Тихая заводь #8⁠⁠

---

Глава 8. Тесты

Вторник начался без дождя. Серое небо висело низко, но тучи поднялись выше, и свет стал резче, как бывает перед затяжным ненастьем. Даниил вышел во двор после завтрака и увидел Макса — тот сидел на скамейке у спортзала, пинал камешек и держал в зубах травинку.

— Чего на тренировку не идёшь? — спросил Даниил, садясь рядом.

— Не хочу.

— А что хочешь?

— Не знаю. Чтоб отстали все.

Даниил помолчал. Макс был не из тех, кто любит, когда лезут в душу. Но что-то в его позе — сгорбленной, напряжённой — подсказывало, что он не просто так сидит один.

— В воскресенье ты здорово мяч в кольцо закинул, — сказал Даниил. — Я в твоём возрасте так не умел.

— Ты в моём возрасте уже в сборной играл.

— В юниорской. Это не считается.

— Считается, — Макс хмыкнул. — Ты чего пришёл?

— Посидеть. Спросить хотел.

— О чём?

— О тестах.

Макс перестал пинать камешек. Травинка в зубах дрогнула.

— Кто тебе сказал про тесты?

— Никто. Просто вчера Лариса зачитывала диагнозы Миши и Маши. И я подумал: откуда она это берёт?

— Из своих папок, — Макс скривился. — Она всех нас тестирует.

— Как?

— По-разному. С картинками, с вопросами, с кубиками. Говорит — проверка интеллекта. А потом пишет, что ты дебил. Меня тоже так списали. Сказали — агрессия, низкий интеллект, не подходит для семьи.

— А на самом деле?

— А на самом деле мне просто страшно. Я когда боюсь, я ору. А они это записывают и говорят — видите? агрессия.

Даниил посмотрел на него.

— А что ещё она спрашивает? На тестах?

— Всякое. Про страх. Про боль. Как я сплю, что мне снится. Боюсь ли я темноты. Боюсь ли я взрослых. — Макс запнулся. — Ещё спрашивала про Бога.

— Про Бога?

— Ну да. Верю ли я. Готов ли умереть за правое дело. Я сказал — нет. Она записала и закрыла папку.

Даниил почувствовал холодок. Готов ли умереть за правое дело. Это не вопрос для обычного психолога.

— И всё это в папках? — спросил он.

— Угу. У неё на каждого — папка. С номером. Я один раз зашёл в кабинет, когда её не было. Дверь была открыта. Там целый шкаф этих папок. У каждого ребёнка свой номер. — Макс покосился на Даниила. — У меня номер 0117.

— 0117, — повторил Даниил.

— Ага. Как в тюрьме.

Они помолчали. Во дворе зашумели дети — начиналась перемена.

— А уколы? — спросил Даниил. — Ты когда-нибудь что-то получал? В медпункте?

Макс вдруг напрягся. Травинка выпала изо рта.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Просто спрашиваю.

— Было, — сказал Макс тише. — Пару раз. Оксана делала. Говорила — витамины. Но после них голова кружится и спать хочется. И мысли становятся медленные. Мне делали перед тестами.

— Перед тестами?

— Ну да. Чтобы я спокойный был, наверное. — Макс хмыкнул. — Не помогло.

— А Оксана знает, что в этих уколах?

— Говорит — витамины. Но у неё руки трясутся, когда она шприц держит. Мне кажется, она сама боится. — Он вдруг посмотрел на Даниила. — Ты никому не скажешь? Про папки. И про уколы.

— Не скажу.

— Я только тебе рассказал. Даже Димке не говорил.

— Почему мне?

Макс пожал плечами.

— Ты нормальный.

Даниил поднялся.

— Спасибо, Макс.

— Ага.

— Если узнаешь что-то ещё — скажи мне. Хорошо?

— Ладно.

Даниил пошёл к зданию. У дверей обернулся. Макс снова пинал камешек, но спина у него была уже не такая сгорбленная.

---

Макс ещё пару минут посидел на скамейке, провожая взглядом удаляющуюся фигуру физрука. Хороший мужик. Не орёт. Спрашивает, но не давит. Макс не привык к такому. Взрослые обычно либо требуют, либо пугают.

