Серия «Право на жизнь»

От Льва вышел в сумерках. На улице зажглись первые фонари. Я постоял на крыльце, глядя на собственную тень.

В голове созрела мысль. Не гениальная, но дельная. Надо заняться внешностью.

Не только потому, что я привык выглядеть опрятным. В старой робе, с щетиной и грязными волосами, я походил на оборванца, а они привлекают внимание. Полиция ищет сбежавших заключённых, и если я буду выглядеть как добропорядочный горожанин — шансов попасть под раздачу станет меньше. Раньше на это не было денег, теперь — пять рублей в кармане, пусть и не бог весть какая сумма.

Я двинулся к рынку.

Торговые ряды уже закрывались, но кое-где ещё горели лампы. Я нашёл лавку с готовой одеждой — не новый товар, но добротный. Мужик за прилавком зевнул и кивнул на вешалку.

— Что надо?

— Рубаху, штаны, сапоги.

— Нога-то сколько вершков?

Я моргнул. Вершок — старинная мера, я помнил это из книг, но сколько в ней сантиметров — не сообразил бы и под дулом пистолета.

— Не скажу, — честно ответил я. — Давай померим.

Мужик хмыкнул, достал из-под прилавка колодку и табурет.

— Садись.

Он покопался в тюках, вытащил рубаху — ситцевую, в мелкую серую клетку. Штаны — чёрные, суконные, со штопкой на колене, но ладной. Сапоги — яловые, с потёртыми голенищами, но подошва целая.

— Три рубля за всё, — сказал он.

— Дорого, — ответил я, хотя понятия не имел, сколько это стоило на самом деле.

— Два восемьдесят.

— Два пятьдесят, и по рукам.

Мужик подумал, сплюнул на пол.

— Бери.

Я отдал деньги, переоделся тут же, за ширмой из мешковины. Старую робу сунул в мешок — пригодится на тряпки. Выйдя из лавки, я почувствовал себя человеком. Чистая рубаха, сухие носки, сапоги не жмут. Осталась стрижка.

Цирюльник сидел в своей будке у овощных рядов. Пожилой, в засаленном фартуке, с ножницами и бритвой.

— Садись, барин, — сказал он, кивая на табурет. — Чего изволишь?

— Стрижку и побрить.

Он оглядел мои патлы, хмыкнул.

— Запустил ты себя. В остроге, что ли, сидел?

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил я.

Цирюльник не стал допытываться. Ножницы защёлкали, волосы посыпались на пол. Потом горячая вода, мыльная пена, лезвие, скользящее по щеке. Через десять минут я смотрел в тусклое зеркало на стене.

Из рамы глядел молодой мужчина — русые короткие волосы, чисто выбритые щёки, тёмно-карие глаза. Не аристократ, не оборванец, обычный горожанин — торговец, извозчик, мастеровой.

— Пятнадцать копеек, — сказал цирюльник.

Я заплатил, поблагодарил и вышел. Теперь меня не отличить от других.

В подвале Гильдии Купец окликнул меня сразу, как я спустился.

— Данила, поди сюда.

Я подошёл к его столу.

— Для тебя новое поручение, — заявил он. — Расписку надо отнести связной. Чайная на Спасской улице, дом восемь.

— Когда?

— Через час. Это будет девушка в тёмно-зелёном платье.

Я сунул расписку за пазуху, подумал секунду и набил карманы бомбами — дымовыми и одной вспышкой. Запас не помешает.

Место встречи оказалось небольшим заведением с закопчёнными окнами и вывеской, на которой было написано: «Чайная Н.И. Трифонова». Зайдя внутрь, меня окружил запах сдобы и заварки. Я оглядел зал. Народу — человек десять, в основном мужики в поддёвках и картузах. Женщин не было, ни одной в тёмно-зелёном платье.

Я вздохнул. Надо ждать. Заказал чай и баранки, сел за столик у стены, откуда видна дверь.

Чай принесли в гранёном стакане с подстаканником, баранки — на деревянной тарелке. В голову пришла мысль: надо бы купить часы. Без них время не чувствуется, а в таком деле это важно. Но часы стоят дорого, а у меня оставалось меньше двух рублей.

Связная вошла через пятнадцать минут — засёк по часам на стене. Молодая девушка, лет двадцати. Русые волосы уложены в пучок, несколько прядей выбились, падают на лоб. Глаза карие, живые, с лёгким блеском. На ней было тёмно-зелёное платье, облегающее неплохую фигуру, с высоким воротником. На поясе — небольшая сумочка, в руках — книга в кожаном переплёте.

Она переступила порог чайной и на мгновение замерла. Брезгливость мелькнула на лице, но девушка тотчас взяла себя в руки. Выпрямив спину и чуть приподняв подбородок — так, будто вошла не в закопчённый трактир, а в пятизвёздочный ресторан, — она окинула зал быстрым взглядом. Не удостоив никого улыбкой, девушка заказала чай у буфета, взяла стакан с таким видом, словно прикасалась к чему-то слизкому, и села за столик у окна, стараясь не задеть скатерть.

Я выждал ещё минуту. Ничего подозрительного — обычная барышня, каких много, разве что слишком чистая для этого места. Взял свой стакан, подошёл.

— Не занято?

Она подняла голову. Брови чуть приподнялись.

— Собственно говоря, занято, сударь, — ответила она сухо. — Я поджидаю одного знакомца.

— Купец сказал, у вас есть ко мне дело, — сказал я вполголоса.

Она замерла, глаза сузились. Потом, помедлив, спросила тихо:

— Вы принесли то, о чём мы договаривались?

— Если вы о расписке Венцеля, то да.

Она быстро оглянулась по сторонам, затем кивнула.

— Прошу, садитесь.

Я сел напротив, вытащил из-за пазухи сложенный лист, положил на стол.

— Проверяйте.

Девушка взяла расписку, прочитала по диагонали, потом кивнула и спрятала бумагу в книгу.

— Не зря потратила восемьдесят рублей, — сказала она с удовлетворением в голосе.

Я свистнул про себя. Восемьдесят рублей. Купец заплатил мне пять — значит, остальное забрал себе. Но выбора у меня не было.

— Дешевле, чем платить долг, — сказал я. — Шестьсот рублей, я правильно понял?

— Верно изволили заметить.

— Кто такой Венцель, если не секрет? Почему вы выкупаете его расписку?

Она отхлебнула чай, поставила стакан.

— Мой учитель. Он разбирается в порталах.

— А вы? — спросил я. — Разбираетесь?

Девушка внимательно посмотрела на меня.

— Откуда вы взялись? У вас необычный акцент. И почему вас интересуют порталы?

Я пожал плечами.

— Путешествую. Много всего видел. И недавно — кое-что странное.

Она молчала.

— Меня зовут Данила. Раз уж мы на одной стороне, лучше знать, с кем имеешь дело.

— Агата, — кивнула она, чуть смягчившись.

— Я видел портал, — сказал я. — И существ, которые из него вышли.

Агата наклонилась ближе.

— Какие существа?

— Безголовые. Похожи на людей, но вместо головы — бутон, раскрывается в пасть. Четыре лепестка, внутри — чёрная глотка.

Она побледнела. Пальцы, сжимавшие стакан, дрогнули.

— Демогоргоны, — пробормотала она. — Очень сильные твари. Одни из самых опасных на Той Стороне.

— Много их там? И кого ещё можно встретить?

Агата отодвинула стакан.

— На Той Стороне — живой мир, там живут десятки видов. Демогоргоны занимают нишу людей. Они почти разумны, на уровне пятилетнего ребёнка. Хитры, обучаемы, мстительны.

— Они пользуются магией?

— Нет, — Агата покачала головой. — И слава Создателю. С их живучестью и регенерацией, будь у них ещё магия — они были бы непобедимы.

Я помолчал, потом сказал:

— Значит, от порталов только зло, если оттуда вылазят такие твари.

Агата удивлённо посмотрела на меня.

— Позвольте, вы не понимаете. Магию дают именно порталы. Вся сила, которая позволяет людям колдовать, идёт с Той Стороны. Без порталов Земля была бы без магии.

— Как так?

— Мой учитель проводил опыты, — она понизила голос до шёпота. — Чем ближе к порталу, тем быстрее восстанавливается магия в теле человека. Энергия идёт оттуда, через разрывы, мы просто её улавливаем.

Я переваривал информацию.

— То есть, где-то рядом есть порталы?

— Да, — кивнула Агата. — Большие города строят рядом с постоянными порталами. Разумеется, над ними возводят купола и постоянно охраняют, чтобы те, кто живёт на Той Стороне, не могли причинить вред людям.

— Откуда у вас такие познания о порталах? — спросил я.

Она устало усмехнулась.

— Я изучаю их уже три года. Но это долгая история, совершенно не для подобного заведения.

Хотел спросить ещё, но дверь за моей спиной скрипнула. Я не обернулся — сидел спиной ко входу, видел только лицо Агаты.

— Не оборачивайтесь, — шепнула она одними губами.

Я не послушал. Повернул голову — и увидел их.

Двое мужчин бандитской наружности, кожаные жилеты поверх рубах, на поясах ножи. У одного — шрам через всю щёку, у второго — короткий ёршик тёмных волос и бычьи ноздри. Оба шире меня в плечах, тяжелее в кости. Опытные бойцы.

— Слышь, барышня, — сказал тот, что со шрамом, — Пойдёшь с нами, без глупостей.

Агата выпрямилась.

— Никуда я с вами не пойду.

Шрам усмехнулся.

— А тебя никто не спрашивает.

Он шагнул вперёд, протянул руку к её локтю. Агата дёрнулась, ударила его по пальцам книгой. Бесполезно — он даже не поморщился. Схватил её за запястье, потянул вверх.

— Отпустите девушку, — сказал я. — Она сказала, что не хочет.

Второй, с бычьей шеей, повернулся ко мне.

— А ты, парень, не лезь не в своё дело. По-хорошему советую.

Я оценил их. Сила не на моей стороне. В рукопашную лезть — сломают быстрее, чем я успею достать нож. Но кое-что у меня было в загашнике.

Правая рука скользнула в карман. Пальцы нащупали картонный цилиндрик — вспышка, магниевая, из той партии, что сделал недавно. Достал, положил на раскрытую ладонь.

— Хотите, кое-что покажу?

Бычья шея глянул на бомбу, нахмурился.

— Что за херня...

Я не дал ему договорить. Щёлкнул пальцами левой руки, искра упала на фитиль. Я зажмурился, отвернул лицо в сторону. Ладонь обожгло — магний вспыхнул белым, ослепительным светом. Даже сквозь закрытые веки резануло по глазам, как тысячью игл. Тишина разорвалась матерными криками.

Я распахнул глаза. Передо мной плыли цветные пятна, но я ещё видел. Протянул руку, нащупал Агату, вырвал её из чужих лап.

— Бежим!

Она спотыкалась, не видя дороги — ослеплена так же, как и те двое. Шрам и его напарник терли глаза, ругались, шарили руками по воздуху.

Рванул к выходу, таща девушку за собой. У двери выхватил из кармана дымовую шашку, чиркнул пальцами, поджёг фитиль и бросил под ноги. Густой, едкий дым заполнил чайную.

Мы выбежали на улицу. Я тащил девушку под руку, не отпуская ни на шаг. Агата шла на подкашивающихся ногах, часто моргая.

— Что... что это было? — проговорила она. — Я ничего не вижу.

— Слепящая бомба, — ответил я, не сбавляя шага. — Через пару минут пройдёт.

Мы свернули в переулок, потом — в другой, третий. Я плутал нарочно, запутывая след, запоминая повороты. Где-то позади слышались крики, но я не оборачивался.

Агата прижималась к моему плечу.

— Темнота... — прошептала она. — Я ничего... совсем ничего...

— Глаза скоро привыкнут. Дышите глубже.

