище, переучился на МИ-6, и налетавшись до одури, вырвался в отпуск в конце ноября. Самолёт из Сыктывкара на Киев вылетел с опозданием. Непогода. Пока прилетели в Киев, пока мотался на такси по Киеву, чтобы купить деду и бабушке гостинцев, еле успел на последний автобус из Киева до Узина. Приехал в Узин уже в половине десятого. На улице темень, под ногами то ли грязь, то ли гололёд, ни черта не видно, скользко, а в руках тяжеленные сумки. Пока доплёлся до родной хаты, уже и ноги дрожат, и руки онемели, и спина вспотела.
Толкнулся в калитку. В хате светится одно окно, в горнице. Из будки гавкнула собака и сразу затихла. Ага, узнал, Шарик, узнал! Стучу в кухонное оконце. И вот лязгнул засов, открылись двери в хату. В сенях бабуля, за нею дед. Здравствуйте, мои родные! Бабуля целует, гладит меня по щеке своей шершавой ладонью. Дедушка обнял. Боже, какие они маленькие! Дед мне только до плеча, а бабушка ещё меньше. Нет, это не они маленькие, это я вымахал. Внучок-лётчик!
В сенях всё знакомо. На стенах вязанки лука, чеснока, пучки трав. Пахнет детством и родиной.
Идём в хату. Бабуля предупреждает: « Дывысь, Сашик, не вдарься об двери!». Если не пригнуться, то можно так приложиться лбом, что мало не покажется. На улице промозглая, сырая ночь поздней осени, а в хате тепло, уютно, и сразу ощущаешь: « Ты дома! Ты дома!». Разбираю сумки, выкладываю гостинцы. Дед бурчит: « Ну чё, было гроши тратить?!». Но по глазам вижу, что довольны оба, мои родные.
А бабуля уже метнулась в погреб. На столе уже стоит миска с квашеной капустой, политой пахучим маслом и сверху крупно нарезаны полукружья лука. Рядом в миске солёные хрустящие огурцы. Через какое-то время на столе появляется здоровенная сковорода. На ней скворчит яичница на сале. Из сеней доносится запах варящейся картошки. Хлеб нарезан крупными скибками. Домашняя колбаса, пахнущая чесночком. И, наконец-то, - дедова любимая «карафинька» (т.е. графинчик). Это, поистине, волшебный сосуд. Как лампа Аладдина. Я никогда не видел его пустым. Либо половина, либо полный. А в нём, чистейший, как слеза самогон, на лимонных корочках.
Я за свою жизнь чего-только не перепробовал. И виски, и коньяки, и водки, и вина. Многих марок и стран производителей. Но супротив дедовой «карафиньки», всё не то!
Ну, как говорится, за встречу!
Боже, как хорошо сидеть в родной хате, между своими, родными. И пьётся легко, и естся вкусно, и разговор такой славный. И вот уже, как сквозь лёгкую пелену, доносятся слова деда: « Бабо, постели ему, а то видишь, засыпает внук!». Я не пьяный, просто долгая дорога утомила меня, целый день впроголодь. А тут и самогон, и закуски, и налопался до отвала. И вот уже последнее, что ощущаешь, проваливаясь в сладкую дремоту, это мягкая подушка под щекой, лёгкое прикосновение бабушкиной руки, и тихий голос: « Спы, деточка…».
Последний раз я был в Узине двадцать лет назад, в сентябре 1992 года. Деда моего, Севастьяна Амвросиевича, уже давно не было на белом свете. Он умер в сентябре 1983 года. Бабушка жила одна. Мы приехали с другом детства, Валентином. Помогли выкопать и перебрать картошку, убрали в погреб. Помогли кое-что по хозяйству.
Глухая ночь. Посреди убранного огорода горит костёр. На чурбачках сидим мы с Валиком. Над головами звёздное небо. Ароматный дымок от костра. В воздухе уже пахнет осенью. На фуфайке, в отсветах костра, поблёскивает бутыль самогона. Мы изредка прикладываемся к стаканчикам, закусывая салом с хлебом, печёной картошкой и осенними яблоками. Тихонько говорим обо всём и ни о чём. Часто молчим, но паузы эти не бывают тягостными. Даже помолчать хорошо с другом детства, под звёздным небом, посреди своей малой родины. Пока от хаты не раздаётся родной голос: « Хлопцы, у вас совесть есть? Та лягайте уже спать, уже скоро ранок».