Он поднял с земли новый камешек и только замахнулся, чтобы запустить его в лужу, как рядом раздался резкий голос:

— Максим! Ты почему не на занятиях?

Регина Игоревна стояла в двух шагах. Руки скрещены на груди, губы поджаты, глаза — как две канцелярские кнопки.

— У меня физкультуры сейчас нет, — буркнул Макс, не поднимая головы.

— А что ты тут рассиживаешь? О чём вы говорили с Даниилом Сергеевичем?

— Ни о чём.

— Не ври мне. — Она шагнула ближе. Голос стал тише, но от этого не менее опасным: — Я видела, как ты тут с ним шептался. О чём?

— Спросила бы у него.

Регина прищурилась.

— Ты, Максим, смотри у меня. Физрук — человек новый, временный. А ты здесь живёшь. И тебе здесь жить дальше. Если ты будешь болтать лишнее, у тебя могут появиться... последствия.

— Какие ещё последствия?

— Сам знаешь. Лариса Александровна про тебя всё знает. Твои тесты, твою агрессию, твои вспышки. Одно её слово — и тебя переведут туда, где не спрашивают, хочешь ты или нет.

Макс побледнел, но не отвёл взгляд.

— Я ничего не говорил.

— Вот и молодец. — Регина улыбнулась, но улыбка вышла ледяной. — А если спросят — ты ничего не знаешь. И не видел. И не слышал. Понял?

— Понял.

Она развернулась и ушла, стуча каблуками по асфальту. Макс остался сидеть. Камешек в его руке так и не полетел в лужу.

---

После обеда Галина шла по коридору с папкой для бумаг, но свернула не в учительскую, а к мастерской. Она уже неделю придумывала повод зайти, и сегодня повод наконец нашёлся: в младшей группе сломалась деревянная пирамидка, и Галя вызвалась отнести её в починку.

Мастерская пахла стружкой и клеем. Дмитрий стоял у верстака и шлифовал очередную табуретку. Увидев Галину, он перестал шлифовать и чуть не уронил очки.

— Ой, — сказала Галина и покраснела. — Я не помешала?

— Н-нет, — ответил он. — То есть нет. Заходи.

— Вот, — она протянула ему пирамидку. — Кольца рассыпаются. Может, подклеить?

Дмитрий взял игрушку, покрутил в руках.

— Тут паз разболтался. Я новый выточу.

— Спасибо. — Она не уходила. — А ты всегда один работаешь?

— Ну, дети приходят иногда. Макс любит строгать.

— А я бы тоже хотела... ну, научиться чему-нибудь. Дереву.

— Дереву? — он удивлённо моргнул.

— Ну да. Я в детстве хотела шкатулки делать. С резьбой.

Дмитрий снял очки и протёр их о край фартука — верный признак, что он нервничает.

— Я могу показать. Если хочешь. У меня есть заготовка для шкатулки. Простая. Для начинающих.

— Правда? — она просияла. — А когда?

— Да хоть завтра. После уроков.

— Я приду.

Они замолчали. Галина теребила прядь волос. Дмитрий вертел в руках пирамидку. В дверях мастерской возникла тётя Лида — она пришла позвать сына на обед, но остановилась на пороге и не издала ни звука.

Она увидела, как Галя смотрит на Диму, а Дима смотрит куда-то в сторону и мучительно краснеет. И всё поняла. Улыбнулась, тихо развернулась и ушла обратно в столовую — пусть молодые сами разберутся.

Вечером, провожая сына домой, она взяла его под руку и сказала:

— А хорошая девушка эта Галя.

— Мам...

— Что «мам»? Я просто говорю: хорошая. И готовит неплохо — я её пирожкам учу.

— Мам, не начинай.

— А я и не начинаю. — Лида улыбнулась и замолчала на полминуты. — Но ты бы присмотрелся.

---

Поздним вечером Алиса шла по тёмному коридору первого этажа. Она знала, что Оксана Леонидовна сегодня на дежурстве, но также знала, что по вторникам медсестра, тётя Лида и Нина собираются в подсобке у кухни — пить вишнёвую настойку, которую Лида приносила из дома. У них это называлось «вечерний чай». Алиса не осуждала — у каждого свой способ забыться. Но сегодня этот ритуал был ей на руку. Медпункт пустовал, а у Алисы накопились вопросы про «витамины», о которых вскользь упоминал Макс.