Она шмыгнула носом, но послушалась. Выдох — вдох, выдох — вдох. Мы зашли ещё глубже, в лабиринт дворов, где разило кошками.

Агата вдруг остановилась, выдернула руку.

— Кажется, вижу. — пробормотала она. — Пятна плывут, но вижу.

Она растерянно смотрела на меня.

— Извините за нескромность, кто вы, Данила?

Я не успел ответить. Из переулка, откуда мы пришли, донеслись шаги. Бандиты не сдались. Мы рванули дальше.

— Как они нас нашли? — выдохнул я. — Они же были ослеплены, не видели, куда мы побежали.

Агата тяжело дышала, но отвечала чётко:

— Магия… Скорее всего… Они наложили… На меня метку... Отслеживающую… Идут по ней.

Я выругался про себя. Значит, просто так не оторваться. В голове всплыла молитва — та самая, которую я выучил на пустыре. Которая отключила магию Льва.

— Есть способ.

Я повернулся к Агате на бегу, посмотрел ей в глаза и начал шептать. Арамейские слова, гортанные, тяжёлые вырвались из моих уст. Я не понимал их до конца, но знал, что они делают.

Агата дёрнулась.

— Что... что ты творишь? — её голос ослаб, ноги заплелись.

— Снимаю метку, — сказал я. — Проверь.

Она замерла на секунду, прижала руку к груди.

— Я ничего не чувствую. — Она с ужасом посмотрела на меня. — Ты отключил мою магию!

— Временно, — ответил я. — И метка, если была магической, тоже должна была исчезнуть.

Агата не успела ответить. Мы завернули за угол, и я бросил на мостовую дымовую шашку. Густой серый дым пополз во все стороны. Я схватил Агату за плечо, прижал к стене за выступом.

— Тихо, — прошептал я, прижав к губам палец. Она сначала дёрнулась, потом замерла.

В двух шагах от нас прогрохотали сапоги.

— Метка пропала! — раздался голос мужика со шрамом.

— А я говорил, что она не так проста, — ответил второй.

— За углом дым, значит, они побежали туда. Живо за ними!

Шаги затихли где-то в глубине квартала. Я выждал ещё десять секунд, потом отпустил Агату. Выглянул из-за угла. Пусто.

— Нам в другую сторону, — потянул я девушку. — Быстро.

Она кивнула. Мы побежали обратно — туда, откуда пришли. Миновали чайную, свернули в переулок, потом в другой. С каждым шагом город становился тише.

Через несколько минут я остановился, прислушался. Ни шагов, ни голосов, только ветер воет в трубах да где-то лает собака.

— Кажется, оторвались, — выдохнул я.

Агата оперлась на стену, согнулась пополам, уперев ладони в колени. Дышала тяжело, но уже ровнее.

— Позвольте узнать наконец, кто вы на самом деле? — спросила она, не поднимая головы.

Я прислонился спиной к холодному кирпичу, вытер пот со лба.

— Пока и сам точно не знаю.

Она подняла глаза и изучающе посмотрела на меня.

— Ладно, Данила. — устало усмехнулась она. — Раз вы меня спасли, придётся вам поверить. Хотя бы на время.

Агата выпрямилась, отряхнула платье, потом вдруг схватила мою правую руку, разжала пальцы.

— У вас ожог.

Я посмотрел на ладонь. Кожа покраснела, на середине вздулся пузырь — магниевая вспышка оставила след. Я и не заметил, адреналин глушил боль.

— Пустяки, — отмахнулся я.

— Пустяки, которые могут загноиться. — Она не отпускала руку. — Я могу вылечить.

— Как?

Вместо ответа Агата прикрыла глаза, её пальцы легли на мою ладонь. Я почувствовал, как из её рук потекло что-то тёплое. Похожее на ту искру, только не обжигающее.

На секунду я увидел светящиеся нити, которые тянулись от её пальцев к моей коже. Они вплетались в порванные ткани, стягивали края, заживляли. А потом всё исчезло. Агата убрала руки, открыла глаза.

— Готово.

Я поднёс ладонь к глазам. Кожа чистая, розовая, как новая. Пузыря нет, красноты нет. Даже шрама не осталось.

— Что это было? — спросил я. — Восстановление?

— Да, — кивнула она. — Школа Восстановления. Самое слабое заклинание, «Малая регенерация».

— Научите меня.

Агата покачала головой.

— Я не педагог и не целитель, учить не умею. — Она оглянулась на пустой переулок. — К тому же сейчас нет времени, и место неподходящее.

Я хотел настоять, но она перебила.

— Мне нужно отнести расписку домой. Пока эти... — она запнулась, — пока меня снова не нашли.

— Кто они? — спросил я. — Те двое?

Агата отвела взгляд.

— Люди моего отца.

— Вы ушли из дома? — удивился я.

— Убежала, — поправила она. — У меня были свои причины.

Она говорила сухо, без жалобы, просто констатировала факт.

— И теперь он вас ищет?

— Нанимает людей. — Агата усмехнулась. — Обычная история. Дочка сбегает, папаша злится.

— И надолго вы так?

— Пока не докажу, что способна на что-то сама. — Она подняла книгу, куда спрятала расписку. — Поэтому мне нужен был этот долг. Если я помогу профессору расплатиться, он возьмёт меня в экспедицию за портал.

Я слушал и думал о своём. О том, что этот Венцель может ответить на мои вопросы. О том, что Агата — единственная ниточка к нему.

— Мы ещё сможем поговорить? — спросил я. — О порталах?

Агата помолчала.

— Доходный дом на Царской, квартира двенадцать. Живу там, пока... — она не договорила. — Приходите завтра после обеда. Я буду дома.

— А если ваши люди...

— Вы знаете, как от них уйти, — она посмотрела мне в глаза. — Я видела.

Я кивнул, потом спросил:

— Почему вы мне доверяете? Мы знакомы всего час.

— Тот, кто рискует собой ради незнакомки, — улыбнулась Агата, — согласитесь, заслуживает доверия.

Я не нашёлся, что ответить.

— До завтра, Данила.

— До завтра, Агата.

Она развернулась и ушла быстрым, лёгким шагом. Скрылась за углом, оставив после себя запах духов.

Я постоял минуту, глядя в пустоту, потом опустил взгляд на ладонь. Магия, которая лечит, а не убивает. Сунул руку в карман, нащупал остатки бомб и пошёл в сторону Гильдии. Над головой — ни луны, ни звёзд, только тяжёлые тучи, обещающие дождь.

В голове крутилось одно: молитва сработала на Агате так же, как на Льве. Значит, она подавляет магию у любого — не важно, друг или враг. Хороший козырь. Опасный, но хороший.

Свернул в знакомую подворотню, нырнул в полуподвал. Завтра будет новый день, а сегодня — спать.

Днём в подвале было тихо. Большинство обитателей Гильдии спали после ночных похождений или сидели по углам, не проронив ни слова. Керосиновая лампа чадила, оставляя на потолке жирное жёлтое пятно.

Я разложил добычу на нарах. Банки с селитрой, серой, порохом, магнием. В углу, у стены, стоял мешочек с мелкими камнями — насобирал на свалке, пока ходил за тарой.

Лев ушёл днём. Сказал, попробует найти сторонников, которые не попались полиции. Я не спрашивал, где его искать — всё равно не скажет. Кивнул на прощание и остался один.

Без него в подвале стало ещё неуютнее. Чужие люди, чужие взгляды. Никто не лез, но и помощи ждать не приходилось.

Первым делом я осмотрел пустые консервные банки — нашёл их на свалке за углом, в куче прелой соломы и битого стекла. Три штуки, с зазубренными краями, но днища целые. Для осколочной гранаты — то, что надо.

Отмерил порох, засыпал в банку. Сверху — горсть камней, острых, с рваными гранями. Потом ещё пороха, ещё камней. Бикфордов шнур — короткий кусок, тлеет секунд десять, не больше. Вставил, зафиксировал глиной, как учили.

Руки работали сами. Пальцы помнили каждое движение — отмерять, сыпать, трамбовать. В прошлой жизни я делал это сотни раз. Там, в песках и горах, где каждый шаг мог стать последним.

Дымовая шашка вышла проще. Корпус из картона — бывшая коробка из-под обуви, найденная там же, на свалке. Горючая смесь: селитра, сера, немного угольной пыли. Рецепт примерный, но для дыма сойдёт. Завернул в несколько слоёв, оставил фитиль.

Для вспышки взял магний. Завернул в картон, плотно, чтобы не рассыпалось. Если поджечь — ослепит на пару секунд. В бою этого хватит.

Я смотрел на своё хозяйство и чувствовал почти забытый покой. Хорошее снаряжение — лучшее лекарство от страха.

Испытывать бомбы в подвале — так себе идея. Я вышел на пустырь за скотобойней — тот самый, где мы проверяли молитву. Место глухое, безлюдное. Вдали, за домами, иногда грохотал поезд — железная дорога проходила в полукилометре отсюда.

Поднёс спичку к фитилю — шнур зашипел, брызнул искрами. Размахнулся и швырнул гранату в сторону кирпичной кучи.

Вдали прогудел поезд, и в тот же миг раздался взрыв. Грохот слился с шумом состава. Земля под ногами дрогнула, в воздух взлетели комья грязи и осколки кирпичей. Я вжал голову в плечи, переждал, пока осядет пыль, и пошёл к воронке.

Банка разорвалась как надо. Камни расплющились в стене сарая, стоявшего в двадцати шагах. Никто не прибежал, не закричал. Поезд ушёл вдаль, и тишина вновь сомкнулась над пустырём.

Я вернулся в Гильдию с чувством выполненного долга. Там всё было по-прежнему. Кто-то спал, кто-то играл в карты, один мужик с жилистыми руками и медной серьгой в ухе курил.

У него в руках была зажигалка. Большая, плоская, с выбитым на корпусе двуглавым орлом. Он щёлкал колёсиком, высекая искру, потом подносил к фитилю самокрутки.

Я подсел к нему на лавку.

— Хорошая вещь, — кивнул на зажигалку.

Мужик поднял глаза. Маленькие, прищуренные, настороженные.

— Моя, — ответил он и чиркнул ещё раз.

— Менять будешь?

— А есть на что?

Я выложил на стол дымовую шашку и вспышку.

— Меняемся? Одна дымит, не хуже печной трубы, вторая слепит, как десять солнц.

Мужик отложил зажигалку, повертел бомбы в руках. Понюхал. Постучал по картонной стенке.

— Сработают?

— Проверял, — я кивнул в сторону пустыря. — За скотобойней.

Он помолчал, потом положил зажигалку на стол.

— Одной мало. Давай две.

— Одна осколочная и одна дымовая, — сказал я. — Вспышка остаётся у меня.

Мужик подумал, сплюнул на пол.

— Идёт.

Я отдал ему обе гранаты. Он сунул их за пазуху, а зажигалку подвинул ко мне.

— Кресало живое, бензин почти полный.

Я взял зажигалку. Тяжёлая, добротная. Чиркнул — искра высеклась с первого раза, фитилёк загорелся ровным жёлтым пламенем.

— Спасибо, — сказал я.

— И тебе не хворать.

Я отошёл к своим нарам, спрятал зажигалку в карман. Потом посмотрел на банку с магнием и подумал, что можно было бы научиться извлекать огонь магией. Не спичками, не зажигалкой — а щелчком пальцев. Как Лев, когда проверял, вернулась ли его сила.

Но Льва не было. А без него я даже не знал, с какой стороны подойти к магии. Оставались порох и кремень. Старая добрая химия, которая никогда не подводила.

Убрал остатки селитры в мешок, затянул горловину и лёг на нары, глядя в низкий потолок, когда рядом со мной возникла тень. Купец. Я даже не услышал, как он подошёл. В чёрной маске, с серебряным волком на кольце.

