Право на жизнь, глава 1⁠⁠

Японский бог, как же болит голова! Она похожа на железную кастрюлю, по которой кто-то старательно бил молотком. Каждый удар сердца отдаётся пульсирующей болью в затылке. Тошнота подкатывает к горлу, во рту — привкус ржавчины. Глаза отказываются фокусироваться, мир плывёт мутными серыми пятнами.

Сквозь гул в ушах пробивались голоса. Слова рассыпались на отдельные звуки, как патроны выпадали из обоймы. Смысла не уловить — боль забивала всё, превращая чужую речь в бессмысленный шум.

Я попробовал пошевелиться. Кажется, лежу боком на чём-то твёрдом. Плечо затекло, кисти не слушались. Попытался согнуть руки — не получилось. Кожа на запястьях была сдавлена чем-то холодным и жёстким. Вдруг чья-то рука схватила меня за ворот, дёрнула вверх. В глазах потемнело от резкого движения. Меня усадили на что-то твёрдое, прислонили к стенке. Доски скрипнули под тяжестью тела.

— Живой, кажись — раздался голос над ухом.

Зрение возвращалось медленно, будто рассеивался туман. Сначала — размытые пятна, потом — контуры, наконец картинка сложилась в осмысленное целое.

Я был в фургоне. Крытый, с решётками на маленьких окошках. За железными прутьями проплывали кирпичные стены, чёрные трубы, дым, смешанный с утренним небом, берёзы с молодой листвой на ветках.

Внутри — трое мужчин в кандалах. У одного, что слева, лицо бледное, с тонкими чертами, острые скулы, синева под глазами. Другой — коренастый, с разбитыми в кровь костяшками, в промасленной рубахе. Третий — молодой парень с круглым, испуганным лицом, не боец. У дальней стенки сидят два солдата в форме, фуражки с кокардами, держат винтовки прикладами на полу.

Мужчина, который помог мне сесть — бледный, похожий на дворянина — повернулся ко мне.

— Очухался? — спросил он. — Добро.

— И зря, — бросил мастеровой из угла. — Нас к виселице везут. Очухаться — только муки лишние.

Дворянин покачал головой:

— Не каркай, Серёга.

— А то что? — Сергей дёрнул рукой, кандалы зазвенели. — Я правду говорю. Дури вы наделали с вашей стачкой. Разворошили осиное гнездо — теперь полиция всех подряд хватает. Мирных воров судят как революционеров.

— Капиталисты испугались, — возразил дворянин. — Рабочий день сократили, жалованье обещали поднять.

— Только нам это уже не поможет, — не унимался Сергей. — Ты во всём виноват!

— Виноват Горский, — голос дворянина стал жёстче. — Мой род он разорил ещё при отце. Я пытался судиться — куда там, для князей свои законы. А зимой, когда в Петербурге народ поднялся, я понял: ждать больше нечего. Или мы сами за себя встанем, или нас в стойла загонят.

— И что, встали? Достоялись, — Сергей кивнул на кандалы.

— Власти нас услышали, — согласился дворянин.

— А нас с тобой вздёрнуть решили, — хмыкнул Сергей. — Потому что ты — зачинщик, я — тот, кто стоял рядом, на него, — кивок в сторону парня, — сосед донёс. А этот, — кивок в мою сторону, — откуда знать? Может, тоже мимо проходил.

— Меня не зря Пожарским зовут, — заявил дворянин. — Не первый раз зажигаю. И я не жалею, что поднял рабочих. Если бы не мы, народ бы и шагу не сделал.

— Шагнули, — усмехнулся Сергей. — Прямо на плаху.

Пожарский повернулся к нему всем корпусом. В его взгляде не было злости — скорее усталая решимость.

— Слушай, Серёга. Никто нам не даст избавления — ни бог, ни царь и не герой. И если мы сейчас сдадимся — значит, вся наша борьба была не за свободу, а за то, чтобы поменять хозяев.

— А мне что с того? — Сергей сплюнул на пол. — Моя виселица прямо сейчас. Где ты там свободу увидел?

Дворянин усмехнулся уголком губ, будто вспомнил что-то, о чём другие не знают.

— А ты думаешь, народ будет ждать, пока нас казнят? Он уже поднимается. Прямо сейчас, возможно, они окружают площадь.

Солдат у двери качнулся. Совсем чуть-чуть, будто ветка под порывом ветра. Пальцы его правой руки, лежащей на стволе винтовки, дрогнули. Воздух в фургоне стал плотнее.

Пожарский отвернулся к окошку, глядя на проплывающие трубы и крыши. Руки его, скованные у пояса, лежали неподвижно. Слишком неподвижно.

Я попытался прочистить горло — язык был шершавый, как наждак.

— Где мы? — выдавил я из себя чужим, хриплым голосом. — Кто вы? Что происходит?