Через день мы уезжали. Рано, на рассвете, вышли из хаты. Бабуля вышла за калитку, обняла, поцеловала, перекрестила и сказала: « Идить, с богом! Хай, вам щастыть…».
И мы пошли. Я всё время оглядывался и махал рукой. А бабуля осталась. Она удалялась и удалялась. Вскоре маленькая фигурка, стоящая у калитки, растворилась вдали, но я всё оборачивался и махал. К горлу подкатил тугой комок, слава богу, Валик отвернулся, и делал вид, что внимательно рассматривает что-то под ногами. В тот момент я ещё не знал, что бабушка умрёт через год. Мама заберёт её к себе, в Кривой Рог, и я ещё успею застать бабулю ещё живой, и она ещё узнает меня. Но это будет только через год.
А пока мы уходим. И я старательно отворачиваю лицо в сторону. Мне нельзя плакать. Я здоровенный мужик, лётчик. А мужчины не плачут. Они огорчаются. Ведь, правда?
Двадцать лет прошло с тех пор. И все двадцать лет я воюю с собой. Сердце рвётся съездить, посмотреть, подышать воздухом детства. А холодный разум твердит: « Не вздумай. Нет уже той хаты, нет тех людей, кто помнит тебя. Нет аэродрома. Он давно разрушен. И, вообще, Саня, не дури. Нельзя в одну реку войти дважды. Пусть всё останется только в твоей памяти!».
Разуму хорошо, он умный. А как быть с сердцем? Всего четыре буквы на карте, У-З-И-Н.
« НА ПРИРОДЕ»
Конец августа какого-то 198… затёртого года. Денёк пасмурный, серый, но тёплый. Небо закрыто сплошной, десятибальной облачностью. Облака висят ровным слоем на высоте 400-500 метров. Воздух спокойный, вертолёт почти не болтает, условия полёта комфортные. Мы тащим подвеску с буровой Хабариха-40, через Ижму, на площадку Белый-Ю, что под Печорой. Подвеска эта, бурильные трубы весом пять тонн. Идёт она хорошо, на скорости 140-150 км, не качается. Короче, не доставляет экипажу никаких хлопот своим поведением.
Обычная работа. Второй пилот ведет вертолёт. Я бездельничаю, слушаю эфир, прикидываю время прибытия в Ижму на дозаправку, остаток топлива, и сколько взять керосина в Ижме, чтобы довезти груз до места и уйти домой на базу, в Печору. Прикинул, посчитал, тут и штурман доложил свои расчёты. Цифры практически совпали.
По левому борту остаётся посёлок Щельяюр, под нами река Ижма. А вон впереди показался посёлок с таким же названием, Ижма. Виден характерный купол церкви, а восточнее посёлка, полоса аэродрома на большом травяном поле прямоугольной формы. Сейчас опустим на траву подвеску в дальнем углу аэродрома, дозаправимся, и пойдём дальше.
Не знаю, кому первому в голову пришла эта мысль, но в наушниках прозвучало: «Командир, раз мы сейчас придём в Печору, и работы больше нет, давай мы в Ижме сделаем стоянку часа три и пособираем грибы в лесу, тут же, за забором аэродрома, неподалёку?!».
А чего, мысль здравая, почему бы и нет!
Положили на траву трубы, отцепились, сели рядом с ними, выключились, доложили диспетчеру. Он не против. Ему какая разница! Подошёл топливозаправщик, заправились, машина уехала. Экипаж, весело переговариваясь, начал собирать пакеты, какие-нибудь ёмкости для сбора грибов. Я, сидя в пилотском кресле, с интересом наблюдал за этими сборами.
-«Командир, а ты чего не собираешься? Тебе что, грибы не нужны?».
Я им объясняю, что родился в степной Украине, и в лесу чувствую себя неуютно, и совершенно не ориентируюсь на местности. Хлопцы подняли меня на смех. Да что тут ориентироваться! Сейчас через дырку в колючей проволоке выберемся, отойдём от аэродрома метров на 150-200, и собирай себе грибы сколько хочешь. Тут же заблудиться невозможно. Тем более, на аэродроме прогревают самолёт АН-2, и его движок так тарахтит, что слышно чёрте куда!
Послушал я их сладкие речи, дурень! Взял пакет с ручками, мы закрыли вертолёт и подались за забор, в лес, за грибами.