— Есть разговор, — донёсся глухой голос из-под маски. — Пойдём.

Я поднялся, отряхнул руки от серой пыли, пошёл следом к его столу. Купец сел в своё кресло, жестом указал мне на лавку напротив.

— Настало время отработать хату. Заказчик занёс бабки вперёд, работёнка пустяковая.

— Что нужно сделать?

— В городе есть ростовщик. Старый кабан, держит у себя долговые расписки. — Купец выдвинул ящик стола, достал лист бумаги. — Нужна одна. Конкретная.

Он написал имя — Феликс Станиславович Венцель, сумма — шестьсот рублей.

— Кто этот Венцель? — спросил я.

— Преподаёт в Академии. Исследователь порталов, кажется. — Купец пожал плечами. — Мне плевать. Заказчик заплатил, я взялся. Теперь это твоё дело.

— Адрес?

Купец развернул карту. Постучал пальцем по углу, где был отмечен дом.

— Здесь. Хата за забором, на отшибе. Внутри — ростовщик, его жена и прислуга. — Он поднял глаза. — И пёс. Злой, обучен брать только с рук хозяина.

— Собакой займусь, — сказал я. — Где лежит расписка?

— В сейфе или в сундуке — у него кабинет на первом этаже за портретом императора.

Я кивнул, потом подумал и спросил:

— Мне нужны инструменты.

Купец сунул руку в ящик стола и выложил передо мной плоский замшевый мешочек. Я развязал тесёмку, высыпал содержимое на стол.

Отмычки. Штук десять — разные по форме и толщине. Стальные, с тонкими рукоятками. На вид — ручная работа, добротная. Покрутил их в руках, и тут на меня накатило. Этот изогнутый крючок — для сувальдных замков, плоская лопатка — для нажатия на пружину, длинная игла — для штифтовых механизмов.

Я никогда в жизни не пользовался отмычками. В прошлой жизни я взрывал замки, а не подбирал к ним ключи. Но пальцы знали. Память тела, в котором я очутился, просыпалась и подсказывала.

— Сойдут? — спросил Купец.

— Да, — ответил я, пряча инструменты обратно. — Подойдут.

Он кивнул.

— Если справишься без косяков — оставишь их себе. Подарок от Гильдии.

— Что ещё нужно знать?

— Ростовщик спит крепко, храпит, но это не значит, что не проснётся. Пёс во дворе. И полицейский участок в трёх кварталах. Шуметь нельзя.

— Не буду.

— Хорошо. — Купец помолчал. — Ещё одно. Бери только расписку, ни копейки больше, ни одной безделушки. Если кабан утром хватится пропажи — поднимет кипеж, и тогда Горский получит повод прочесать город. А нам это без надобности.

— Мне понадобится кусок мяса и настойка валерьянки.

Купец подозвал одного из своих людей — тощего парня в картузе.

— Сгоняй в аптеку, возьми валерьянки. Скажи, для нервов.

Парень кивнул и исчез.

— Мясо возьмёшь у повара, — сказал Купец. — И запомни: сработаешь чисто — получишь не только отмычки, но и долю. Облажаешься — даже в подвал не пущу.

— Понял.

Отошёл к своим нарам, дожидаться ночи. Чтобы не терять время даром, сделал ещё пару дымовых шашек и одну вспышку. Зажигалка теперь своя, спички не нужны. Пальцы работали быстро, механически. Набил картонные оболочки смесью, заклеил, вставил фитили.

К вечеру у меня было целое хозяйство: три дымовые, две осколочные, одна вспышка. Плюс отмычки, мясо и валерьянка, нож и керосиновый фонарь — одолжил у парня с серьгой, пообещал вернуть,

Лев пока не вернулся. Придётся действовать в одиночку.

***

Ночь опустилась на город, луна спряталась за тучи. Я вышел из подвала, перекинул мешок через плечо. В кармане — зажигалка, в руке — карта, которую набросал Купец.

Ночной город был незнакомым. Улицы петляли, названия ничего не говорили. Я дважды свернул не туда. Один раз замер за углом, пропуская полицейский патруль — трое в фуражках прошли в двух шагах, освещая дорогу фонарём.

Тварей не было, ни одной. Видимо, после того дня всех перебили.

Дом ростовщика я нашёл по приметам: облупившийся забор, калитка со львиной головой, два тополя у входа. Я обошёл забор, убедился, что с улицы меня не видно. Достал мясо, щедро полил валерьянкой, перекинул ногу через забор. В тот же миг из будки вылетела собака. Здоровенный пёс, лохматый, с жёлтыми клыками. Зарычал, но негромко, только обозначая своё присутствие.

Я кинул ему мясо. Пёс обнюхал, но не взял.

— Ешь, — прошептал я. — Ешь, гад.

Собака смотрела на меня. Я слез с забора, сделал вид, что ухожу. Отошёл на несколько шагов, присел за кустом. Пёс потоптался, потом подобрал мясо. Сжевал, облизнулся.

Минуты текли медленно. Собака постояла у забора, потом побрела к будке, свернулась клубком. Подождав какое-то время — без часов сложно сказать сколько, я перелез снова. Пёс спал, поскуливал во сне. Валерьянка сделала своё дело.

Я обошёл дом, нашёл чёрный ход — низкая дверь, крепкий замок. Присел на корточки, достал фонарь, зажёг — свет прикрыл рукой, чтобы не бил в окна.

Вытащил отмычки, пальцы сами выбрали нужную. Приставил крючок к скважине и вдруг увидел внутреннее устройство замка. Слабых мест нет — механика добротная, но можно отжать ригеля по очереди, начиная с крайнего.

Я работал медленно. Штифт щёлкнул, второй, третий. Замок открылся. Взялся было за ручку, но что-то остановило. Поднял фонарь выше. Над дверью, в притолоке, увидел тонкую верёвку, светлую на тёмном дереве. Сигнализация.

Старая хитрость: если открыть дверь — верёвка дёрнет колокольчик в доме. Или упадёт что-нибудь.

Достал нож, аккуратно перерезал верёвку — она повисла безжизненным концом. Бесшумно открылась дверь.

Внутри был коридор, по бокам — комнаты. Из спальни доносился храп — низкий, вибрирующий. Ростовщик. Из другой комнаты — второй храп, потише. Слуга или жена.

Двинулся к кабинету, найдя его по запаху табака и пыльных бумаг. Дверь не заперта — кто же в своём доме запирается.

Стол, кресло, шкафы, на стене — портрет. Мужчина в военном мундире, с наградами и тяжёлым взглядом. Я узнал эту физиономию — в моём мире это был председатель правительства. Странно видеть его портрет в доме ростовщика. Анахронизм?

Отодвинул портрет, за ним нашёлся сейф. Небольшой, вмурованный в стену. Присел, приставил фонарь, и вдруг увидел сейф в разрезе, как на чертеже: стальные листы, петли, заклепки. Внутри — сердце механизма: пять дисков, пружина, ригель. Светящиеся линии напряжений — где нужно нажать, где повернуть.

Диски стояли не ровно. Я видел их отклонения — на градусы, на доли миллиметра. Достал тонкий крючок, вставил в скважину, повернул. Первый диск скользнул на место — я чувствовал, как его грани совпали с пазами. Второй — легче. Третий заскрипел — накипь или мелкая ржавчина.

Замер, прислушиваясь к шагам за стеной. Никто не проснулся.

Четвёртый диск упёрся. Я видел — он не доходил четверть оборота. Перебрал три позиции, пока не поймал нужный угол. Пятый — последний — щёлкнул громче остальных. В моём внутреннем взгляде пружина распрямилась, ригель пополз в сторону.

Я открыл сейф. Внутри — папки, конверты, кожаные мешочки с монетами. Не жадничать, сказал Купец.  Перебрал бумаги в свете лампы, нашёл долг Венцеля — на отдельном листе, с подписью и печатью. Сложил, сунул в мешок. Закрыл сейф, повернул ручку, чтобы замок встал на место. Проверил, чтобы всё осталось как было.

Вышел из кабинета, притворил дверь. Коридор, чёрный ход, свежий воздух.

Пёс спал. Я перелез через забор и побрёл обратно, к Гильдии. Мешок оттягивал плечо. Внутри лежала расписка — тонкий листок, который мог спасти чью-то жизнь. Или стоить моей.

Над городом висела луна. Я шёл быстро, стараясь не шуметь и думал о том, что этот Венцель теперь может спать спокойно. А я спать не мог. Потому что голова была полна замков, дисков и штифтов — и того странного зрения, которое открывало мне их секреты.

***

Утром я отдал Купцу расписку. Он взял её, развернул, прочитал. Маска не двигалась, но я понял — он доволен.

— Чисто сработал, — сказал он. — Хвалю.

Купец выдвинул ящик, достал несколько монет — серебряных, с двуглавым орлом.

— Твоя доля. Пять рублей.

Я взял деньги, сунул в карман. Много или мало — понятия не имел, но спасибо сказал.

— Могу оставаться в Гильдии? — спросил я. — Сколько мне платить за кров и стол?

Купец откинулся на спинку кресла, его пальцы забарабанили по столу.

— Натурой платить будешь, — сказал он. — Деньгами ты небогат, а мне нужен хороший взломщик.

— Значит, я должен быть твоим вором?

— Членом Гильдии, — поправил Купец. — Будешь брать задания. Вскрывать замки, проникать в дома, забирать то, что скажут.

— А если я не соглашусь?

Купец развёл руками.

— Тогда ты мне не нужен, а значит — вали отсюда. Дверь там.

— Договорились, — сказал я. — Платить за задания будешь?

— Разумеется, — Купец кивнул. — Ты работаешь — я плачу. Часть на нужды гильдии, часть тебе. Честный дележ.

Я кивнул в ответ. В этом мире честность была понятием относительным, но другого выбора не было. Опустился на нары, убрал оставшиеся бомбы в мешок.

В этот момент вошёл Лев. Выглядел он усталым — под глазами круги, сюртук в пыли, но шагал бодро.

— Нашёл конспиративную квартиру, — сказал он с порога. — Соратники пустили.

— Поздравляю, — ответил я. — Тут не останешься?

— Купцу нечем платить, — Лев усмехнулся. — Меня обещали пустить бесплатно, пока не встану на ноги.

— А мне как быть, если понадобишься?

Лев махнул рукой.

— Пойдём со мной. Заодно запомнишь адрес.

Квартира оказалась на втором этаже старого доходного дома, в районе кожевенных мастерских. Дверь открыл коренастый мужик с окладистой бородой. Оглядел нас, кивнул.

— Проходи, Лев. А это кто?

— Свой, — ответил он. — Данила.

Внутри было тесно. Две комнаты, маленькая кухня, в углу — самовар, на столе — горка газет. Из жильцов было трое мужчин и одна женщина. Мужчины — в рабочих рубахах, с жёсткими лицами, женщина — молоденькая, в ситцевом платье и с настороженным взглядом.

— Это Фёдор, — Лев кивнул на бородатого. — Савва, Никола. А это Клава.

Я поздоровался. Мне кивнули, но руку никто не пожал. Чужаки оставались чужаками.

Мы сели на кухне. Клава поставила чайник.

— Научи, пожалуйста, меня магии, — попросил я. — Хотя бы искры высекать, чтоб фитили поджигать.

Лев поставил кружку.

— Ты вообще в магии не разбирается?

— Нет, — я покачал головой.

— Тогда начнём с прописных истин, — начал Лев, поднимая руку. — Магия есть в каждом человеке. Это не дар, который даётся избранным, и не тайное знание, доступное единицам, а резервуар. У кого-то как огромная бочка, у кого-то размером с кружку, но он есть у всех. Ты черпаешь из него силу для заклинаний. Чем больше резервуар, тем больше энергии ты можешь вложить в заклинание.

— А как восстанавливается энергия в этом резервуаре? — я откинулся на спинку стула. — Он сам пополняется или надо что-то делать?