Солдат у двери повернул голову. Лицо красное, щетинистое, глаза маленькие и злые.

— Очухались, ваше благородие-с? — негромко сказал он, но от этого голоса по спине пробежали мурашки. — Будете ещё бузить? Может, вас ещё раз стукнуть, для порядка?

Он поднял приклад винтовки, на дереве темнели засохшие пятна. Моя кровь, надо полагать.

— Не буду, — ответил я. Горло саднило, голова раскалывалась, и драться сейчас — верный способ схлопотать пулю.

Солдат фыркнул, отвернулся.

Я опустил взгляд на свои кандалы. Массивные, с клёпками, замок на запястьях — стальная скоба с прорезью под ключ. И вдруг я увидел — не глазами, чем-то другим — внутреннее устройство замка. Пружина, три сухаря, штифт. Вот слабое место — заусенец на втором сухаре, он цеплялся за паз. Если поддеть тонким металлом, отжать пружину — замок откроется за три секунды.

Откуда я это знаю? Кто я? Как меня зовут, в конце концов? Пустота. Только образы — смутные, как отражения в мутной воде.

Бросил взгляд на пол фургона. Между досками торчал гвоздь — шляпка прибита неплотно, можно выдернуть. Он подойдёт.

Я не помню, как меня зовут, не помню, где родился. Но я знаю, как открыть этот чёртов замок. И знаю, что, если сейчас попробую — меня пристрелят.

Нужно было время. Надо понять, кто эти люди и что я здесь делаю.

И ещё — нужно было вспомнить. Потому что в голове, на самом донышке, что-то пульсировало, требовало выхода.

Я закрыл глаза.

***

Из темноты проступили образы. Сначала — ощущение: запах мазута и старой кожи, нагретое железо под ладонями, потом пришло имя. Арсений Ветров.

Вот я — пацан у верстака, рядом с отцом. «Не торопись. Поспешишь — людей насмешишь». Кружок юного радиолюбителя, запах канифоли, лысый руководитель с прокуренными усами, говорящий: «Из тебя, Ветров, выйдет толк».

Училище. Медные пуговицы на кителе, запах «Шипра» и ваксы. Экзамены, полоса препятствий, сопромат. Пьянки с дешёвым портвейном и разбитое стекло в окне.

Девушки. Первая — студентка-медик, смешливая, в очках. Дрожащие руки, неловкий первый раз, её фраза: «Ничего, научишься». Другая — блондинка, тихая, любила стихи. Расстались через год, не сошлись характерами.

Выпускной, лейтенантские погоны. Мать плачет, отец молча жмёт руку.

Северный Кавказ, бронетехника, горы, запах солярки. Рыжая телефонистка со звонким голосом. Свадьба. Съёмная квартира, драный диван. Мои командировки, её скандалы. Развод — без крика, просто подписала бумаги и уехала к матери.

Горячие точки. Чечня, Дагестан, снова Чечня. Разминирование, засады. Однополчане гибнут, мне везёт — только царапины. Медаль «За отвагу» лежит в тумбочке, не ношу.

Взрыв. Больничная койка, гипс на руках и ногах, врач говорит: повезло. Рука больше не сгибается до конца.

Увольнение. МЧС, отдел разминирования. Ближний Восток, жара, песок.

Последнее задание. Дорога, выжженная солнцем. Стажёр замер над миной, щуп в дрожащей руке. Он тянет не туда, слишком резко. Я толкаю его в плечо, отбрасываю в сторону.

Взрыв ломает рёбра. Свет такой яркий, что видно сквозь закрытые веки. Тишина. И тепло, как после хорошей бани.

Сквозь марево — бабушка. Она сидит на кухне, шевелит губами, и я слышу:

— Шма, Исраэль, Адонай Элохейну…

Она читает молитву, которой учила меня когда-то. Я думал, что забыл, но каждое слово врезалось в память, как гравировка на стали. Бабушка улыбается, машет мне рукой.

— Удачи в новом мире, Сеня!

***

Я вынырнул из воспоминаний, как из ледяной воды, обратно в реальность. Или это предсмертный бред? Ладно, потом решим, пока всё это ощущалось как настоящее. Скрежет колёс, запах пота и прелой соломы, кандалы, тянущие запястья к полу.

Как я оказался в теле другого человека, в этой чёртовой повозке, под конвоем, везущим меня на казнь? И откуда знал, как открыть этот замок? В прошлой жизни я подрывал мосты, а не взламывал замки. Тем более такие примитивы — похоже, эти кандалы ещё живого Ленина видели. Сейчас в ходу другие наручники, с цукановским механизмом.

Повозка подпрыгнула на камне, тело подбросило вверх. Я использовал момент — выдернул гвоздь из щели между досками, сжал его в кулаке, нащупал замок. Пальцы помнили, что делать, хотя мозг не отдавал приказа. Штифт, пружина, заусенец. Чуть надавить, провернуть.