Она миновала кухню. Из-за двери подсобки доносился приглушённый смех Лиды и монотонное бормотание Нины. Оксана что-то громко рассказывала про сыновей. Путь был свободен.

Алиса свернула в коридор к медпункту и замерла. У дверей кладовки, в нескольких шагах от неё, стояли двое. Геннадий Иванович и Светлана Николаевна.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — голос Геннадия был тихим, но напряжённым. — У меня жена. Дочки.

— У тебя всегда была жена, — ответила Светлана. — Это никогда не мешало.

— Тогда было другое. Сейчас я не хочу. Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

Геннадий отвернулся, но Светлана шагнула ближе. Алиса вжалась в стену у поворота. Уходить было поздно — её бы заметили.

— Я знаю, что ты меня любишь, — тихо сказала Светлана. — И я тебя. Всё остальное — ерунда. Жена, дочки, этот детдом, то, чем мы тут занимаемся...

— Не говори об этом.

— Почему? Мы оба знаем, что здесь происходит. И мы оба в этом по уши. Так какая разница, изменишь ты жене или нет? Ты уже давно не святой.

Геннадий молчал. Светлана подошла вплотную и положила руки ему на грудь.

— Я скучаю, — сказала она.

— Света...

Она не дала ему договорить. Притянула к себе и поцеловала. Геннадий замер на секунду, а потом ответил — глухо, почти отчаянно. Дверь кладовки скрипнула. Они скрылись внутри.

Алиса выждала несколько секунд и на цыпочках прошла мимо. Сердце колотилось. Она не знала, что делать с этой информацией — но запомнила каждое слово.

---

Медпункт был открыт. Алиса скользнула внутрь и прикрыла за собой дверь. Пахло корвалолом и спиртом. На столе горела лампа, рядом лежал раскрытый журнал.

Она быстро пролистала страницы. Записи были скупыми: фамилия, дата, «осмотр», «здоров». Никаких упоминаний об уколах или витаминах. Но ближе к концу журнала Алиса заметила бланк, вложенный между страниц, — белый, с печатью и подписью Ларисы Александровны.

В графе «назначение» значилось: «Sol. Relanii 0,2% — 1 ml в/м». И ниже, другим почерком, приписка: «перед тестированием». Рядом — список фамилий. Макс был вторым.

Реланиум. Алиса знала это название — транквилизатор. Сильное успокоительное. Не витамины. Она сунула бланк в карман, закрыла журнал и выскользнула в коридор.

---

Вечером Даниил сидел у себя и перебирал записи. Тетрадь Алисы, схема маршрута, заметки о тестах и уколах. За окном снова моросил дождь.

В дверь тихо постучали. Он открыл — Алиса стояла с кружкой чая.

— Я подумала, тебе надо.

— Заходи.

Она села на стул, он — на кровать. Между ними на тумбочке лежала тетрадь и схема маршрута.

— Ты что-то новое узнал? — спросила она.

— Макс рассказал. Лариса тестирует детей. Спрашивает о Боге. О готовности умереть. И перед тестами им делают уколы. Говорят — витамины.

— Не витамины, — Алиса достала из кармана сложенный бланк. — Реланиум. Транквилизатор. Я нашла это в медпункте.

Даниил взял бланк и прочитал.

— Макс сказал, после уколов голова кружится и спать хочется. Теперь понятно почему.

— Это не просто вывоз, — сказала Алиса. — Их накачивают лекарствами и задают вопросы про смерть. Это какая-то подготовка.

— Или отбор. — Даниил отложил бланк. — Как ты достала это?

Алиса коротко рассказала: про вишнёвую настойку, про пустой медпункт, про журнал. А потом — тише — про Геннадия и Светлану.

— Он её любит, — сказала она. — И она его. Но он не хочет изменять жене. А она уговорила. Я видела, как они целовались и зашли в кладовку.

Даниил поднял брови.

— Геннадий и Светлана?