Лев вздохнул.

— Энергия разлита в воздухе, со временем резервуар наполняется. Но не везде одинаково — в городах быстрее, в глухих лесах медленнее.

— И никак не это ускорить?

— Можно, — кивнул Лев. — Есть эликсиры, которые убыстряют восстановление. Но они дорогие, и не каждый может себе их позволить. Обычно их используют в бою или при срочной необходимости, а так — в основном ждут.

Он отхлебнул из кружки.

— А как определить, сколько у меня в резервуаре?

— Практикой, — усмехнулся Лев. — Сделал заклинание — почувствовал, что резервуар опустел. Отдохнул — он снова заполнился. Со временем ты начинаешь чувствовать, сколько у тебя энергии и как она тратится.

Лев растопырил ладонь.

— Главное не энергия, а как ты её применяешь, — заявил он. — Магия делится на школы. Основных — пять.

Он загнул палец.

— Разрушение. Для боевиков — огненные шары, заморозка, молнии, ураганы. Всё, чтобы максимально быстро убить цель.

Второй палец.

— Изменение, для охраны. Силовые щиты, временная броня, левитация мелких предметов, свет. Полезная в быту.

Третий.

— Иллюзия. Воздействует на разум. Невидимость, ослепление, успокоение. Я ею владею, сам видел.

Четвёртый.

— Восстановление. Это для врачей — лечение ран и болезней, защита от магии.

Пятый.

— Колдовство. Призыв духов, создание предметов, наложение чар. Требует хорошей концентрации.

Я слушал и запоминал, как когда-то на военной кафедре.

— А уровни есть? — спросил я. — Или все одинаково сильны?

— Есть пять рангов. Новичок, Ученик, Мастер, Эксперт, Магистр. — Лев отпил чай. — От ранга зависит, какие заклинания можешь использовать и сколько магии у тебя в запасе.

— Ранг определяется по максимуму в одной школе? — догадался я.

Лев кивнул.

— Можно быть Экспертом Разрушения, но Новичком Восстановления. Ранг всё равно будет Эксперт — запас магии соответствует, но лечить сможешь только царапины.

— А от чего зависит ранг? — поинтересовался я.

— От происхождения и тренировок, — ответил Лев. — Происхождение задаёт потолок. Если у тебя кровь простолюдина — выше Ученика не прыгнешь. Если твой род насчитывает три-четыре поколения магов, можешь дойти до Мастера, если десяток — до Магистра. Но потенциал — это не навык. Заклинания нужно учить, повторять, вкладывать в них силу. Как мышцу качать.

Я помолчал, потом спросил:

— А моя способность, видеть структуру вещей, это какая школа?

Лев внимательно посмотрел на меня.

— Это не школа. Это родовая техника.

— Что значит «родовая»?

— Такие способности передаются по крови, от родителей к детям. — Лев понизил голос. — У Великого князя Демидова, например, техника «Стальной цветок». Он чувствует металл, может гнуть его силой мысли, сращивать, разрывать.

Я вспомнил Магнето из старых комиксов. Примерно то же самое.

— Так я — аристократ?

— Похоже на то, — кивнул Лев. — Такие способности просто так не появляются. Только никому об этом не рассказывай. Если кто из воров узнает, что ты не простой беглец — сдаст полицаям.

— Понял.

Я допил чай, поставил кружку.

— Научи меня зажигать искры.

Лев вздохнул.

— Искры — это школа Разрушения, Новичок. — Он вытянул руку ладонью вверх. — Смотри.

Его пальцы чуть дрогнули. Между ними проскочила слабая голубоватая искра. Вспыхнула и погасла.

— На уровне Новичка достаточно хорошо развитого воображения, — сказал Лев. — Нужно представить искру. Маленькую, горячую, которая рождается между пальцами. Представить — и захотеть, чтобы она появилась. Вложить в это желание часть своей магии.

— У тебя получилось не очень.

— Я слабый маг, — признал Лев. — Иллюзии даются легче, а с Разрушением у меня так себе. Искру сделать могу, но это требует много энергии.

— Дай попробую.

Я поднял руку, вытянул пальцы, как он. Представил искру — маленькую, горячую, бьющую из кожи.

Ничего.

— Ты давишь, — сказал Лев. — Заклинание должно течь.

— Как течь?

— Найди свой резервуар. Там, внутри. — Он показал на мою грудь.

Я закрыл глаза, прислушался к себе. Сначала было слышно только дыхание и сердцебиение. Потом я почувствовал странное ощущение, похожее на щекотку. Оно пряталось за грудиной, чуть ниже ключиц, будто что-то живое и тёплое сидело там и ждало, пока его заметят. Попытался мысленно дотронуться до него — и оно отозвалось.

Представил, что тяну оттуда провод. Он выходил из груди, проходил по руке и выходил между большим и указательным пальцами. Когда провод коснулся воображаемого огонька, между пальцами проскочила искра. Синеватая, как у Льва.

— Получилось? — спросил я.

Лев кивнул.

— Похоже на то. Попробуй ещё раз, чтобы закрепить.

Я щёлкнул пальцами. Искра получилась больше, чем в прошлый раз. Потом ещё — маленький сноп искр рассыпался по столу.

Усталости, о которой говорил Лев, почти не чувствовалось. Как гранату метнуть — могу повторять много раз. Лев смотрел на меня со смесью уважения и тревоги.

— У тебя запас магии гораздо больше моего, — он покачал головой. — Я бы после трёх таких искр уже выдохся, а ты даже не запыхался.

— Это плохо?

— Это необычно, — Лев понизил голос. — Очень необычно для человека, который вчера не знал, как зажечь свет.

— Значит, буду учиться дальше, — сказал я. — Может, до Магистра дорасту.

— Искры — это заклинание уровня Новичок, — покачал головой Лев. — Для более сложных нужно не только воображение. На уровне Ученик надо чётко знать эффект, представлять как всё должно работать. Колдуны рисуют схемы создаваемых предметов, целители режут трупы, чтобы узнать, как устроено тело.

— Звучит... увлекательно, — поморщился я, вспомнив трупы из прошлой жизни. — А что дальше?

— На уровне Мастер, — Лев загнул палец, — ты уже не просто представляешь эффект, а видишь схему магических потоков. Знаешь, где горит огонь, где проходит щит, где расположены линии жизненной силы.

— Как чертёж?

— Именно. Ты можешь нарисовать его на бумаге, передать другому. Так проходит обучение в академиях.

— А Эксперт?

— Эксперт, — усмехнулся Лев, — не просто видит схему. Он может её менять на ходу. Подстроить под себя, под обстоятельства. Сложить эффекты нескольких заклинаний так, чтобы они не мешали друг другу, а работали сообща. Как инженер, который берёт чертёж дрезины, добавляет схему котла и делает из этого паровоз.

— То есть это ходячий конструктор заклинаний?

— Вроде того.

— А Магистр?

Лев помолчал, глядя в окно.

— Магистр видит схему не заклинания, а самой реальности, может сплетать потоки, которые не снились обычным людям. Говорят, великие князья на этом уровне уже не используют заклинания в том виде, как мы — они отдают приказы миру, и он им повинуется.

— И долго до такого расти?

— Годы, — Лев поставил пустую чашку. — Если ты родился в правильной семье.

Я допил чай и встал.

— Мне пора. Завтра зайду — научусь чему-нибудь ещё.

Клава, сидевшая в углу, подняла голову.

— Приходи, Данила. Чаем напоим.

На улице было пасмурно. Я шёл в сторону Гильдии и чувствовал в пальцах остаточное тепло от искр. Огонь был теперь в моей власти. Не только порох и бикфордов шнур — самая настоящая магия.

Ужин в Гильдии подавали поздно, когда за единственным окошком под потолком окончательно стемнело. Нам с Львом достались две деревянные миски и две ложки — щербатые, с тёмными черенками. Купец не скупился, но и не шиковал. На ужин была тюря — хлеб, покрошенный в квас, с луком и постным маслом.

Я взял ложку, зачерпнул. Квас был холодный, лук горчил во рту. Желудок принял пищу с подозрением, но не взбунтовался. Лев ел быстро — привычными, отработанными движениями человека, который часто голодал и не знал, когда придётся есть в следующий раз. Ложка мелькала, миска пустела на глазах.

Где-то далеко прогудел поезд. Гудок пролетел над крышами, проник сквозь стены и затих где-то в глубине подвала.

Я оглянулся. Вокруг нас сидели ещё человек десять — все при своих тарелках, никто не смотрел в нашу сторону, но я чувствовал: каждое слово, каждый взгляд здесь учитывается. Атмосфера конспирации и недоверия висела в воздухе плотнее, чем запах табака.

Лев пододвинул ко мне миску с гречневой кашей. Масло уже растеклось жёлтыми лунками.

— Ешь, — сказал он. — Завтра, может, и этого не будет.

Я попробовал кашу. Крупа была рассыпчатой, чуть пересоленной, масло — тёмное, с запахом льна. Пища непривычная, грубоватая, но желудок на этот раз не спорил.

— Какие у меня перспективы, после побега? — спросил я, стараясь говорить как можно тише. — Всю жизнь скрываться от полиции?

Лев отставил миску, вытер ложку о хлебную корку.

— Из обрывков, что я слышал от охраны, ты кого-то убил. — Он понизил голос. — Так что да, если не сможешь снять с себя обвинение, будешь бегать до конца дней.

— А как снять обвинение? Подать в суд?

Лев усмехнулся — невесело, краешком рта.

— Можно подать апелляцию, если тебя осудил мировой судья, — он помолчал, будто припоминая, — а если окружной — приговор окончательный. Тогда только можно найти новые улики, доказательства невиновности. Подать прошение по вновь открывшимся обстоятельствам.

Я отложил ложку.

— Шансы есть?

— Невелики. — Лев пожал плечами. — Но лучше, чем ничего.

Кивнул, делая в уме заметку: узнать детали дела, найти опровержение. Что бы там ни наговорили свидетели — бумага не терпит лжи. Если будут противоречия, можно зацепиться.

— Ты выглядишь как аристократ, — неожиданно сказал Лев. — По манерам, по рукам. Не из рабочих.

— Какое это имеет значение?

Лев оглянулся на соседний стол, убедился, что никто не слушает.

— У дворян больше шансов. — Он кивнул куда-то в сторону улицы. — Горский, например, может делать всё что угодно, и ему ничего не будет.

— Горский? Кто это?

Лев недоумённо посмотрел на меня.

— Удельный князь этого города. Владелец всей здешней земли. — Он помолчал. — Ты что, не знаешь?

— Голова болит, — уклончиво ответил я. — Многое забыл.

Похоже, что Лев не поверил, но допытываться не стал.

— Нам придётся платить Купцу, — сменил он тему. — Укрытие не бесплатное, даже для старых знакомых.

— А платить нечем.

— Знаю, — Лев огляделся, затем наклонился ко мне почти вплотную. — В штабе, где меня взяли, могли остаться деньги в тайниках. Надо проверить.

Я помолчал секунду.

— А Купец?

— Купцу скажем, что ищем работу. — Лев усмехнулся. — Он любит тех, кто сам добывает себе хлеб.

— А если там ничего нет?

— Тогда будем думать дальше. — Лев встал из-за стола, поправил сюртук. — Идём?

Я поднялся следом. Ноги ныли, голова гудела, но выбора не было.

— Далеко?

— Не очень, задами пройдём. — Лев кивнул на выход. — Темнота нас спрячет.

Мы прошли мимо стола Купца. Тот поднял голову, щели маски блеснули в полумраке.

— Надолго?

— К утру вернёмся, — ответил Лев. — Дело есть.

Купец не спросил, какое, только кивнул и снова уткнулся в бумаги.