В лесу тихо, слышно, как птички поют. Деревья стоят красивые, кое-где на листьях уже желтизна пробивается, осень скоро. Над головой серое небо, почти осеннее. Ровная сплошная облачность, без просветов. Солнца не видно и ветер стих. Прошли метров 150-200. Экипаж постепенно разбрёлся по сторонам, их голоса затихли за кустами и деревьями. По-моему, даже птички чирикать перестали. Вокруг первозданная тишина и лес. Сплошной лес, до самого горизонта.
Я несколько раз крутанулся вокруг кустов, заглядывая себе под ноги. Где же эти грибы? И вдруг поймал себя на мысли, что не знаю в какой стороне аэродром. Куда дальше идти? Орать «ау-ау» не хотелось. Ага, сейчас найдём ближайшую берёзу. У неё с северной стороны кора на стволе будет темнее, значит там север. Тогда и сориентируюсь. Нашёл берёзу, обошёл вокруг. Какая-то берёза попалась неправильная. Со всех сторон кора белая. Спокойно, Саня! Сейчас найдём муравейник. Муравьи, насекомые умные. У них с северной стороны муравейника будет выходов меньше. Сейчас, сейчас! Да где же он, этот муравейник. Ага, вот он!
Нет, ну вы гляньте, люди добрые! Муравьи не лучше берёзы, такие же ненормальные. Муравейник со всех сторон выглядит одинаково.
Стою я над ним и думаю, что предпринять дальше. В одной руке пакет, пустой, на голове фуражка набекрень, а под фуражкой одни матюки в голове, тоже, по-видимому, пустой.
И тут, из-за спины, раздаётся до боли родной и знакомый голос бортмеханика Вити Поздеева: « Саня, а чё ты стоишь над муравейником, как над могилой дорогого друга? Чего ты там увидел?».
Я, аж подпрыгнул от неожиданности.
-« Витя, в какой стороне аэродром?».
Витя протягивает руку и показывает куда-то за деревья.
-«А откуда ты знаешь, что он там?!».
Не успел Витя ещё рот открыть, как я услышал характерное тарахтение запустившегося движка самолёта АН-2. Сунув Вите в руки пустой пакет, и забрав у него ключи от вертолёта, я как лось ломанулся через кусты и пеньки, на звук работающего мотора, пока его не заглушили, чтоб он был здоров!
Короткий бег по пересеченной местности, сопровождаемый комментариями в адрес грибов и экипажа, закончился у дырки в колючей проволоке забора. А за забором, - вот он родной красавец вертолёт!
У, ты, мой маленький! Стоит на месте, подвеска лежит рядом. Открыл вертолёт, уселся в своё кресло, читаю газету. Часа через два заявились мои орёлики, гружёные грибами. Мне притащили пакет, набитый под самую завязку грибами. Хихикают, паразиты: « Командир, ты ещё тот турист и грибник!». Витька, зараза, небось уже в красках расписал картину «Саня и муравейник», им хорошо гундеть, а я в лесу чувствую себя, как бедный родственник.
Прошёл год. Те же и компания! Работаем в Денисовке. Базируемся, таскаем подвески, живём в балках, на краю аэродрома. Самое начало сентября. День пасмурный, безветренный. Отработали спокойно, закончили летать часа в три дня. Мой славный экипаж и техбригада собрались за ягодами. Памятуя прошлогоднюю вылазку за грибами, я наотрез отказался от похода в лес. Техник-бригадир тоже не пошёл, у него нога разболелась, решил полежать.
Мои архаровцы, со словами: « Зря ты, Саня, не хочешь составить компанию. Тут же по берегу, рядом, через отмель, вброд на остров, там ягод видимо-невидимо, заблудиться невозможно, к ужину придём!», отбыли на заготовку подножного корма.
Я после полётов повалялся на койке, почитал, даже, малость, вздремнул. Потом пошёл прогуляться в деревню, в магазин. На местный бомонд посмотреть и себя показать. Помесив грязь сапогами, и нагуляв аппетит, припёрся в котлобак, на ужин. Поел с большим удовольствием, в гордом одиночестве, без экипажа и техников. Повариха даже поинтересовалась, а где, мол, лётно-неподъёмный состав? Дык, ягоды собирают. После ужина опять читал под мурлыканье телевизора. Глядь на часы! Мама моя, уже пол десятого! На улице темень, ни луны, ни звёзд.
Ну, вот где их черти носят?! Тем более, что на острове заблудиться невозможно, да чего там сейчас в темноте делать?