Замок щёлкнул. Кандалы разжались, но я держал их на месте, делая вид, что всё ещё скован.

Повозка резко затормозила. Лошади заржали, кучер выругался. Арестанты замерли. Сергей побледнел, крестьянин начал мелко креститься, губы шевелились без звука.

— Приехали, — выдохнул мастеровой. — Прощай, жизнь.

Пожарский смотрел в щель между досками. Плечи напряжены, скулы заострились. Он молчал, но я видел, как ходят желваки.

— Что, в первый раз? — буркнул я, вспомнив когда-то виденную сцену из старого фильма.

Арестанты замолкли, даже конвойный у двери обернулся. Дворянин посмотрел на меня с недоумением, затем уголок его губ дёрнулся.

Дверь распахнулась. Солнце ударило в глаза, я прищурился.

— Вылазь, живо! — рявкнул конвойный, поигрывая винтовкой.

Мы вышли на площадь. Голая, вытоптанная земля, посередине — виселица. Четыре свежеоструганных столба, перекладина, четыре верёвки с петлями.

Зевак было немного, солдат — человек восемь, построились полукругом. Один из конвойных подошёл к усатому унтеру, что-то шепнул, кивнув в нашу сторону. Унтер нахмурился, отдал приказ. Солдаты вскинули винтовки, взяли нас на мушку.

— На эшафот, — скомандовал пристав, маленький человек в очках с золотой оправой. Голос у него был писклявый, будто он не казнь объявляет, а экзамен принимает.

Нас подняли по шатким ступеням. Сергей шёл первым, крестьянин за ним — его трясло так, что звенела цепь. Дворянин поднялся спокойно, даже поправил рубаху. Я замыкал строй.

Палач накинул петли. Пристав развернул бумагу, начал читать приговор. Сергей обернулся к дворянину, шепнул зло, сквозь зубы:

— Где твои друзья, Пожарский? Которые площадь окружали?

Он не ответил, смотря вперёд, на пустую площадь. Глаза его сузились, лицо застыло. Он вдруг обмяк — слегка, на полпальца, но я понял, что помощи не будет.

Сами собой пришли слова молитвы. Не знаю почему — я никогда не верил в то, что они работают, но сейчас губы зашевелились сами. В голове всплыл бабушкин голос. Она сидела у окна, перебирала спицы, губы шевелились. «Шма, Исраэль…».

Я прошептал эти слова, от начала до конца. Без надежды, без веры, что это сработает, но это было единственным, что я мог сделать.

Пространство перед виселицей взорвалось. Не звуком — воздухом. Он втянулся в точку, как вода в водоворот, а потом рванулся наружу. В воздухе открылся мерцающий разлом. Края его подрагивали, как волны на водной глади.

Из разлома выпрыгнуло нечто. У него две руки и две ноги — как у карикатуры на человека. Кожа тёмная, гладкая, как у младенца, но перекрученная мышцами, как у качка. Головы нет, вместо неё — бутон, тёмно-серый, с прожилками. Бутон раскрылся, как цветок с четырьмя лепестками, и на каждом — сплошной ряд игл. Тварь припала к земле, зашипела и кинулась на солдат.

Вторая тварь вывалилась следом — такая же, только крупнее. И ещё одна. И ещё.

Солдаты закричали. Кто-то выстрелил — пули вошли в тварь, но та не упала, только дёрнулась, брызгая сукровицей. Первая схватила унтера за голову. Лепестки сомкнулись, и голова исчезла в глотке. Тело осело.

— Снимай петли! — крикнул я, сбрасывая кандалы.

Сам уже срывал верёвку с шеи. Подбежал к дворянину, дёрнул узел — он не поддавался. Тот сам схватился за верёвку, потянул вниз. Я помог ему снять оковы, обернулся к остальным, но мастеровой и крестьянин уже сбежали по лестнице, не дожидаясь помощи, сбили с ног одного солдата. Я подхватил трёхлинейку убитого.

— За мной! — крикнул я дворянину.

Он кивнул, не побежал — пошёл быстрым шагом, пригнувшись. Вокруг твари рвали солдат, солдаты стреляли в тварей. Пули свистели над головой. Мы свернули за угол ближайшего дома, оставив позади крики и чавкающие звуки.

В переулке было темно, висел запах мочи. Ноги несли сами, сердце колотилось где-то в горле. Напарник бежал рядом, тяжело дыша.

— Кто ты? — выдохнул он на бегу.

— Не знаю, — ответил я прямо. — Ещё не понял.

Позади грохнул взрыв — у солдат были гранаты? Плевать. Главное сейчас — оказаться подальше от этого места. Впереди — лабиринт дворов, надо затеряться, пока не подоспела полиция.

В ушах всё ещё звучал бабушкин голос и слова её молитвы.