***

Ночь в этом мире оказалась чернее, чем я ожидал. На больших улицах ещё горели керосиновые лампы, разбрасывая жёлтые круги на брусчатку, но стоило свернуть в переулок — и свет исчезал. Только тусклое свечение из окон да слабое сияние Луны.

Я вспомнил электрические фонари. Ровный, белый свет, который не заливал пространство пятнами, а заполнял его целиком. В моём мире фонари горели всю ночь, здесь — тьма дышала из каждого угла.

Лев шёл впереди, держась теневой стороны. Я за ним, стараясь ступать бесшумно. Сапоги скрипели на песке — и каждый скрип казался выстрелом.

— Стой, — шепнул Лев.

Я замер. Впереди, метрах в тридцати, мелькнули три фигуры. Фуражки, винтовки наперевес. Патруль. Лев прижался к стене, я сделал то же самое.

— Ищут нас, — прошептал он. — Обойдём переулками.

— В переулках вообще ничего не видно, — ответил я. — Можешь зажечь магический светильник?

— Луна даёт немного света, — возразил Лев. — Хватит, чтобы не врезаться в стену.

Он свернул в проход между домами. Я пошёл следом.

В переулке было ещё темнее. Луна пряталась за крышами, оставляя лишь узкую полосу серого света на мостовой. Мы шли почти на ощупь, выставив вперёд руки. Я старался не споткнуться о выступы и не налететь на бочку. Лев двигался увереннее — его ноги знали дорогу.

И тут я услышал царапанье когтей по камню. Скрежет — металлический, противный, от которого сводило зубы. И ещё один звук, похожий на шипение. Я слышал его на площади, когда твари вылезли из портала, только там он тонул в криках и выстрелах.

Лев обернулся. Я прижал палец к губам, затем показал рукой — опасность рядом. Он кивнул. Его лицо в полумраке казалось серым.

— Обойдём, — шепнул он, оглядываясь в поисках прохода.

Но глаза уже привыкли к темноте. В тупике, у щели между стеной дома и дощатым сараем, стояла тварь. Та самая — безголовая, с бутоном-пастью. Она запустила одну лапу в узкий промежуток и скребла, царапала, пыталась что-то достать. Вторая лапа висела плетью, одна нога подволакивалась.

Мы бы прошли мимо, но из щели донёсся плач. Ребёнок, влез туда, где взрослый не поместился бы. И теперь он сидел, забившись, пока тварь пыталась выковырять его оттуда.

Лев потянул меня за рукав — чего встал? Я не сдвинулся с места.

— Её надо убить, — шепнул я.

— Ты с ума сошёл? — Лев стиснул мой локоть. — У нас нет оружия. Тварь убьёт нас.

— Она ранена, — я кивнул на тварь. — Видишь? Орудует одной лапой, еле стоит.

— И что? Мы безоружны!

— Оружие есть, но не у нас. — Я посмотрел в сторону большой улицы, где светили керосиновые фонари. — Там патруль.

Лев понял мгновенно и замотал головой.

— Она тебя разорвёт, прежде чем ты добежишь.

— Ты готов смотреть, как тварь сожрёт ребёнка? — Я оглядел землю. Рядом валялся обломок доски — гнилой, но тяжёлый. — Ты вытащишь его, когда я отведу тварь.

Лев хотел возразить. Я не дал, схватил доску, шагнул вперёд, размахнулся и ударил тварь по спине. Доска разлетелась в щепки.

Тварь дёрнулась. Бутон-пасть развернулся в мою сторону, из чёрной глотки вырвалось шипение.

— За мной, гадина! — крикнул я и рванул к освещённой улице.

Тварь, прихрамывая, пошла за мной. Когти скрежетали по булыжнику. Я не оглядывался, только вперёд — туда, где жёлтые круги фонарей, где патруль.

— Помогите! — закричал я, вылетая на большую улицу. — Там чудовище!

Городовые обернулись. Усатый выхватил револьвер, остальные вскинули винтовки. Я успел метнуться в сторону, в спасительную темноту подворотни.

Грянули выстрелы. Один, второй, третий. Тварь взвизгнула и замолкла. Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и ловил ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле.

Убедившись, что тварь не двигается, я не стал ждать, пока полицейские её проверят, а крадучись двинулся обратно в переулок.

Лев сидел на корточках у стены, прижимая к себе девочку. Худая, лет десяти, в разорванном платьице, в руке зажат небольшой узелок. Левая нога была разодрана — три глубоких царапины, из которых сочилась кровь. Лев гладил её по голове и что-то тихо говорил. Она уже не плакала, только всхлипывала, уткнувшись ему в плечо.

— Тихо, тихо, — бормотал он. — Всё прошло.

— Нога болит, — прошептала она, глядя на Льва. — Там, эта… тварь. Она меня достала. Я глубоко залезла, но она зацепила.

У стены, в углу переулка, темнела бочка с водой — наверное, для поливки или тушения пожаров. Я подошёл, нащупал край, пошарил внутри, нашёл ковшик — железный, с длинной ручкой.

— Держи её, — сказал я Льву.

Вернулся с полным ковшиком. Лев придерживал девочку за плечи, она тихо поскуливала.

— Потерпи, сейчас промою.

Лил воду на рану тонкой струйкой, стараясь не касаться руками. Кровь смешивалась с водой и стекала на булыжник. Даже тряпки чистой нет — хоть рукавом вытирай.

— Надо наложить повязку, — сказал я. — Чем-то замотать, чтобы грязь не попала. Но у нас ничего нет.

— Дома есть, — неожиданно спокойно сказала девочка. Она уже почти не плакала, только шмыгала носом. — Мамка всегда чистые тряпки держит.

Лев переглянулся со мной.

— Далеко до дома?

— На Покровской, у сапожной мастерской.

— Веди, — кивнул я. — Только осторожно, ногу береги.

Девочка попыталась встать, охнула и сразу осела — нога не держала.

— Не надо, — сказал я. — Сама не дойдёшь.

Я подхватил её на руки. Девочка оказалась лёгкой, как связка сухих дров. Она прижалась ко мне, обхватила за шею и затихла.

— Пойдём, — кивнул Лев, взяв узелок из рук девочки.

Дом на Покровской оказался покосившейся избой с одним окном. Из двери выбежала худая женщина в потрёпанном платке, увидев дочь на моих руках, бросилась к нам с криком.

— Варя! Что с тобой? Где ты была? Я послала тебя в лавку за хлебом, а ты… Я уж думала…

— Всё хорошо, — остановил я её. — На неё напала тварь, мы отогнали. Она жива, слегка ранена.

Женщина прижала девочку к себе, запричитала, потом спохватилась.

— Проходите, я вас хоть чаем напою. Вы спасители наши.

Лев хотел отказаться — некогда, мол, но я перебил:

— Чай — это хорошо. Нам не помешает передохнуть.

Войдя в избу, в нос ударил запах кислой капусты. Я посадил девочку на лавку у печи, протянул ей тряпку, которую она принялась наматывать на ногу.

Мать усадила нас на лавку, поставила на стол глиняные чашки.

— Спасибо вам, добрые люди, — сказала женщина, наливая чай из закопчённого чайника. — Я бы с это тварью не справилась. Муж-то на рудниках, приедет только на Рождество.

Лев молча дул на чай, стараясь не смотреть на меня. Я же оглядывал комнату. На полке, над печью, стояло несколько книг. Старых, в потрёпанных переплётах.

— Вы грамотная? — осторожно спросил я.

— Нет, — вздохнула женщина. — Это мужа книги. Он у меня из писарей был, пока на рудники не сослали.

— Можно посмотреть?

Она кивнула. Я встал, снял самую толстую — псалтырь на церковнославянском, перелистал. Жёлтые страницы, на полях — пометки карандашом.

На одной из страниц я замер. Между листами лежал сложенный вчетверо листок пергамента. Тонкий, почти прозрачный от времени. Я осторожно развернул его.

Это была молитва на арамейском — я узнал бабушкины буквы. Не вся, часть текста стёрлась, но общий смысл угадывался.

— Что там? — спросил Лев, заметив моё напряжение.

— Не знаю, — ответил я. — Похоже, старый свиток. Вложен между страницами.

Женщина подошла, взглянула.

— А, это муж нашёл, в старом здании церкви, когда его сносили. Думал, ценное, а там ничего не понятно. Лежит без дела. Заберите, если надо. Вы мою дочь спасли — чем богаты, тем и рады.

Я сунул свиток за пазуху.

— Спасибо, может пригодиться.

Лев допил чай, поставил чашку.

— Нам пора. Спасибо за угощение.

Мы вышли на улицу. Ночь уже отступала — на востоке серело.

— Что там? — спросил Лев, кивая в мою сторону.

— Молитва на арамейском, — ответил я. — Не знаю, от чего, потом проверим. Если сработает — будет у нас козырь против тварей.

Лев хмыкнул.

— Ты, Данила, странный. То молитвой портал открываешь, то тварей на полицию наводишь. Откуда в тебе столько... непонятного?

Я не ответил. Потому что сам не знал.

***

Мы вышли из переулка и свернули на тихую улицу. Дома здесь стояли плотно, окнами в сады, заборами к мостовой. Никаких вывесок, никаких фонарей — только темнота и лужи под ногами.

Лев остановился у третьего дома. Обычный, ничем не отличался от соседей. Такая же облупившаяся штукатурка, такие же закрытые ставни.

— Здесь, — шепнул он. 

Он опустился на корточки у крыльца, пошарил рукой под досками, извлёк ключ. Замок щёлкнул, дверь скрипнула.

Лев зажёг керосиновую лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты комнату с перевёрнутыми стульями, сорванными со стен картами. На полу валялись бумаги, разбитая чернильница, её содержимое засохло тёмной лужицей.

— Ну и бардак, — сказал я. — Они что-то искали.

— И ничего не нашли, — ответил Лев. Он прошёл к печке, нажал на кирпич, тот подался. — А то, что искали, здесь.

В тайнике оказалось пусто. Лев выпрямился, выругался сквозь зубы.

— Опередили. Полиция или свои же. Деньги забрали.

Я прошёлся по комнате. В углу, у стены, стояли три ящика. Один — с книгами, другой — с инструментами. Открыл третий. Внутри были банки, свёртки, бутыли с мутной жидкостью.

— А это что?

— Химикаты, — подошёл Лев. — Серу собирали, селитру, порох.

— Зачем?

— Думали бомбы сделать, — усмехнулся он. — Для обороны. Или нападения — уж как пойдёт.

Я присел на корточки, рассматривая содержимое. Селитра в бумажных кульках, сера в комках, крупицы пороха в жестяной коробке, порошок, похожий на магний. Сердце ёкнуло. Сапёрская душа признала родное.

— Можно взять?

Лев поднял бровь.

— Ты знаешь, что с этим делать?

— Догадываюсь, — ответил я.

— Бери. — Лев кивнул на мешок, валявшийся у двери. — Сложи сюда.

Я взял мешок, вытряхнул содержимое на пол — в таком бардаке хуже не будет. Сложил банки и свёртки, перевязал горловину.

Лев тем временем шарил по другим тайникам. В щели под половицей нашёл старый, но ухоженный револьвер и коробку с патронами.

— Теперь мы при оружии, — сказал он, засовывая револьвер за пояс.

— А я при взрывчатке, — ответил я, поднимая мешок.

Мы вышли, закрыли дверь, ключ бросили в щель крыльца. Обратный путь прошёл без приключений — ни полиции, ни тварей, только тихие переулки и лай собак.

В Гильдии было тихо. Купец спал в своём углу, остальные разбрелись по нарам. Лев бросил револьвер под подушку, я поставил мешок с химикатами в ноги. Усталость навалилась сразу — как только голова коснулась тряпья, провалился в темноту.

***

Утром я проснулся от запаха каши. Лев уже сидел на лавке, пил чай.

— Сегодня надо проверить молитву, — сказал я, садясь и потирая лицо. — Но нужна подстраховка. У тебя теперь есть револьвер.