Пошёл в балок, к бригадиру. Тот дрыхнет. Растолкал его, объяснил ситуацию. Он тоже поёт: « Да куды они с острова денутся, тут же только отмель перейти, почти посуху, и ты уже на краю деревни!».
Подождал ещё полчаса. Не слышно и не видно никого. Взял ключи от вертолёта, оделся потеплее и почапал в темноте к машине. Пришёл, открыл вертолёт, залез по трапу внутрь. Включил тусклые лампы кабинного освещения. Взял ракетницу, забрал из кармашков все двенадцать ракет, выбрался наружу и уселся на краю щита на автопокрышку.
Над головой тёмное беззвёздное небо, затянутое сплошной облачностью, вокруг темень, потому что огни на щите выключены, и тихо-тихо, ни ветерка. Почти, как у Блока: « Ночь, улица, фонарь, аптека…». Почти похоже. Ночь, аэродром, фонаря нет, аптеки тоже. Есть один любитель ночных прогулок, с ракетницей и двенадцатью сигнальными ракетами, и где-то на острове семь олухов, надеюсь, что с ягодами.
Звонкий хлопок выстрела, и ракета с шипением красиво ушла в ночное небо. Дальше, как говорится: «Сижу, куру».
Прошло минут двадцать. Никого. Давай пулять дальше. С равным интервалом. Когда в небо ушла десятая ракета, в голову стали приходить весёлые мысли: « Интересно, когда ракеты кончатся, может деревню поджечь?!».
Так, что там за топот и матюки доносятся из леса, из-за крайних балков? Кажись, ягодный караван возвращается! А чего, самое время! Уже час ночи! А я уже представил себе картину маслом: « Утро, вертолёт, злой командир, хромой бригадир, и никого. И только мёртвые с косами стоять!».
Закрыл вертолёт и пошёл навстречу дорогим моим ягодникам, припася для них самые тёплые и проникновенные слова.
Пришли, сидят. Мокрые, грязные, но с ягодами. И поют хором: « Стемнело, вроде идём правильно, но выходим то не на тот берег, то на болото, то на поляну, по которой уже вроде проходили. И вроде, как бабка пошептала, и остров маленький, заблудиться вроде негде, но никак не попадём на эту отмель, по которой переходили сюда. И жрать охота, и стемнело, и ночь уже глухая на дворе. А потом увидели ракету. Идём-идём, потом стоим, ждём, когда следующая ракета засветится в небе. Идём и считаем, мы же знаем, что ракет всего двенадцать. После десятой и вышли куда надо. В-о-о-т!».
От всей души обложив тёплыми словами славный «коллефтиф» ягодников, пошёл спать. Как говорится, утро вечера мудренее. А уже скоро и утро, и до полётов надо выспаться, если от злости засну.
И, напоследок, о природе. Такой же грибно-ягодный сезон. Конец лета, начало осени. Работаем на Возее-51, таскаем подвески. Притащили какое-то железо на одну из Рогозинских буровых. Пока отцепляли троса, в кабину прибежал злой, как осенняя муха, бурмастер. Говорит: « Повариха вчера после обеда с ведром за грибочками ушла, тут, недалеко от буровой. Сказала, часа через два вернётся. На ночь не пришла. Готовить некому, хлопцы голодные, злые. Ходили, искали, не нашли. А тут, говорят, где-то на болоте медведя видели. Мужики, вы сверху посмотрите, полетайте кругами, может найдёте?!».
Летаем, таскаем грузы, слегка отклоняемся от маршрута, иногда выписываем круги в небе. Трудно заметить маленького человека на болотах и в лесу, особенно, если он одет в неброскую фуфайку, серый платок, тёмные штаны и чёрные резиновые сапоги.
На третий день нашли. Случайно. В километрах двенадцати от буровой. На болоте, сидит верхом на пустом ведре и ревёт. Увидела, как мы снижаемся к ней, даже кричать сил не осталось. Подсели к ней поближе, хлопцы на руках затащили её вместе с ведром в кабину, накинули ей на плечи тёплую лётную куртку и полетели на её родную буровую. Там, слава богу, фельдшер есть, и бурмастер просил привезти её именно сюда. А то дойдёт до начальства, это ЧП! Как они её встречали! А что говорил ей бурмастер, не слышно из-за рёва двигателей, но хорошо видно через лобовые стёкла кабины. В общем, без слов всё понятно. Я думаю, не скоро теперь повариха пойдёт снова в лес за грибами, если пойдёт вообще.