— Да. Она сказала: «Мы оба знаем, что здесь происходит. Мы оба в этом по уши».

— Они оба знают, — медленно повторил Даниил. — Значит, Геннадий — не просто водитель. Он в курсе всего.

— И Светлана тоже.

Они помолчали. Дождь барабанил по подоконнику.

— Это может нам пригодиться, — сказал Даниил. — Если они оба замешаны, но у них что-то личное... это слабость. Слабость, на которую можно надавить.

— Надавить? Ты хочешь их шантажировать?

— Нет. Просто знать. Если придётся — использовать.

Алиса посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты меняешься, Даниил.

— В плохую сторону?

— В опасную. Но, наверное, так надо.

Она протянула руку и накрыла его ладонь.

Когда её пальцы коснулись его руки, Даниил накрыл их своими. Он не планировал этого. Просто устал сдерживаться.

— Алиса, — сказал он тихо.

Она подняла глаза.

— Я больше так не могу. Каждый день видеть тебя. Сидеть рядом. Думать, что всё это может кончиться в четверг.

— Даниил...

Он притянул её к себе. Она резко выдохнула — от неожиданности, от тепла его рук, от того, как близко вдруг оказалось его лицо. В тусклом свете настольной лампы три родинки на его левой щеке казались тремя точками на карте. Она смотрела на них, пока он не поцеловал её.

Поцелуй вышел долгим, неумелым поначалу — они оба слишком долго были одни. Но когда она ответила, всё встало на свои места. Он прижал ладонь к её пояснице, и она подалась вперёд, прильнула всем телом.

— Ты замечательная, — прошептал он, едва оторвавшись от её губ. — Самая живая из всех, кого я встречал.

— Тише, — она приложила палец к его губам, а потом заменила палец поцелуем.

За окном горел жёлтый фонарь. Где-то далеко шаркала Нина. Завтра будет среда. Четверг всё ближе. Но в комнате было только их дыхание и свет лампы, и они позволили себе забыть обо всём.

Лампа погасла. Одежда легла на стул. Они двигались медленно, будто боялись спугнуть то, что случилось. Алиса запустила пальцы в его волосы. Он поцеловал её в плечо, в ключицу, в ямочку над ключицей. Всё, что они не могли сказать словами, они говорили прикосновениями. Страх перед четвергом, одиночество, надежда — всё сплелось в одну тихую, отчаянную нежность.

Позже, когда оба затихли, Алиса положила голову ему на плечо и долго смотрела на три родинки.

— Ты знаешь, что у тебя тут созвездие? — спросила она шёпотом.

— Знаю.

— Я их в первый день посчитала. Три штуки. Думала: интересно, этот человек вообще знает, что у него на лице карта?

— И что, нашла путь?

Она поцеловала его в щёку.

— Нашла. Он привёл сюда. Не жалею.

Они заснули под утро, когда за окном начал сереть рассвет.

---

Проснулся Даниил от тишины.

Не от звука — от его отсутствия. В комнате было пусто, но подушка рядом ещё хранила едва уловимый запах — ромашковый шампунь, хлеб, что-то ещё, чему он не знал названия. Он повернул голову. На тумбочке, поверх тетради, лежала заколка — простая, чёрная, которую Алиса всегда носила, убирая волосы от лица. Видимо, обронила второпях.

Он взял её в руку. Она была лёгкая, почти невесомая. И всё-таки это было доказательство — прошедшая ночь ему не приснилась.

Он сел на кровати. За окном серело небо. Дождь перестал. На подоконнике блестели капли. В коридоре было тихо — детдом ещё спал. Алиса, конечно, уже на кухне. Замешивает тесто, делает вид, что всё как обычно.

Даниил сунул заколку в карман. Потом встал и плеснул в лицо холодной водой из кувшина. На тумбочке лежали тетрадь, синий носок, бланк с реланиумом.

Он не знал, увидит ли Алису сегодня днём. Может, только вечером. Может, только на ходу, в коридоре, обменявшись коротким взглядом. Но теперь у него была ещё одна причина сделать то, что он задумал.

До четверга оставалось два дня.

Гол.
---

Конец восьмой главы.