— Думаешь, опять портал откроется? — спросил Лев.

— Не знаю, — ответил я. — Но лучше быть готовым.

Мы вышли после завтрака. Купец не спросил, куда идём — только кивнул.

Лев привёл меня на пустырь за скотобойней. Место глухое, земля вытоптана, посторонних нет.

— Здесь, — сказал он. — Читай.

Я достал свиток, развернул. Буквы прыгали перед глазами, но смысл проступал. Я узнал корни, догадался о пропущенных словах.

— Шалом… нафаш… бара… — начал я.

Свиток говорил о тишине, которая опускается на душу после бури. О сне без сновидений.

Я прочитал до конца. Ничего не случилось. Земля не разверзлась, портал не открылся, только лёгкая усталость разлилась по телу — будто пробежал километров пять.

— Похоже, это молитва о спокойствии, — сказал я Льву. — Чтобы всё утихло.

Он кивнул, потом вдруг побледнел:

— Стой! 

Он закрыл глаза, поднял руку, щёлкнул пальцами.

— Магия пропала, — выдохнул он.

Я замер.

— В смысле?

— В прямом. Я не чувствую энергии, ничего не могу сделать. — Он побледнел. — Ты отключил магию.

— Но я не хотел…

— Ты прочитал молитву о спокойствии, — Лев тяжело дышал. — И моя магия успокоилась. Уснула.

Несколько минут мы стояли молча. Лев силился сделать хотя бы искру — ничего. Через несколько минут он чихнул, и из пальцев вырвался слабый огонёк.

— Вернулась, — сказал он, вытирая пот со лба.

— Надолго пропадала?

— Минуты три. — Лев посмотрел на меня с новым выражением. — Не читай вслух всё, что найдёшь. Особенно древние свитки. Ты можешь не только магию отключать — ты можешь кого-нибудь убить. Или себя.

Я спрятал свиток за пазуху.

— Понял. Но молитву выучу наизусть.

— Зачем?

— Чтобы при случае лишать врагов магии. — Я повернулся к нему. — Ты видел, что твари делают с людьми. А если на нас нападут маги? Не из солдат, а настоящие колдуны?

Лев помолчал, потом кивнул.

— Может, ты и прав. Но будь осторожен. Можно я попробую?

Он взял свиток, попробовал прочитать. Слова спотыкались, язык не слушался.

— Бесполезно, — он покачал головой, возвращая пергамент. — Я не знаю этого языка. Запомнить не смогу.

— Арамейский, — ответил я. — Язык молитв. Меня ему в детстве учили.

Лев посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты, Данила, полон сюрпризов. Ладно, идём. У нас ещё есть дела.

Я спрятал свиток. Надо будет выучить его наизусть. Да, это может быть опасно, но лучше иметь такой козырь в рукаве, чем молить о пощаде.

Тишина ударила по ушам сильнее, чем выстрелы.

Переулок кончился тупиком: глухая стена, ржавая водосточная труба, запах кошачьей мочи и сырого дерева. Я прислонился спиной к кирпичам и сполз вниз. Ноги тряслись. Не от страха — адреналин вымыл из мышц всё, что можно.

Напарник стоял рядом, согнувшись, уперев ладони в колени, тяжело дыша. На воротнике сюртука темнели свежие пятна — не то грязь, не то кровь.

— Хороший побег, — выдохнул он, не поднимая головы. — Скажи спасибо своим демонам.

— Это не мои демоны, — ответил я. Голос сел, в горле саднило. — Я всего-навсего прочитал молитву. Не знал, что сработает.

Пожарский выпрямился, провёл ладонью по лицу, стирая пот.

— Молитву? — переспросил он. — Парень, ты меня пугаешь.

Он кивнул на винтовку, которую я всё ещё сжимал в правой руке.

— Бросай эту железяку. Тяжёлая, патронов почти нет. Пять штук в обойме — и всё, останешься с красивой дубиной.

Я посмотрел на трёхлинейку. Раритет, но надёжная. С ней я чувствовал себя почти человеком.

— Предлагаешь оставить оружие? А вдруг нападёт кто?

— С винтовкой мы привлекаем внимание, — он забрал трёхлинейку, передёрнул затвор. Гильза звякнула о булыжник. — Тем более что патрон всего один.

Он прислонил винтовку к стене. Я не стал возражать. Напарник прав — таскать трёхлинейку по городу, где каждый патруль ищет вооружённых беглецов, это верный способ получить пулю в затылок.

— Что это были за твари? — спросил я, кладя патрон в карман. — Там, на площади?

Он покачал головой.

— Я не специалист по Той Стороне, но таких никогда не видел. Обычно порождения — волки, пауки, мелочь. А эти... — он поморщился.

— Почему появился портал? Из-за меня?

— Понятия не имею. — Пожарский отлепился от стены, прислушался. Где-то далеко, через несколько кварталов, всё ещё стреляли. — Нам нужно отсюда уходить. Пока стражи порядка заняты этой вакханалией, мы можем затеряться.

Я кивнул. Ноги слушались уже лучше, хотя голова всё ещё гудела.

— Куда пойдём?

— Есть одно место, — напарник понизил голос. — Теневая Гильдия. Воры, контрабандисты. У меня там есть знакомые, не выдадут.

— Воры? — переспросил я. — На них можно положиться?

— У них свои понятия, — он усмехнулся. — Пока ты им платишь — они за тебя горой, не заплатишь — забудут, как звали.

Я остановился.

— Платить мне нечем. Ни копейки за душой.

Пожарский тоже замер, повернулся ко мне.

— Платить не придётся. Они мне должны. Старое дело, ещё до стачки, — он помолчал, словно вспоминая что-то. — Пару дней продержимся, дольше не обещаю.

— А потом?

— Видно будет, — он двинулся дальше, не оборачиваясь. — У тебя есть другие предложения?

Я посмотрел на его спину. Нет, предложений у меня не было.

— Ладно, веди.

Дворянин развернулся и зашагал к выходу из тупика. Я двинулся следом, стараясь ступать бесшумно. Кирзовые сапоги — не лучшая обувь для скрытности, но других не было.

Мы вышли на параллельную улицу. Здесь уже не пахло гарью — только мокрой землёй и крапивой. Где-то лаяла собака. Напарник остановился, оглядел меня с ног до головы.

— Слушай, Данила...

— Кто? — перебил я.

— Ты, — он кивнул в мою сторону. — Охрана называла тебя Данилой, фамилию не помню. Что у тебя с головой, сильно приложили?

Я пощупал затылок. Шишка размером с куриное яйцо, но кожа целая.

— Болит. Я... я многое забыл. Тут помню, тут не помню.

Напарник с недоверием посмотрел на меня, но не стал задавать лишних вопросов.

— Значит, будешь Данилой, пока не вспомнишь остальное. У тебя капает кровь, вытри.

— А тебя как звать? — спросил я, проведя рукавом по лицу.

— Пожарский. Лев Пожарский, — он повернулся к проходу. — Но это имя знает полиция, так что при чужих — просто Лев.

— Хорошо, — я бросил последний взгляд на пустой переулок. — Веди.

Он усмехнулся. Впервые за всё время — не горько, не зло, а почти по-дружески.

— Держись рядом. И если увидишь полицию — делай, как я. Молчи и не дёргайся.

***

Мы завернули за угол, и Лев тут же шагнул назад, будто налетел на невидимую стену. Я не успел среагировать — только увидел, как его спина напряглась, а рука взметнулась вверх.

— Тихо, — шепнул он одними губами. — Полиция.

Я замер, не дыша.

— К стене, — приказал Лев. — Не шевелись.

Мы прижались спинами к холодному кирпичу. Впереди, за углом, слышались шаги. Тяжёлые, чавкающие по утренней грязи. Я скосил глаза на Льва — он прикрыл веки и двигал руками.

Сначала я подумал, что это от усталости плывёт перед глазами, но нет — воздух перед нами заколебался, как над раскалённым асфальтом. Марево растеклось в стороны, накрывая нас с головой.

Через несколько секунд из-за угла показались трое. Фуражки с кокардами, расстёгнутые кителя, в руках — револьверы. Усатый полицейский обвёл взглядом стены.

— Ну, где они? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сюда побежали, ваше благородие, — с растерянным видом ответил второй. — Я сам видел.

— А сейчас?

Молодой полицейский сделал несколько шагов вперёд. Я мог бы дотронуться до него, если бы захотел. Он посмотрел прямо на меня. Сквозь меня.

— Да тут никого, — растерянно пробормотал он.

Я задержал дыхание. Казалось, если сейчас вдохнуть — лёгкие хрустнут.

Старший сплюнул под ноги.

— Померещилось тебе с перепою. Идём.

Они двинулись дальше, сапоги стучали по булыжнику. Я перевёл взгляд на Льва — его лицо покрылось испариной, вены на шее вздулись, как будто держал на плечах что-то тяжёлое. Пальцы, прижатые к кирпичам, дрожали мелкой дрожью.

Я показал жестами: «Уходим», Лев мотнул головой — «Жди».

Когда они скрылись за углом, Лев выдохнул. Шумно, со стоном, будто не дышал всё это время. Марево исчезло — я снова видел чёткие кирпичи, грязный булыжник, свои дрожащие руки.

Лев сполз по стене, присел на корточки.

— Твою мать... — прохрипел он. — Так долго полную иллюзию я ещё не держал.

— Что это было? — выдавил я. — Как ты...

— Сейчас не время, — отмахнулся Лев, с трудом поднимаясь. — Потом объясню. Идём, пока они не вернулись с подмогой.

Он выглянул из-за угла, повернул голову влево, вправо. Мотнул — мол, чисто.

— За мной.

Мы двинулись дальше, углубляясь в лабиринт дворов и проходных подворотен. Лев шёл нетвёрдо, иногда пошатываясь. Я шёл следом, смотрел на его спину и думал.

Значит, в этом мире существует магия? А я — человек, который не верил в чудеса, только что спасся от виселицы благодаря молитве, вызвавшей портал, и теперь шёл за революционером, который умел скрывать нас от глаз полиции.

Лев прибавил шагу. Я поравнялся с ним.

— Долго ещё?

— Полчаса, — бросил он через плечо. — Если не нарвёмся на патруль.

— А если нарвёмся?

Лев усмехнулся.

— Тогда вспомни свою молитву, Данила.

***

Напарник шёл впереди, я за ним, стараясь не отставать и не спотыкаться. Сапоги скользили по брусчатке — кажется, ночью был дождь. Где-то вдалеке всё ещё стреляли, но уже реже, будто преследуя убегающих. Голова гудела, но мыслям это не мешало — наоборот, боль как будто прочищала каналы.

Значит, в этом мире есть Та Сторона, оттуда пришли твари, и есть магия — Лев только что спрятал нас от полицейских, затратив на это кучу сил. Я видел усталость, дрожащие руки — это вам не фокусы с напёрстками. И у меня, оказалось, тоже есть что-то подобное.

Вспомнилась бабушка, её голос, шепчущий «Шма, Исраэль». Эти слова слетели с моих губ на площади — и появился портал. Совпадение? Не думаю. В этом мире, где магия работает от шепота, а твари вылезают из ниоткуда, совпадений не бывает. Значит, молитва — не просто слова. Это заклинание. Ключ, который открывает дверь туда, откуда пришли монстры.

Я решил для себя больше не читать её вслух. Никогда. Даже если полиция снова прижмёт к стенке, даже если Лев не успеет нас спрятать. Только в самый последний миг — когда выхода уже не будет, а смерть будет смотреть в глаза, чтобы забрать с собой побольше противников.

Переведя взгляд на ближайшую стену, я вдруг увидел что-то странное. Не кирпичи, не штукатурку. Трещину, но не ту, что на поверхности, а глубинную, уходящую вглубь кладки на десять сантиметров. Слабое место — если ударить сюда ломом, полстены рухнет.

Я отвёл взгляд. Наваждение пропало.

Мы прошли мимо лавки с вывеской «Колбасная». Витрина треснута, стекло держалось на честном слове. Я посмотрел на него и понял, где именно лопнет витрина, если правильно надавить. Семь точек напряжения, как на схеме. Странно. Я никогда не был стекольщиком.

Лев свернул налево, в арку, и мы вышли на торговую площадь.

Здесь было людно. Мужики в картузах и поддёвках, бабы с корзинами и узлами, куча навесов и лавочек — все чем-то торговали, перекрикивались, зазывали покупателей. Рядом с лотком, где горой лежали калачи и сайки, баба с красным лицом нахваливала парное молоко. Дальше — телега с рыбой: огромные осетрины, блестящие боками, нельма, щука. Мужик в фартуке, по локоть в чешуе, рубил топором, не глядя. Пахло луком, квашеной капустой, свежим хлебом — и ещё кожей, дёгтем, потом.

Под навесом — скобяной ряд: медные самовары, жестяные подносы, вёдра, цепи. Мальчишка чистил медную ступку, натирая до блеска. Рядом стоял туесок с брусникой, другой — с солёными груздями. Старуха в платке продавала веники и лапти, разложив их на рогоже.

У фонтана — полицейские. Фуражки с кокардами, винтовки за плечами. Один лениво ковырял в зубах, двое переговаривались вполголоса, поглядывали на толпу безо всякого интереса. Стояли, просто несли службу. Лев кивнул мне, и мы на всякий случай обошли их по широкой дуге.

Мы прошли мимо лотка с баранками, и тут я почувствовал взгляд. Тяжёлый, цепкий. Кто-то смотрел на меня не как на прохожего — как на дичь.

Я не повернул головы, скосил глаза влево. У столба стоял мальчишка. Лет двенадцать, в рваном картузе, сдвинутом набок. Руки висели вдоль тела, правая — слишком расслабленно, как плеть, но пальцы полусогнуты, как клешня. Готов за долю секунды сжаться и нанести удар.

Таких я видел в Африке и на Кавказе. Они не продают газеты, а высматривают жертву — у кого кошелёк тяжелее, у кого карман шире. За что он зацепился? У меня ни гроша, одежда — дырявая мешковина. Тренировался, что ли?

Я напрягся. Чуть поднял плечи, наклонил голову. Мальчишка двинулся. Медленно, будто нехотя пересёк площадь, аккуратно лавируя между лотками. Его правая рука всё ещё висела плетью, но я видел — она уже вышла из «холостого» положения. Кисть была развёрнута внутрь, пальцы сложены щепотью. Так держат бритву или тонкую отмычку.

Он подошёл ближе, дышал ровно, не глядел на меня. Отвёл плечо, перекрывая обзор свидетелям, и запустил руку в мой карман.

Я сжал его запястье. Кость тонкая — сожми чуть сильнее, и хрустнет под пальцами.

— Ещё раз сунешься, — прошипел я, — сломаю руку. Понял?

Его глаза стали круглыми. Он дёрнулся, но я держал крепко.

Тут из толпы вышли двое. Лохматые, в тёмных рубахах с расстёгнутыми воротами. На поясах — ножи в самодельных ножнах. Шли неспешно, но с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто привык бить первым. Толпа расступалась перед ними, как вода перед камнями.

Первый сделал шаг в мою сторону.

— Быстро отпусти пацана, — заявил он.

Я не отпустил, посмотрел ему в глаза, не моргая.

— Мы не ищем проблем, — спокойно ответил я. — Он залез в мой карман.

Мужик прищурился. Его рука скользнула к поясу, к ножу, но не схватилась — просто легла рядом. Второй замер за его плечом, ждал знака. Тишина. Даже торговцы за соседними лотками примолкли. Потом он медленно кивнул.

— Отпусти.

Я разжал пальцы. Парень вырвался, потёр запястье, шарахнулся назад, к своим. Взрослые забрали его — один взял за шиворот, второй что-то шепнул на ухо. Они ушли в толпу, и та сомкнулась за ними, как вода.

Лев выдохнул, опустил плечи, с удивлением посмотрел на меня.

— Откуда ты это умеешь?

— Опыт, — коротко ответил я. — Из прошлой жизни.

Лев хмыкнул, но не стал допытываться. Отвернулся, повёл дальше.

Мы нырнули в подворотню, потом в другую, затем в полуподвал с облупившейся дверью. Лев постучал: три коротких, два длинных, ещё один короткий. В двери открылся глазок, затем лязгнул засов.

Внутри оказался подвал. В воздухе висел запах сырости, керосина и застоявшегося табака. Столбы подпирали низкий потолок, меж ними были натянуты верёвки с тряпьём. Вдоль стен — лавки, на них — люди. Несколько мужиков в тёмных рубахах, двое женщин с красными от бессонницы глазами. Все смотрели на нас настороженно, но без враждебности — скорее с привычным равнодушием обитателей дна.

Женщина, та, что постарше, сидела у стены и шила — не поднимала головы, только пальцы мелькали, вгоняя иглу в серое сукно. Рядом мужик с жилистыми руками разобрал револьвер, протирал ствол тряпицей, смазанной маслом. Двое других, оба в картузах, сдвинутых на затылок, резались в карты на засаленной колоде. У некоторых на поясах — ножи, у одного в руке — карманные часы, которые он нервно щёлкал, открывая и закрывая крышку.

Слышно было, как где-то капала вода — мерно, с интервалом в две секунды. Скрипели половицы под шагами. За стеной, глухо, будто сквозь вату, кто-то матерился — долго, витиевато, без передышки.

Бандитское логово. Но это лучше, чем висеть на верёвке.

В дальнем конце комнаты, за массивным дубовым столом, сидел человек. Его лицо было скрыто чёрной маской. Гладкой, без прорезей для рта, только две узкие щели для глаз.  По чёрному фону маски вились непонятные символы, нанесённые серебряной краской — они мерцали в полумраке, складывались в узоры и тут же распадались.  Стоило отвести взгляд — и внешность расплывалось, стиралась из памяти, оставалось только ощущение чёрного провала и серебряных знаков, которые, казалось, смотрели в ответ. Одет он в дорогой, но неброский сюртук, на левой руке — массивное серебряное кольцо-печатка с выгравированным волком.

— Пожарский, — голос прозвучал глухо, с металлическим оттенком. — Фартовый. Не ожидал.

— Я говорил, что меня так просто не убить, — спокойно ответил Лев. — Купец, это Данила, со мной бежал. Нам нужна хата.

— Надолго?

— Пока шум не утихнет.

Купец наклонил голову. Щели глаз смотрели на меня — холодно, оценивающе.

— Что за кипеж вы подняли на Александровской площади?

Лев поморщился, будто проглотил что-то горькое.

— Там портал открылся. Из него полезли твари, таких я ещё не видел. Пока они мочили солдат, мы сбежали.

Купец замер, пальцы перестали барабанить по столу.

— Прямо на площади? — глухо переспросил он.

— Да. Перед эшафотом.

Купец медленно произнёс, будто что-то вспоминая:

— Там когда-то был портал. Малый, пульсирующий. Открывался раз в несколько лет, выпускал пару тварей и снова схлопывался. Давно уже не открывался — лет десять, а то и больше. Думал, уснул насовсем. Видать, ошибался.

Лев переглянулся со мной.

— Значит, нам повезло, — сказал он без тени улыбки.

— Фартануло, — согласился Купец. — Или наоборот. Портал, который просыпается, когда его не ждут, — нехороший расклад.

Он перевёл взгляд на меня.

— Мокруха на тебе есть?

— Нет, — ответил я, потому что понятия не имел, как вёл себя хозяин тела.

— А что умеешь, кроме как дёру давать?

Я промолчал секунду. Лучше не врать, но и правду про сапёра не расскажешь. Однако молчать — значит признать себя бесполезным, а в этом логове таких не держат.

— С порохом и селитрой работал, — сказал я, глядя Купцу в щели маски. — Могу делать разные штуки. Если надо будет — покажу.

Купец задержал на мне взгляд дольше, чем нужно, потом перевёл его на Льва.

— Поручишься за него?

— Поручусь.

Долгая пауза. Пальцы Купца забарабанили по столу — ровно, размеренно.

— Воровской закон гласит: не доверяй никому, — проговорил он наконец, — но Пожарский меня ещё не кидал. Оставайтесь. Свободные нары есть, жратву дам. За хату заплатите баблом или услугой.

— Какой? — поинтересовался я.

— Потом, — отрезал Купец, — когда шум утихнет. Завтра поговорим.

Лев кивнул, взял меня за локоть, увёл к нарам. Мы сели на жёсткие доски, покрытые тряпьём, я прислонился к стене. Сырость проникала сквозь рубаху, но сил шевелиться не было.

— Ему можно доверять? — шепнул я, кивнув в сторону Купца.

— Нельзя, — так же тихо ответил Лев. — Но он — единственный, кто нас не сдаст, пока мы ему нужны.

— А когда не будем нужны?

Лев не ответил, закрыл глаза и отвернулся.

Я посмотрел в потолок. В щелях между кирпичами — серая пыль, паутина, какие-то жучки, а в голове ни одной мысли, кроме одной: какого чёрта я здесь делаю и как выбраться отсюда живым.

Но выбора не было. Мою рожу, наверное, уже развесили на всех столбах. Значит, будем играть по правилам Купца, пока не придумаем свои.

Японский бог, как же болит голова! Она похожа на железную кастрюлю, по которой кто-то старательно бил молотком. Каждый удар сердца отдаётся пульсирующей болью в затылке. Тошнота подкатывает к горлу, во рту — привкус ржавчины. Глаза отказываются фокусироваться, мир плывёт мутными серыми пятнами.

Сквозь гул в ушах пробивались голоса. Слова рассыпались на отдельные звуки, как патроны выпадали из обоймы. Смысла не уловить — боль забивала всё, превращая чужую речь в бессмысленный шум.

Я попробовал пошевелиться. Кажется, лежу боком на чём-то твёрдом. Плечо затекло, кисти не слушались. Попытался согнуть руки — не получилось. Кожа на запястьях была сдавлена чем-то холодным и жёстким. Вдруг чья-то рука схватила меня за ворот, дёрнула вверх. В глазах потемнело от резкого движения. Меня усадили на что-то твёрдое, прислонили к стенке. Доски скрипнули под тяжестью тела.

— Живой, кажись — раздался голос над ухом.

Зрение возвращалось медленно, будто рассеивался туман. Сначала — размытые пятна, потом — контуры, наконец картинка сложилась в осмысленное целое.

Я был в фургоне. Крытый, с решётками на маленьких окошках. За железными прутьями проплывали кирпичные стены, чёрные трубы, дым, смешанный с утренним небом, берёзы с молодой листвой на ветках.

Внутри — трое мужчин в кандалах. У одного, что слева, лицо бледное, с тонкими чертами, острые скулы, синева под глазами. Другой — коренастый, с разбитыми в кровь костяшками, в промасленной рубахе. Третий — молодой парень с круглым, испуганным лицом, не боец. У дальней стенки сидят два солдата в форме, фуражки с кокардами, держат винтовки прикладами на полу.

Мужчина, который помог мне сесть — бледный, похожий на дворянина — повернулся ко мне.

— Очухался? — спросил он. — Добро.

— И зря, — бросил мастеровой из угла. — Нас к виселице везут. Очухаться — только муки лишние.

Дворянин покачал головой:

— Не каркай, Серёга.

— А то что? — Сергей дёрнул рукой, кандалы зазвенели. — Я правду говорю. Дури вы наделали с вашей стачкой. Разворошили осиное гнездо — теперь полиция всех подряд хватает. Мирных воров судят как революционеров.

— Капиталисты испугались, — возразил дворянин. — Рабочий день сократили, жалованье обещали поднять.

— Только нам это уже не поможет, — не унимался Сергей. — Ты во всём виноват!

— Виноват Горский, — голос дворянина стал жёстче. — Мой род он разорил ещё при отце. Я пытался судиться — куда там, для князей свои законы. А зимой, когда в Петербурге народ поднялся, я понял: ждать больше нечего. Или мы сами за себя встанем, или нас в стойла загонят.

— И что, встали? Достоялись, — Сергей кивнул на кандалы.

— Власти нас услышали, — согласился дворянин.

— А нас с тобой вздёрнуть решили, — хмыкнул Сергей. — Потому что ты — зачинщик, я — тот, кто стоял рядом, на него, — кивок в сторону парня, — сосед донёс. А этот, — кивок в мою сторону, — откуда знать? Может, тоже мимо проходил.

— Меня не зря Пожарским зовут, — заявил дворянин. — Не первый раз зажигаю. И я не жалею, что поднял рабочих. Если бы не мы, народ бы и шагу не сделал.

— Шагнули, — усмехнулся Сергей. — Прямо на плаху.

Пожарский повернулся к нему всем корпусом. В его взгляде не было злости — скорее усталая решимость.

— Слушай, Серёга. Никто нам не даст избавления — ни бог, ни царь и не герой. И если мы сейчас сдадимся — значит, вся наша борьба была не за свободу, а за то, чтобы поменять хозяев.

— А мне что с того? — Сергей сплюнул на пол. — Моя виселица прямо сейчас. Где ты там свободу увидел?

Дворянин усмехнулся уголком губ, будто вспомнил что-то, о чём другие не знают.

— А ты думаешь, народ будет ждать, пока нас казнят? Он уже поднимается. Прямо сейчас, возможно, они окружают площадь.

Солдат у двери качнулся. Совсем чуть-чуть, будто ветка под порывом ветра. Пальцы его правой руки, лежащей на стволе винтовки, дрогнули. Воздух в фургоне стал плотнее.

Пожарский отвернулся к окошку, глядя на проплывающие трубы и крыши. Руки его, скованные у пояса, лежали неподвижно. Слишком неподвижно.

Я попытался прочистить горло — язык был шершавый, как наждак.

— Где мы? — выдавил я из себя чужим, хриплым голосом. — Кто вы? Что происходит?

Солдат у двери повернул голову. Лицо красное, щетинистое, глаза маленькие и злые.

— Очухались, ваше благородие-с? — негромко сказал он, но от этого голоса по спине пробежали мурашки. — Будете ещё бузить? Может, вас ещё раз стукнуть, для порядка?

Он поднял приклад винтовки, на дереве темнели засохшие пятна. Моя кровь, надо полагать.

— Не буду, — ответил я. Горло саднило, голова раскалывалась, и драться сейчас — верный способ схлопотать пулю.

Солдат фыркнул, отвернулся.

Я опустил взгляд на свои кандалы. Массивные, с клёпками, замок на запястьях — стальная скоба с прорезью под ключ. И вдруг я увидел — не глазами, чем-то другим — внутреннее устройство замка. Пружина, три сухаря, штифт. Вот слабое место — заусенец на втором сухаре, он цеплялся за паз. Если поддеть тонким металлом, отжать пружину — замок откроется за три секунды.

Откуда я это знаю? Кто я? Как меня зовут, в конце концов? Пустота. Только образы — смутные, как отражения в мутной воде.

Бросил взгляд на пол фургона. Между досками торчал гвоздь — шляпка прибита неплотно, можно выдернуть. Он подойдёт.

Я не помню, как меня зовут, не помню, где родился. Но я знаю, как открыть этот чёртов замок. И знаю, что, если сейчас попробую — меня пристрелят.

Нужно было время. Надо понять, кто эти люди и что я здесь делаю.

И ещё — нужно было вспомнить. Потому что в голове, на самом донышке, что-то пульсировало, требовало выхода.

Я закрыл глаза.

***

Из темноты проступили образы. Сначала — ощущение: запах мазута и старой кожи, нагретое железо под ладонями, потом пришло имя. Арсений Ветров.

Вот я — пацан у верстака, рядом с отцом. «Не торопись. Поспешишь — людей насмешишь». Кружок юного радиолюбителя, запах канифоли, лысый руководитель с прокуренными усами, говорящий: «Из тебя, Ветров, выйдет толк».

Училище. Медные пуговицы на кителе, запах «Шипра» и ваксы. Экзамены, полоса препятствий, сопромат. Пьянки с дешёвым портвейном и разбитое стекло в окне.

Девушки. Первая — студентка-медик, смешливая, в очках. Дрожащие руки, неловкий первый раз, её фраза: «Ничего, научишься». Другая — блондинка, тихая, любила стихи. Расстались через год, не сошлись характерами.

Выпускной, лейтенантские погоны. Мать плачет, отец молча жмёт руку.

Северный Кавказ, бронетехника, горы, запах солярки. Рыжая телефонистка со звонким голосом. Свадьба. Съёмная квартира, драный диван. Мои командировки, её скандалы. Развод — без крика, просто подписала бумаги и уехала к матери.

Горячие точки. Чечня, Дагестан, снова Чечня. Разминирование, засады. Однополчане гибнут, мне везёт — только царапины. Медаль «За отвагу» лежит в тумбочке, не ношу.

Взрыв. Больничная койка, гипс на руках и ногах, врач говорит: повезло. Рука больше не сгибается до конца.

Увольнение. МЧС, отдел разминирования. Ближний Восток, жара, песок.

Последнее задание. Дорога, выжженная солнцем. Стажёр замер над миной, щуп в дрожащей руке. Он тянет не туда, слишком резко. Я толкаю его в плечо, отбрасываю в сторону.

Взрыв ломает рёбра. Свет такой яркий, что видно сквозь закрытые веки. Тишина. И тепло, как после хорошей бани.

Сквозь марево — бабушка. Она сидит на кухне, шевелит губами, и я слышу:

— Шма, Исраэль, Адонай Элохейну…

Она читает молитву, которой учила меня когда-то. Я думал, что забыл, но каждое слово врезалось в память, как гравировка на стали. Бабушка улыбается, машет мне рукой.

— Удачи в новом мире, Сеня!

***

Я вынырнул из воспоминаний, как из ледяной воды, обратно в реальность. Или это предсмертный бред? Ладно, потом решим, пока всё это ощущалось как настоящее. Скрежет колёс, запах пота и прелой соломы, кандалы, тянущие запястья к полу.

Как я оказался в теле другого человека, в этой чёртовой повозке, под конвоем, везущим меня на казнь? И откуда знал, как открыть этот замок? В прошлой жизни я подрывал мосты, а не взламывал замки. Тем более такие примитивы — похоже, эти кандалы ещё живого Ленина видели. Сейчас в ходу другие наручники, с цукановским механизмом.

Повозка подпрыгнула на камне, тело подбросило вверх. Я использовал момент — выдернул гвоздь из щели между досками, сжал его в кулаке, нащупал замок. Пальцы помнили, что делать, хотя мозг не отдавал приказа. Штифт, пружина, заусенец. Чуть надавить, провернуть.

Замок щёлкнул. Кандалы разжались, но я держал их на месте, делая вид, что всё ещё скован.

Повозка резко затормозила. Лошади заржали, кучер выругался. Арестанты замерли. Сергей побледнел, крестьянин начал мелко креститься, губы шевелились без звука.

— Приехали, — выдохнул мастеровой. — Прощай, жизнь.

Пожарский смотрел в щель между досками. Плечи напряжены, скулы заострились. Он молчал, но я видел, как ходят желваки.

— Что, в первый раз? — буркнул я, вспомнив когда-то виденную сцену из старого фильма.

Арестанты замолкли, даже конвойный у двери обернулся. Дворянин посмотрел на меня с недоумением, затем уголок его губ дёрнулся.

Дверь распахнулась. Солнце ударило в глаза, я прищурился.

— Вылазь, живо! — рявкнул конвойный, поигрывая винтовкой.

Мы вышли на площадь. Голая, вытоптанная земля, посередине — виселица. Четыре свежеоструганных столба, перекладина, четыре верёвки с петлями.

Зевак было немного, солдат — человек восемь, построились полукругом. Один из конвойных подошёл к усатому унтеру, что-то шепнул, кивнув в нашу сторону. Унтер нахмурился, отдал приказ. Солдаты вскинули винтовки, взяли нас на мушку.

— На эшафот, — скомандовал пристав, маленький человек в очках с золотой оправой. Голос у него был писклявый, будто он не казнь объявляет, а экзамен принимает.

Нас подняли по шатким ступеням. Сергей шёл первым, крестьянин за ним — его трясло так, что звенела цепь. Дворянин поднялся спокойно, даже поправил рубаху. Я замыкал строй.

Палач накинул петли. Пристав развернул бумагу, начал читать приговор. Сергей обернулся к дворянину, шепнул зло, сквозь зубы:

— Где твои друзья, Пожарский? Которые площадь окружали?

Он не ответил, смотря вперёд, на пустую площадь. Глаза его сузились, лицо застыло. Он вдруг обмяк — слегка, на полпальца, но я понял, что помощи не будет.

Сами собой пришли слова молитвы. Не знаю почему — я никогда не верил в то, что они работают, но сейчас губы зашевелились сами. В голове всплыл бабушкин голос. Она сидела у окна, перебирала спицы, губы шевелились. «Шма, Исраэль…».

Я прошептал эти слова, от начала до конца. Без надежды, без веры, что это сработает, но это было единственным, что я мог сделать.

Пространство перед виселицей взорвалось. Не звуком — воздухом. Он втянулся в точку, как вода в водоворот, а потом рванулся наружу. В воздухе открылся мерцающий разлом. Края его подрагивали, как волны на водной глади.

Из разлома выпрыгнуло нечто. У него две руки и две ноги — как у карикатуры на человека. Кожа тёмная, гладкая, как у младенца, но перекрученная мышцами, как у качка. Головы нет, вместо неё — бутон, тёмно-серый, с прожилками. Бутон раскрылся, как цветок с четырьмя лепестками, и на каждом — сплошной ряд игл. Тварь припала к земле, зашипела и кинулась на солдат.

Вторая тварь вывалилась следом — такая же, только крупнее. И ещё одна. И ещё.

Солдаты закричали. Кто-то выстрелил — пули вошли в тварь, но та не упала, только дёрнулась, брызгая сукровицей. Первая схватила унтера за голову. Лепестки сомкнулись, и голова исчезла в глотке. Тело осело.

— Снимай петли! — крикнул я, сбрасывая кандалы.

Сам уже срывал верёвку с шеи. Подбежал к дворянину, дёрнул узел — он не поддавался. Тот сам схватился за верёвку, потянул вниз. Я помог ему снять оковы, обернулся к остальным, но мастеровой и крестьянин уже сбежали по лестнице, не дожидаясь помощи, сбили с ног одного солдата. Я подхватил трёхлинейку убитого.

— За мной! — крикнул я дворянину.

Он кивнул, не побежал — пошёл быстрым шагом, пригнувшись. Вокруг твари рвали солдат, солдаты стреляли в тварей. Пули свистели над головой. Мы свернули за угол ближайшего дома, оставив позади крики и чавкающие звуки.

В переулке было темно, висел запах мочи. Ноги несли сами, сердце колотилось где-то в горле. Напарник бежал рядом, тяжело дыша.

— Кто ты? — выдохнул он на бегу.

— Не знаю, — ответил я прямо. — Ещё не понял.

Позади грохнул взрыв — у солдат были гранаты? Плевать. Главное сейчас — оказаться подальше от этого места. Впереди — лабиринт дворов, надо затеряться, пока не подоспела полиция.

В ушах всё ещё звучал бабушкин голос и слова её молитвы.